Психолог для Ангелов

Эль Вейн

Психолог для Ангелов

Психолог для Ангелов

Потрясающие

Знаете ли вы о той самой притче об Ангеле с блокнотом, которую часто транслируют психологи, когда их клиенту нужно понять суть происходящего? Когда вы о чем-то думаете, позади вас стоит Ангел с блокнотом и записывает ваши желания. Да, именно так, ваши мысли – это ваши желания, именно поэтому не стоит думать о плохих событиях. Если среди ваших мыслей есть такие: «У меня никогда нет денег» или «Мой сын катится по наклонной» в утвердительной форме, знайте, Ангел уже записал их исполняет. Все именно так, как вы пожелали. Если же в вашем мыслительном рационе больше подобных мыслей: «Я богат» или «Моя семья любит меня», то это тоже принято к исполнению. Мы есть то, что мы думаем. Наше будущее определяется тем, что мы замыслили и тем, какие при этом картинки нарисовали.

Вселенная часто подбрасывает нам знаки, символы, события для того, чтобы мы менялись и меняли реальность вокруг себя, однако, погрязнув в пучине негативных преставлений, мы не замечаем спасательных путей и продолжаем загадывать «неправильные» желания. Хотя, кто сказал, что они «неправильные», если мы сами это все желаем. Для Ангела нет понятия «правильные» и «неправильные». Для него существует только желание, правильное по определению. Хотите? Получите! Будет дано по просьбе вашей.

Однажды Ангел приносит исписанный блокнотик в Душевную Канцелярию, где строгий небесный чиновник запускает в работу все причуды подопечного в работу. В точности, как написано. Однако, Ангелу даются инструкции о том, что же произойдет в итоге от исполненного желания Клиента, а тот начинает создавать структуру и верстать причинно-следственные связи для осуществления задуманного.

Парадокс всего действия состоит в том, что часто у Ангелов возникает внутренний конфликт интересов. С одной стороны, если Клиент замыслил себе дюжину проблем, Ангел обязан передать все в Канцелярию. Но его задача состоит еще и в том, чтобы Клиент проживал свою жизнь в более-менее отведенном ему диапазоне и не почил раньше времени на погосте. А Клиенты бывают очень искушенными в попытке себя уничтожить пораньше, облачая свои потребности в причудливые формы, несовместимые с их жизнью. Одни покупают мотоциклы, другие прыгают с «тарзанки», третьи идут на Эверест без акклиматизационной подготовки. Одним словом, творят форменную дичь без страха и упрека.

Ангелы в таких случаях работают буквально на износ, подставляя свои крылья на растерзание, а потом «зализывают раны» в просторах необъятной Душевной Канцелярии, где берут внеочередной отпуск дабы усмирить себя и успокоиться. Работать Ангелом не просто. На эти должности назначаются самые опытные Души. Часто некоторые родственники изъявляют желание охранять своего потомка, но так бывает не часто. После инструктажа, когда сердобольный родственник понимает всю суть мыслей и желаний, а также их исполнения, отказывается от роли, потому как душа болит за отпрыска. С течением жизни человека, Ангел может меняться. Точнее, когда аппетиты Клиента растут, ему в сопровождение дают более мудрую Душу, которая может анализировать и где нужно подстелить соломки.

Работа Ангелов выходит за грань любого понимания. Хитросплетения настройки мира под те или иные желания человека, это, скажу я вам, целая история! Подстроить, настроить, увезти, привезти, подтолкнуть, вытолкнуть – все эти глаголы лишь часть процесса. А встроить органично в жизнь не каждому Ангелу под силу. От неумелой работы Ангела среди людей потом появляются теории заговора о сбоях в матрице и рептилоидах, но это совсем другая тема. Мы, люди, живущие на Земле, привыкли объяснять все простым опытом, основанным на событиях прожитых лет, подслушанных или подсмотренных людских историй. Однако, мир совсем не такой, как нам кажется. Если мы чего-то не видим, это не значит, что этого не существует.

