Таинственный пленник на день рождения

Брам учит меня гасить плетью свечи.

Он ставит пять свечей на бортик фонтана во дворе и отходит в сторону. На третий день я гашу три из пяти. На пятый гашу все пять, а заодно сбиваю с бортика кувшин и чепец с головы Агны, которая в эту минуту несёт через двор бельё.

— Госпожа в прекрасной форме, — говорит Агна и подбирает чепец.

— Кисть, — говорит Брам. На языке Брама это значит «молодец».

За неделю он произносит при мне слов двадцать, и половина из них «кисть». В последний день все пять свечей гаснут разом, а кувшин остаётся стоять на бортике. Брам долго смотрит на дымящиеся фитили и произносит самую длинную фразу, какую я от него слышала:

— Госпожа бьёт хорошо. Пусть Госпожа бьёт свечи.

Я обещаю.

Искусству любви Ноэль учит меня в музыкальной гостиной, с закрытыми глазами. А я почему-то всё время думаю только о Корвине и злюсь на себя за это.

Читать Ноэлю запрещено, и сорок ступеней наслаждения из школьного трактата он знает наизусть. Он перечисляет их нараспев, голосом отличника у доски. Я записываю.

— Пятая ступень, «Запястье». Мужчина берёт руку Госпожи и целует её с внутренней стороны, там, где бьётся жилка. Потом ведёт губами выше, к сгибу локтя, и останавливается, только если Госпожа отнимет руку.

Я пишу «запястье».

Корвин у меня в голове убирает руки из-за спины, берёт мою ладонь и поворачивает её кверху. Губы у него горячие.

На пятой ступени у меня начинают гореть уши.

Шестая ступень про шею, седьмая про ключицы, восьмая про плечи. Корвин проходит их все по порядку, и за каждую я ставлю ему пятёрку. Жаль, что только у меня в голове.

— Девятая ступень, «Шнуровка». Мужчина встаёт у Госпожи за спиной и распускает на ней платье, по одной петле. После каждой петли он целует открывшуюся кожу и спускается ниже, вдоль спины. — Ноэль поднимается с кресла. — Госпожа позволит показать? Трактат говорит, руками запоминается лучше.

Я киваю. «Руками запоминается лучше» я сама повторяю на каждом уроке.

Ноэль обходит моё кресло с закрытыми глазами и встаёт у меня за спиной. Его пальцы находят верхнюю петлю шнуровки и тянут за кончик шнура. Петля ослабевает.

— Одна, — считает Ноэль вслух.

Я закрываю глаза. Пальцы воображаемого Корвина ложатся мне на затылок, туда, где он уже трогал меня. Петля. Поцелуй. Ещё петля. Его губы идут вниз между лопаток, и я забываю дышать.

Открываю глаза оттого, что чувствую чей-то взгляд. За колонной у двери стоит настоящий Корвин. Руки заложены за спину, камень в ошейнике белый, и смотрит он прямо на меня. На мои красные щёки, на руки Ноэля у меня на спине. Взгляд у него горит, и горит недобро.

От этого взгляда мне становится ещё жарче.

— Пять, — говорит Ноэль.

Я моргаю. За колонной пусто.

На девятой я прошу открыть окно. Ноэль отпускает шнур и идёт к окну с закрытыми глазами, задвижку он находит на ощупь. Потом затягивает шнуровку.

С улицы тянет холодом. Помогает это ненадолго.

— Одиннадцатая ступень, «Колени». Мужчина опускается перед Госпожой на колени и поднимает край её платья. Целует одно колено, потом другое. Потом выше, с внутренней стороны, и с каждым поцелуем всё медленнее.

Корвин уже стоял передо мной на коленях. Я помню его дыхание у себя на животе сквозь ткань.

— Госпожа сидит красная, — говорит Ноэль.

— Здесь жарко.

— Двенадцатая ступень так и называется. «Жар». — Ноэль сияет. — Госпожа всё схватывает с первого раза!

Я смотрю в свои записи. На полях у меня три восклицательных знака, одно сердечко и буква «К». Сердечко я зачёркиваю. Букву «К» — дважды.

— Ноэль, а какая ступень нравится вам?

Он моргает.

— Мне, Госпожа?

— Вам.

Ноэль открывает рот и закрывает его. Пальцы у него находят на подлокотнике бахрому и начинают заплетать её в косичку.

— Ступени придуманы для Госпожи, — говорит он наконец. — Тринадцатая называется «Ожидание». Рассказать?

Он рассказывает про ожидание и всё это время смотрит в окно. Я слушаю вполуха и смотрю на колонну у двери.

***

Хорошие манеры я преподаю в библиотеке, при закрытых ставнях.

Букварь я склеила сама из бумаги для писем. На каждой странице буква, а рядом рисунок: луна, дом, хлеб, рыба. Рыбу Тиан сначала принимает за башмак.

Пальцы у Тиана в чернилах. Днём он пробовал повторить букву на клочке бумаги, а клочок потом сжёг в кухонной печи.

— Здесь за грамоту рубят руку, — шепчет он. — Ту, которой...

— Я знаю.

— Тогда зачем, Госпожа?

Я пододвигаю к нему страницу с хлебом.

— Затем, что я за вас поручилась. Если кто-то узнает, отвечать буду я.

Тиан ведёт пальцем под буквами, и губы у него шевелятся.

— Х... хл... хлеб.

Он поднимает глаза, впервые за вечер, и в них изумление, которого он сам пугается.

— Здесь написано «хлеб», — говорит он.

— Здесь написано «хлеб».

За дверью тихо звякает струна. Я выглядываю в коридор. Ноэль сидит на полу у стены, с лютней на коленях, и подкручивает колок. Губы у него шевелятся.

— Ноэль?

— Колок разболтался, Госпожа. — Он крутит колок с удвоенным усердием.

Я возвращаюсь к Тиану и оставляю дверь приоткрытой.

В середине недели я раздаю всем пятерым по листу бумаги.

— Домашнее задание. Напишите, чего хотите вы.

— Писать в этом доме умеет только Госпожа, — говорит Корвин.

И опять этот пристальный взгляд.

— Тогда нарисуйте. Или спойте Ноэлю. Сдать через три дня.

Сайлас складывает свой лист вчетверо и убирает в сумку, к склянкам.

Урок ядов Сайлас ведёт у себя, в лазарете под лестницей. Под потолком сохнут пучки трав, на полках стоят банки, и между ними лежит кошачий череп. Сайлас ставит передо мной три флакона и открывает первый.

— Помните, как матушка учила вас различать яды? — спрашивает он. — Три капли на кружевной платок, в оранжерее под южной стеной.

Я наклоняюсь к флакону. Пахнет миндалём.

— Помню, — говорю я.

Сайлас закупоривает флакон.

— Оранжерея у леди Вейр-старшей была одна, и росли в ней лимоны. Яды леди считала делом лекарей. Ядам вас учил я, пять лет назад. На втором уроке вы швырнули в меня банкой с беленой, потому что я поправил вас при гостье.

Банка с беленой стоит на полке рядом с черепом. На крышке у неё вмятина.

Сайлас садится на край стола и покачивает ногой.

— Вы путаете белену с беладонной, — говорит он. — Вы говорите Агне «спасибо». А позавчера вы перешагнули через Брама и извинились.

Я смотрю на банку с вмятиной, потом на Сайласа.

— Это всё после болезни, вы же знаете, — говорю я.

Нога Сайласа замирает.

— За грамоту мне отрубят руку, — говорит он тихо.

— А меня сожгут. Выходит, я рискую больше.

Он смотрит на меня долго. Потом достаёт из сумки сложенный вчетверо лист и кладёт его передо мной.

— Кто вы такая, мне безразлично. Вы первая спросили, чего хочу я.

Лист исписан ровным почерком, без единой помарки. «Академия лекарей в Тарне. Мужчин туда берут, если за них поручится Дом».

Почерк у него лучше моего.