Ангелы – потрясающие сущности. Потрясают судьбы людей, складывая феноменальные обстоятельства. Но и вытрясают из людей все их желания и сопоставляют с возможностями. Потрясающие. Многие скептики сейчас скажут: «Где были ваши Ангелы, когда со мной случилась беда?» Потрясения в жизни могут быть как со знаком плюс, так и минус, как в математике. Но минус на минус всегда дает плюс, об этом тоже не стоит забывать. Ангелы с нами в то время, когда мы спим и бодрствуем, когда едим и смотрим кино, когда ругаемся и миримся, радуемся и печалимся. Они всегда и повсюду подле нас в своем сопровождении. И да, они тоже устают и хандрят. Их Души ранятся о нас и наши желания, в то время как расцветают от благодарности. Мир Ангела настолько же наполнен изобилием эмоций, насколько возможно это измерить. Мы, люди, привыкли все измерять. Время, скорость, длину, калории. А что, если предположить нечто совершенно бесконечное? Или бесконечно малое? Наше воображение не способно это представить, хотя квантовая физика подтверждает существование и этих величин. Ангелы могут управлять бесконечным спектром эмоций, разделяя полутона и смешивание тех или иных чувств. Например, когда человек на неприятность в сердцах произносит фразу: «Я так и знал!». Человек в это время испытывает сразу две яркие эмоции – гнев на ситуацию и радость от осознания своей правоты. Так и живем.

Неудивительно, что Душевная канцелярия задумывается о своих стражах желаний и предусматривает разные чистки и замеры состояния самих Ангелов. Поэтому было создано целое подразделение, которое занимается излечением раненных ангельских Душ. О нем и пойдет повествование в этой книге, поэтому устраивайтесь поудобнее, если хотите узнать что же мы, люди, делаем с нашими Ангелами и с чем им потом предстоит приходить к своим Душевным психологам за советом.

Первый прием

Итак, вы устроились поудобнее. Теперь можно и войти, потому что рассказывать о Душевной Канцелярии со стороны занятие неблагодарное: снаружи она выглядит как очень большой аэропорт, и этим, в общем-то, всё сказано.

Внутри светло, просторно и немного гулко, как бывает в местах, где люди (и не только люди) всё время куда-то спешат с чемоданами. Стеклянные галереи уходят вверх, эскалаторы шелестят, где-то за поворотом гудит кофейный автомат, выдающий, впрочем, не кофе, а воспоминания о нём, что для многих Душ оказывается полезнее. Над стойками регистрации висит табло, и если вы думаете, что на нём написано «рейс Москва — Анталья, выход 14», то вы сильно недооцениваете масштаб заведения. На табло другое: «Душа № 4 887 231, вылет по расписанию. Багаж: обида, вес не указан»; «Душа № 12 004 517, регистрация отложена по причине упрямства Клиента»; «Душа без номера, просьба подойти к стойке 3 и не привлекать внимания». Души стоят в очереди, переминаются, поправляют на плечах то, что у кого осталось: у одного чемодан с наклейками из всех городов, где он успел побывать, у другого узелок, у третьего и вовсе ничего, кроме самолюбия, которое в багаж не сдаётся и в ручную кладь не проходит.

Объявление над очередью звучит мягко, но так, что ослушаться невозможно: «Уважаемые Души, просьба не задерживаться в зоне выдачи. Всё, что вы не успели сказать, будет сказано за вас. Проверено». И все двигаются, потому что там, наверху, действительно многое сказано за нас, и сказано, надо признать, не всегда в нашу пользу.

В глубине, за стеклянными галереями и бесконечными коридорами с одинаковыми дверями, находятся кабинеты. Один из них занимает центр поддержки Ангелов, и там ведётся приём: не тот, на который приходят с жалобами на здоровье или на тёщу, а тот, на который приходят с тем, что осталось от ангельских потрепанных крыльев.