Сайлас наклоняется ко мне через стол.

— Ну вот. Наконец-то мы с вами наедине по-настоящему. Если Госпоже понадобятся мои услуги, как раньше, я готов. В любой момент.

Я смотрю на банку с вмятиной.

— Как раньше — это банкой в голову?

— Это по вторникам. По четвергам Госпожа была добрее.

— Тогда впишу вас в расписание, — говорю я. — На четверг, пятой строкой. «Услуги. Ведёт Сайлас».

Сайлас смеётся, впервые за весь урок.

Следующий урок Корвин назначает в моей спальне, после заката.

— Рука Госпожи, — говорит он и закрывает за собой дверь. — Днём Госпоже хватает голоса. Ночью ей нужна рука.

Он встаёт посреди комнаты и закладывает руки за спину. За ним на стене висит зеркало.

— Возьмите меня за ошейник.

Я берусь за край двумя пальцами.

— Всей рукой. Иссара держала всей рукой.

Я просовываю пальцы под ошейник. Кожа у него на шее горячая. Под моими костяшками бьётся жилка.

— Теперь к себе.

Я тяну вниз. Корвин наклоняется ровно настолько, насколько я тяну. Его лицо оказывается напротив моего, и я чувствую его дыхание у себя на губах. Он сглатывает, и я чувствую это пальцами.

— Приказ, — говорит он.

Голос у него садится на середине слова.

Приказ я забываю. Помню одно: прикажу — и он меня поцелует. Ошейник у меня в руке, и до конца жизни я буду гадать, хотел ли он сам. Поэтому я смотрю ему в глаза и думаю про педсовет. Глупые мысли.

— Вы смотрите мне на губы, Госпожа.

— Смотрю, куда хочу.

Корвин замирает. Потом левый уголок рта у него дёргается.

— Вот. Этим голосом. И с приказом.

Я отпускаю ошейник и протягиваю ему руку.

— Руку.

Одно слово и один раз.

Корвин берёт мою ладонь и поворачивает её кверху. Целует с внутренней стороны, там, где бьётся жилка. Губы у него горячие. Пятая ступень, «Запястье». Дальше, по Ноэлю, мужчина ведёт губами к сгибу локтя и останавливается, только если Госпожа отнимет руку.

Корвин ведёт губами к сгибу локтя. Медленно.

Руку я оставляю ему.

У сгиба локтя Корвин останавливается сам. Выпрямляется и отпускает мою руку так резко, что она падает.

— Плохо.

Двойку мне в последний раз ставили в седьмом классе.

— Что плохо?

— Вы дрожите.

— Здесь холодно.

Корвин смотрит на камин. Агна растопила его ещё днём.

— Это Ноэль вас научил? — спрашивает он. — Стоять и ждать, пока мужчина дойдёт до локтя?

— Ноэль читал мне трактат.

— Читал. — Корвин отходит к зеркалу. — А потом показывал девятую ступень. Петли считал до пяти.

— Вы подсматривали.

— Я смотрю за домом. Это моя работа.

Он стоит ко мне спиной. Руки у него по-прежнему за спиной, пальцы стиснуты в кулаки, костяшки побелели. В зеркале я вижу его лицо. Глаза он закрыл. Злится. На Ноэля или на меня, по зеркалу понять трудно.

— Слушайте. — Корвин поворачивается. — Ноэль, Сайлас, Тиан. Держите их от себя на вытянутую руку. Шнуровку вам затягивает Агна. Руку для поцелуя даёте в перчатке и сразу забираете. Сайласу — в двух перчатках.

— Это тоже урок?

— Это правило. Пока я не разберусь, кто в этом доме чего хочет, близко к вам подходит только...

Он замолкает.

— Только кто?

— Агна, — говорит Корвин.

— А вы?

— И я. — Он возвращается и встаёт передо мной. — Последнее. Прикажите.

— На колени.

Он опускается на колени. Его лицо теперь у моего пояса.

— Иссара клала рабу руку на затылок, — говорит он снизу. — Так Госпожа говорит: мой.