Дверь кабинета Михаила узнать нетрудно. Дерево дорогое, латунная табличка начищена до блеска, а на табличке выгравировано: «Душевный психолог. Приём по записи. Без записи — по совести». Приписка сделана не по регламенту, а самим Михаилом, и Рахиль, куратор и администратор смысла, уже три раза просила её убрать, потому что совесть в инструкции не предусмотрена и по форме не отчитывается. Михаил не убирал. Совесть, говорил он, тоже своего рода форма, просто заполняется сама и всегда не почерком исполнителя.

В кабинете всё так, как бывает в комнатах, куда заходят не для того, чтобы подписать бумагу. Монументальный шкаф из тех сортов дерева, которые на Земле уже не растут, а если и растут, то стоят дороже дома. Камин, в котором огонь держится ровно и не дымит, кожаные кресла с продавленными подлокотниками, пледы, свёрнутые так, что к ним хочется прилечь, а не просто взять. Старинный патефон, у которого игла помнит больше, чем иные хроники. И окно в пол, за которым демонстрируется природа: сегодня тихая аллея, мокрые после дождя листья, свет фонарей в лужах. Время суток за окном настраивается по запросу, но Михаил заказывал его редко и всегда выбирал вечер, потому что в вечере больше правды, чем в жарком утре. Кажется, что в этом кабинете всегда ночь. Ну и ковёр с длинным ворсом, по которому приятно пройтись босиком, если вам когда-нибудь выпадет случай снять обувь в небесной канцелярии, а такой случай, скажу я вам, выпадает не всем.

Сам Михаил сидел за столом, наклонившись к журналу приёма, и на носу у него были очки, а на плечах шерстяная кофта на пуговицах, из тех, что греют не потому, что тёплые, а потому, что в них уже кого-то любили. Проседь в волосах, спокойные руки, фарфоровая чашка на блюдце, поставленная на подставку, чтобы, не дай бог, не оставить на дереве следа. Из всех ангельских Душ он был самой мудрой, единственный, кому разрешался доступ к древней книге судеб, и потому он один мог подсмотреть за каждым, кто в эту минуту живёт на Земле, и узнать, что у человека на самом деле происходит внутри, пока тот сам рассказывает всем совсем другое.

Между нами говоря, это не такое уж преимущество, как кажется.

Чайник он ставил сам, потому что доверял процессу чая больше, чем процессу отчётности. Сегодня, впрочем, чайник остался холодным. Утром был первый приём, еще один день работы в новом качестве, и Михаил, при всей своей мудрости, при всей привычке к людям и к их неисчерпаемой способности удивлять, всё-таки волновался. Мудрость состоит не в отсутствии страха, а в привычке не показывать его тому, кто пришёл к тебе за помощью. Страх остаётся, просто сидит в кресле и молчит.

Он открыл журнал и прочёл строчку, вписанную аккуратным, слегка наклонённым почерком секретариата: «Серафим. Стажёр. Повод: подопечный игнорирует знаки. Срочность: паника». Ниже приписка, сделанная, судя по нажиму, второпях: «Пришёл сам, без записи. Просил принять немедленно. Сказал, что больше так не может, повторил это ещё два раза».

Михаил закрыл журнал, поправил очки и сказал: «Пусть заходит».

Дверь открылась почти сразу, будто за ней стояли и ждали, в кабинет вошёл молодой ангел. Такой красивый, что в этой комнате стало немного светлее. В комнатах, где Михаил принимал, лишнего света не хватало. Блондин, голубые глаза, широкая белоснежная улыбка, которая, впрочем, в этот раз не включалась, костюм с иголочки, будто он только что сошёл с витрины другого столетия, и вид человека, у которого рухнуло всё, включая те части, о существовании которых он сам не подозревал.

— Серафим, — сказал он с порога. — Но лучше Сима, потому что Серафим — это долго, а у меня, честно говоря, каждая минута на счету.

Он не сел в кресло, а сел на его край, так, будто кресло было чужим и, не дай бог, ещё обидится. На коленях у него лежали два блокнота, и он придерживал их обеими руками, как держат то, что в любой момент может улететь.

— У меня подопечный, — начал Сима и тут же поправился: — У меня Клиент. Я стажёр. Первый год. И у меня всё по инструкции, я проверял трижды, я даже конспект составил отдельный, у меня есть блокнот «Как надо» и блокнот «Как вышло», и вот в «Как вышло» пока что очень много пустых страниц, а в «Как надо» уже почти нет места, потому что там всё написано мелко и с двух сторон, но это не важно, важно другое.

— Дышите, — посоветовал Михаил.

— Я дышу. Я дышу, но у меня не работает.

— Что не работает?

— Всё, — сказал Сима с той простотой, с какой люди сообщают о конце мира, а потом уточняют: — Знаки. У меня есть список знаков первой необходимости. Падающая звезда. Радуга. Кошка перебежала дорогу. Это база, без этого никак, потому что человеку нужно понять, что он не один, и для этого существуют общепринятые символы, которые человек узнаёт без объяснений. И я их все выдал. Все три. В течение месяца. По графику, с интервалами, чтобы не перегружать.

Михаил молчал.

— Падающая звезда, — продолжал Сима, и голос у него делался всё тоньше. — Он в тот вечер смотрел в телефон. В телефон! Над ним небо падало, а он смотрел, как кто-то выложил фотографию своего ужина. Радуга. Радуга была идеальная, по всем правилам, с полным спектром, я сам её выстраивал четыре часа. Он в это время был в подземном переходе и покупал зарядку для телефона. Зарядку! Кошка, — тут Сима выдохнул, — кошка перебежала ему дорогу. Я лично её уговаривал, между прочим, она вообще-то не хотела, у неё были свои планы. Он перешагнул и пошёл дальше. И даже не заметил, что она чёрная. Он вообще не различает, какая кошка какого цвета, для него все кошки одинаковые.

— А зачем вы выдавали кошку? — спросил Михаил.

Сима поднял на него глаза, и в них было столько искреннего непонимания, что Михаилу на секунду стало жаль весь небесный регламент вместе с приложениями.

— Как зачем? Для знака. Чтобы он понял.

Михаил снял очки, протёр их рукавом кофты, водрузил обратно. В кабинете стало тихо, только патефон в углу доживал пластинку, да за окном в луже у фонаря кто-то из демонстрационной природы аккуратно уронил каплю.

— Расскажите мне про него, — попросил Михаил. — Только не про знаки. Про человека.

— Про человека... — Сима задумался так, будто ему предложили сдать экзамен по предмету, который он никогда не учил. — Ну, у него всё по желаниям сходится. Я всё записываю, у меня за год ни одного пропуска. Он желает много, но однообразно: чтобы отпустило, чтобы получилось, чтобы хватило. Я передаю в Канцелярию, ему исполняют в точности, как задумано, а он потом удивляется. Вот тут-то мне и надо было его поймать, да? На этом месте? Это же идеальный момент для знака, я и дождь устроил.

— Дождь?

— Лёгкий. Специально под момент осознания. Чтобы он вышел, поднял лицо, и тут как бы свыше, и он бы понял. — Сима замолчал, потом добавил совсем тихо: — Он расстроился, что промок. И купил зонт.

Михаил впервые за приём улыбнулся, и улыбка у него была не утешительная, а какая-то очень человеческая, из тех, что появляются на лице, когда человек вспоминает себя молодым и глупым и почему-то радуется этому.

— Зонт, — повторил он. — Надо же.

— Это провал, — сказал Сима. — Я вписал в «Как вышло»: «Дождь — ноль. Зонт куплен. Осознания не последовало». И подчеркнул. Я, наверное, не гожусь. Мне ведь говорили, что стажёров с такой внешностью особенно любят ведьмы, а я думал, что это шутка. Это не шутка, но это единственное, что у меня хорошо получается. А служение у меня не получается.

Он замолчал, и в этом молчании было столько честного ужаса, сколько бывает только у очень молодых, которым впервые сказали, что мир не отвечает по инструкции.