Я кладу ладонь ему на затылок, под волосы, туда, где он трогал меня. Волосы у него тёплые. Корвин выдыхает и на один вдох упирается лбом мне в живот, сквозь ткань. Я запускаю пальцы ему в волосы. Одиннадцатая ступень, «Колени». Если он сейчас поднимет край моего платья, я разрешу.

Руки он держит за спиной.

— Мой, — говорю я голосом Иссары.

Корвин поднимается одним движением, и моя рука соскальзывает с его затылка.

— Слишком долго, — говорит он. Голос у него хриплый. — Иссара держала руку три вдоха.

— А я сколько?

— Долго.

Он идёт к двери и останавливается, взявшись за ручку.

— И в библиотеке откройте ставни.

— Ставни останутся закрытыми.

— Тогда дверь.

— Дверь я и так оставляю открытой.

Корвин смотрит на меня долго. Потом выходит.

Я сажусь на кровать. Ладонь у меня пахнет его волосами.

Через три дня в библиотеке все сдают задания.

Брам приносит рисунок первым. На листе котёл, над котлом пар, а рядом ряд горшков, и на каждом кружок другого цвета.

— Это пряности, Госпожа, — объясняет Ноэль из-за его плеча. — Брам хочет на пряный рынок. И сам что-нибудь выбрать.

Брам краснеет до самой макушки.

— Будет вам рынок, Брам, — говорю я.

Тиан протягивает свой лист двумя руками. Посередине стоит одно слово, зачёркнутое так густо, что перо прорвало бумагу.

— Я ошибся, Госпожа, — говорит он в пол.

Я разглаживаю лист ладонью. Под чернилами угадываются буквы. «Хочу вас и халвы».

Ноэль кладёт свой лист на стол и сразу отходит к стене.

Буквы на его листе кривые, одна стоит задом наперёд. Чернила он брал из моей чернильницы, этот цвет я узнаю. «Чтобы вы меня выбрали».

— Кто вас научил, Ноэль?

— Вы, Госпожа. Вы учили Тиана. — Он улыбается и разглядывает свои ладони. — А я сидел за дверью. У меня хорошая память на звук.

Корвин сдаёт лист последним. Он кладёт его передо мной лицом вниз и остаётся стоять у стола.

Я переворачиваю лист. Обе стороны чистые.

— Вы сдаёте чистый лист, Корвин?

— Моё желание, Госпожа, скрыть свои желания в секрете.

Сайлас за моей спиной хмыкает.

В дверь стучат. Агна входит с подносом, на подносе конверт. На печати две луны, большая и малая, а над ними корона.

— Из дворца, Госпожа.

Я ломаю печать. Буквы на приглашении золотые, с завитками. «Великая Мать Сейрен ждёт леди Иссару Вейр на Балу Матерей через три дня, в час второй луны. Мужчин Дома взять в свиту для развлечений».

— На Балу Матерей в этом году будут северные послы, — говорит Агна. — В Ночь Двух Лун Великая Мать подписывает с ними мир.

Корвин берёт со стола свой чистый лист и медленно сминает его в кулаке.

Глава 7. Бал Матерей

Брам уходит на рынок в день бала, на рассвете. Корзину он берет самую большую, какая нашлась на кухне, и держит её обеими руками у груди.

Кошелёк я собрала ему сама: горсть серебра, три золотых и записку для торговцев, прочесть которую Браму запрещено. «Подателю продать всё, что он выберет. Леди Иссара Вейр».

— Возвращайтесь поскорей, — говорю я. — Ужинайте без нас. Мы будем во дворце.

Выбирать Браму предстоит впервые в жизни. Он переступает с ноги на ногу, и корзина у него в руках скрипит.

— Госпожа, — Агна выходит на крыльцо, вытирая руки передником. — А знак Дома...

— Госпожа! — По лестнице сбегает Ноэль, на нём две рубашки сразу, белая поверх золотой. — Какую, Госпожа? Мальчики Дома Илес всегда в белом, а мне белое...

Пока я выбираю между белой и золотой, Брам выходит за ворота. Тиан провожает его до калитки и возвращается в дом, обходя крыльцо стороной.

— Золотую, — решаю я. — Агна, вы что-то хотели?

Агна смотрит на ворота, за которыми скрылся Брам. Потом машет рукой.

— Пустое, Госпожа.

Она уходит в дом, и ключи на поясе у неё звякают громче обычного.

Дворец Великой Матери стоит на холме, и к нему ведёт лестница в двести ступеней. Дамы поднимаются по ней в паланкинах, паланкины несут мужчины.

Мой паланкин несут Корвин, Ноэль, Сайлас и Тиан. Сколько весит Иссара, я узнаю по дыханию Тиана на сотой ступени. На сто пятидесятой я шёпотом прошу прощения. Корвин шёпотом велит мне замолчать.

Зал Матерей круглый, и под куполом у него нарисованы две луны, большая и малая. Двенадцать юношей Дома Илес стоят вдоль стены в белом, и от их ошейников к поясу хозяйки тянутся серебряные цепочки. У леди из Дома Тарн раб выкрашен золотой краской с головы до пят и стоит у её кресла с закрытыми глазами.

Я впервые в жизни попала на бал, и на этом балу хвастают рабами.

Хозяйка бала, леди Оделия Сарн, открывает вечер песней. Она круглая, в розовом, с перьями в волосах, и поёт она крайне фальшиво. Дамы слушают с улыбками. В дальнем конце зала, в кресле с высокой спинкой, Великая Мать Сейрен разглядывает купол.

— Леди Оделия поёт на этом балу сорок лет, — шепчет Корвин мне в волосы и оттого по коже у меня бегут мурашки. — Хлопают ей до последнего звука.

Я хлопаю до последнего звука. Оделия раскланивается, перья у неё на голове качаются, и тут она замечает Ноэля.

— Леди Иссара! Говорят, ваш певчий ещё и танцует. Пусть станцует нам.

Ноэль за моим плечом замирает. Я оборачиваюсь. Он уже привстал на носки и ждёт.

— Танцуйте, Ноэль, — говорю я.

Он выходит на середину зала, сбрасывает туфли и кивает флейтисту. Флейта начинает тихо, и сперва Ноэль просто идёт по кругу, босиком, по мраморным плитам. Потом флейта ускоряется, и золотая рубашка блестит у него на плечах при каждом повороте.

Я видела его с лютней у своей кровати. Видела перед Агной с узелком в руках. Видела на полу за дверью библиотеки. Танцующим я вижу его впервые, и весь зал смотрит на него вместе со мной. Мне хочется встать и закрыть его от этого зала своим плащом. Ну разве можно глазеть на человека как в зоопарке?

Флейта смолкает. Ноэль замирает на одном колене, с поднятой рукой, и зал хлопает. Оделия хлопает громче всех.

— Прелестно, — говорит она. — Одолжите мне его на ночь, леди Иссара. К завтраку я его верну. Почти целым.

Дамы смеются. Ноэль стоит на одном колене посреди зала, и улыбка у него держится, а глаза он опускает в пол.

Я поднимаюсь из кресла.

— Охотно бы, леди Оделия, — говорю я тихо, и зал замолкает, чтобы расслышать. — Только Ноэль — тонкая натура. И спать может только дома. Уж простите.

Первой фыркает девушка из Дома Илес, и через мгновение смеётся весь зал. Перья у Оделии дрожат. Великая Мать в дальнем кресле переводит взгляд с купола на меня.

Ноэль поднимается с колена. Он стоит посреди зала босиком и сияет, и дамы оборачиваются на него второй раз.

Леди Сильвия подходит ко мне, когда начинают разносить вино.

Она рыжая, в изумрудном платье, и на каждом пальце у неё по кольцу. На меня она смотрит одно мгновение, а всё остальное время смотрит на Корвина.

— Вы позволите, леди Иссара?