Михаил смотрел на него долго, потом поднялся, подошёл к шкафу и достал книгу. Тяжёлую, с потёртыми углами, с застёжкой, которую он открыл без нажима, легко, как открывают дверь собственного дома. Древняя книга судеб не любила, когда её читали для отчёта, и открывалась не каждому, но Михаилу она открывалась так же охотно, как открывается ладонь.

Страницы в ней были не совсем страницы. Если смотреть искоса, они оставались бумагой, плотной, желтоватой, с пятнами от времени; если смотреть прямо, в них шла жизнь. Не текст, не отчёт по форме, а жизнь, в которую можно заглянуть и увидеть, как человек в эту минуту ставит чайник, снимает ботинки, гладит кота, о котором весь день не вспоминал, и кот делает вид, что ему всё равно.

— Вот он, — сказал Михаил. — Ваш.

Сима подался вперёд и увидел маленькую прихожую, полку с ключами, зеркало, свет из кухни. Его Клиент стоял у двери, в мокром пальто, и пытался поставить в угол то, за что заплатил деньги.

— Зонт, — сказал Сима упавшим голосом.

— Зонт, — согласился Михаил. — Вы, кажется, записали: «Осознания не последовало».

— Не последовало.

— Не последовало, — Михаил перевернул страницу, и страница послушно перевернулась, как будто ждала этого. — А теперь смотрите не на зонт. Смотрите на него.

Человек в прихожей поставил зонт, снял пальто, повесил его и не пошёл сразу на кухню, а постоял. Просто постоял в темноте, в мокрых ботинках, и было видно, как он слушает, что за окном. Дождь шёл ровно, негромко, по-осеннему, и в этом звуке для него вдруг оказалось столько всего, чего он год не слышал: как мать встречала его у школы и держала зонт так, чтобы вода стекала с него, а не с сына; как она потом ворчала, что он опять промочил ноги; как она умерла в феврале, и он не успел, и уже никогда не успеет. Он не заплакал. Он просто достал телефон и позвонил сестре, с которой не разговаривал полтора года, и сказал: «Привет. Ты как?»

— Ой, — сказал Сима.

— Вот именно.

— Но это же не по инструкции.

Михаил закрыл книгу и вернул её на место, и застёжка щёлкнула так, будто кто-то поставил точку в конце очень длинного предложения.

— Инструкция, — сказал он, усаживаясь обратно в кресло, — это способ не забыть, что вы делаете. Это не то же самое, что смысл того, что вы делаете. Вы хотели, чтобы он поднял голову и заметил. А он опустил голову, купил зонт и вспомнил мать. Вы считаете это провалом. Я считаю, что в этот вечер рядом с ним кто-то был.

— Кто-то был, — повторил Сима. — Но он же меня не заметил.

— А вы хотели, чтобы вас заметили?

Сима открыл рот, чтобы ответить, и закрыл. В «Как надо», если честно, было написано многое, но такого пункта в нём не было.

— Знак, — продолжал Михаил, — это не событие. Это то, что человек в нём увидел. Вы можете разложить на небе полный спектр, и человек пройдёт под ним в подземном переходе, потому что у него умер телефон и весь мир сузился до зарядки за четыреста рублей. А можете устроить лёгкий дождь, и человек промокнет, купит зонт, постоит в прихожей и позвонит сестре. Что из этого знак?

— Дождь, — сказал Сима тихо.

— Дождь, — кивнул Михаил. — Только не тот, который свыше, а тот, который в человеке. И заметьте: он вам ничего не должен. Он вообще не обязан замечать, что его любят. Любовь, которая требует, чтобы её заметили, называется уже как-то иначе, и мы этот термин оставим для бухгалтерии.

За окном в луже у фонаря снова упала капля, и демонстрационная природа тихо переложила листья на аллее.

— И что мне теперь писать? — спросил Сима, открывая блокнот на нужной странице, где стояло подчёркнутое «Дождь — ноль». — Я не могу оставить как есть, это неправда. Но и «сработало» написать не могу, сработало не то, что я планировал.