Позволения она ждёт ровно один вдох. Потом кладёт ладонь Корвину на грудь. Пальцы скользят вверх, к вороту, и отводят ткань в сторону, туда, где под ключицей темнеет руна из трёх ломаных линий. Корвин стоит смирно. Камень в его ошейнике белый, и только на скуле у него ходит желвак.

Я смотрю на её пальцы на его груди, и мне хочется сломать их по одному. Мысль приходит из памяти Иссары. Или из моей. Сейчас я их путаю.

— Семь лет вы его ломаете, — говорит Сильвия, — а он всё так же держит спину прямо. Признайте, леди Иссара, он вам не по зубам. Я дам три тысячи.

Где-то я такое уже слышала.

Три тысячи. Почти две недели назад на моей террасе Ровена остановилась на двух.

Я беру Сильвию за запястье двумя пальцами и снимаю её руку с груди Корвина.

— Красивая фраза, леди Сильвия. Моя сестра говорила мне её слово в слово. — Я отпускаю её запястье. — Многие желают получить Корвина. Но он не продаётся.

Щёки у неё идут красными пятнами, и она уходит, шурша юбками.

У колонны в другом конце зала стоит Ровена в чёрном с серебром. Она поднимает бокал и пьёт за моё здоровье.

— Имение у Сильвии заложено за долги, — говорит Корвин вполголоса. — Три тысячи за неё платит кто-то другой.

Конечно, это Ровена.

— Зачем она трогала руну?

— Дамы любят трогать чужое.

Он поправляет ворот и застёгивает рубашку до самого ошейника.

У дверей бьёт гонг.

Северных послов трое. Они высокие, в плащах с серым мехом, косы у них заплетены за спиной. Это единственные мужчины в зале с голыми шеями.

Впереди идёт старик. Коса у него белая, до пояса, через бровь тянется шрам, и опирается он на посох с костяным навершием. Послы идут через весь зал к Великой Матери, и путь их лежит мимо меня.

Старик смотрит на мужчин в ошейниках вдоль стен, на каждого по очереди.

Возле меня он останавливается.

Он смотрит на Корвина: на лицо, на ошейник и снова на лицо. Потом произносит одно слово, низко, на языке, где все звуки твёрдые.

Пальцы Корвина у меня на локте сжимаются так, что завтра там будут синяки.

Старик идёт дальше, к Великой Матери, ровным шагом.

— Что он сказал? — спрашиваю я. — И… мне больно, Корвин.

— Что в зале душно.

Корвин отпускает мою руку. И он точно врёт.

Меня зовут к Великой Матери, когда флейта заводит третий танец.

Сейрен совсем старая. Волосы у неё белые и острижены коротко, по-солдатски, а на коленях лежит трость с серебряной луной вместо набалдашника. Я кланяюсь до самого пола, и спина Иссары гнётся сама. Корвин и остальные опускаются на колени у меня за спиной.

— Леди Иссара. — Голос у Сейрен сухой. — Как вам вечер?

— Прекрасно, Великая Мать.

Она постукивает пальцем по трости.

— Я помню вас девочкой. Вы кусались.

— С тех пор я выросла.

— Да.

За моей спиной Корвин задерживает дыхание.

— Ваша сестра пишет мне третье письмо за месяц, — говорит Сейрен. — По её словам, мир с Севером разорит Империю. Что скажет младшая сестра?

— Моя сестра хорошо считает деньги, Великая Мать, — говорю я. — Не уверена, что она разбирается в политике.

Сейрен смеётся коротко, и дамы у её кресла смеются следом, на вдох позже.

— Вы изменились, леди Иссара.

Пальцы у меня холодеют.

— Я болела, Великая Мать.

— Болейте чаще. — Она поднимает трость и указывает ею на дверь. — В Ночь Двух Лун приходите к Колодцу пораньше. Мне там понадобится кто-нибудь, кто мне симпатичен.

Домой мы едем далеко за полночь.

Ноэль, Сайлас и Тиан сидят на козлах рядом с кучером. Корвин едет в карете — напротив меня, у ног своей Госпожи.

— Сядьте на скамью, Корвин.

Он поднимается и садится напротив.

Фонарь под потолком раскачивается в такт движению кареты. Золотистый свет скользит по его лицу, то выхватывая резкую линию скулы, то пряча её в тени.

— Ровена предлагает за вас три тысячи. Почему вы стоите так дорого, Корвин?

— Спросите леди Ровену.

Уголок его губ дрогнул.

— Но я спрашиваю вас.

Он не отвечает сразу. Смотрит в окно, где за стеклом проплывают тёмные улицы, редкие огни, закрытые ставни.

Потом переводит взгляд на меня.

— Почему вы не позволили леди Сильвии прикоснуться ко мне?

Щёки предательски вспыхивают.

— Потому что вы принадлежите мне.

Именно так должна была ответить Иссара.

Корвин усмехается.

Медленно наклоняется вперёд, упираясь локтями в колени. Между нами остаётся всего одна ладонь.

Слишком мало для приличий.

Слишком много, чтобы сделать вид, будто ничего не происходит.

— Семь лет я смотрел на это лицо, — произносит он тихо. — И только недавно впервые захотел к нему прикоснуться.

У меня перехватывает дыхание.

Он поднимает руку.

Пальцы замирают возле моей щеки, не касаясь её. Так близко, что я чувствую тепло его ладони.

Я не отстраняюсь.

— Почему? — спрашиваю едва слышно.

Корвин касается моей щеки.

Его ладонь шершавая, тёплая. От неожиданности я закрываю глаза и сама чуть поворачиваю голову, принимая прикосновение.

Знаю, что не должна. Но ничего не могу с собой поделать.

Его пальцы медленно скользят по моей коже.

Я открываю глаза.

Он уже совсем близко.

Ещё немного — и между нами не останется даже этой последней грани.

Я чувствую его дыхание на губах.

Корвин смотрит мне в глаза.

Я замираю.

Карета дёргается и резко останавливается.

— Приехали, Госпожа! — доносится снаружи голос Ноэля.

Мы отстраняемся.

Слишком поздно, чтобы сделать вид, будто ничего не произошло.

Агна встречает нас у ворот с лампой. Лицо у неё серое.

Я поднимаюсь по лестнице, прохожу галерею с картинами и останавливаюсь у своей спальни.

Поперёк порога лежит покрывало, сложенное вчетверо. Каждое утро Брам складывает его именно так. Каждую ночь разворачивает и ложится.

— Брам ушёл утром на рынок, Госпожа, — говорит Агна у меня за спиной. — и пока не вернулся.

Мне становится не по себе.

Глава 8. Яма

Агна ставит лампу на пол. Потом снимает с пояса связку, перебирает ключи и отцепляет от кольца бронзовую бляху на цепочке.

— Знак Дома, Госпожа. Мужчина, которого Дом выпускает за ворота одного, носит его на шее поверх ошейника. Я думала, вы отдали его Браму.

Становится тревожно.

— Что бывает с мужчиной без знака? — спрашиваю я.

— Его забирает первая же стража. — Корвин стоит у меня за спиной. — Мужчина без знака и без Госпожи достаётся любой женщине, которая его поймает. Сильных ловят для Ямы.

— Какой ещё ямы?

— Арены у южных ворот. Она через стену от пряного рынка.

Брам хотел на пряный рынок. А я ничего не знала про этот знак.

— У него с собой кошелёк, — говорю я. — И моя записка.

— Золото у раба без знака стража называет кражей. — Корвин забирает у меня покрывало и складывает его вчетверо, по сгибам Брама. — А записку Госпожи, которая отпустила раба одного, стража продаст той, кто больше заплатит.

Внизу Тиан отпускает перила и уходит в тёмный коридор.

Агна уносит лампу. Я сажусь на порог собственной спальни и прислоняюсь к косяку. Порог у Иссары жёсткий. И почему Брам не жаловался.

— Идите спать, Госпожа, — говорит Корвин.