— Напишите правду, — сказал Михаил. — Это в вашей профессии самое сложное и самое редкое. «Человеку было холодно и одиноко, и он купил зонт. Ангел был рядом».

Сима писал долго, высунув от старания язык, и в конце поставил точку и посмотрел на неё с таким видом, будто впервые в жизни видел ручку.

— А знаки первой необходимости? — спросил он. — Их что, отменять?

— Не отменять. — Михаил наконец дотянулся до чайника, и тот обрадовался так, что загудел раньше времени. — Просто добавьте в список ещё один пункт, и поставьте его первым. «Быть рядом». Остальное — по обстоятельствам. Кошку, кстати, не надо больше уговаривать. У неё тоже есть своя жизнь, и она, между нами, не обязана участвовать в вашей отчётности.

Сима встал, прижал блокноты к груди и улыбнулся, и улыбка вышла наконец та самая, широкая, белоснежная, из-за которой в приёмной у Рахиль вечно застревали посетительницы с вопросами, не требующими ответа.

— Спасибо, — сказал он. — Я, пожалуй, пойду. У меня подопечный, у него там опять всё по желаниям.

Он ушёл, и дверь за ним закрылась тихо, будто тоже старалась быть рядом.

А Михаил остался сидеть с чашкой, смотрел на вечер за окном и думал о том, что всех их, ангелов, стажёров и ветеранов, мудрых и не очень, учат одному и тому же, и учат каждый раз заново: что человек не отвечает на сигнал, но слышит того, кто рядом. Мы, люди, вообще плохо слышим небо и очень хорошо слышим шаги за дверью. Наверное, поэтому нам и приставляют не громкоговоритель, а Душу, которая иногда устаёт, хандрит, покупает себе что-нибудь дорогое из фарфора и всё равно остаётся.

В журнале приёма на завтра уже была вписана следующая строка. Почерк секретариата на этот раз был какой-то уж слишком аккуратный, будто тот, кто писал, специально старался, чтобы его потом хвалили. Михаил прочёл её, вздохнул и поставил чашку на подставку.

Первый приём закончился. Началось всё остальное.

Метрики и чудеса

Утро в Канцелярии начинается не с рассвета, потому что рассвета тут нет, а с того, что где-то в глубине коридоров включается свет и по стеклянным галереям начинает идти гул. Гул этот состоит из шагов, объявлений по громкой связи и редких возгласов тех Душ, которые всю ночь готовились к разговору с чиновником и теперь забыли все слова.

Первую строчку в журнале приёма на сегодня Михаил прочёл ещё накануне вечером и с тех пор успел придумать о ней три разных мнения. Строчка была такая: «Ариэль. Старший ангел направления знаков и подсказок. Повод: снижение показателей. Просит приём с приложениями». Слово «приложениями» стояло с большой буквы, как будто речь шла не о бумагах, а о родственниках, которых она приведёт с собой.

Приложения явились ровно в назначенное время и объявили о себе раньше, чем Ариэль переступила порог. По стуку её каблуков в Канцелярии уже давно сверяли часы и настроение: если стук шёл ровный, как метроном, значит, всё по плану; если сбивался на бег, значит, у кого-то сейчас будет комиссия. Сегодня каблуки печатали так, что в ковре с длинным ворсом оставался след, а на лицах Душ в приёмной появлялось выражение, с каким люди обычно вспоминают, закрыли ли они утюг.

Ариэль вошла, и кабинет стал меньше. Высокая, статная, в туфлях, прибавляющих к её росту ещё столько, сколько не всякий ангел готов вытерпеть; с родинкой над губой и глазами такого яркого зелёного цвета, что в них, казалось, видно будущее, причём в виде таблицы. За ней, как на поводке, плыл рулон: развернулся над столом, растянулся в воздухе и засветился графиками. Второй рулон пристроился рядом, третий занял место у окна и слегка подрагивал, будто от нетерпения.

— Можно? — спросила Ариэль, хотя уже всё заняла.

— Проходите, — сказал Михаил. — Чаю?

— Некогда, — она села в кресло, выпрямив спину так, что спинка кресла почувствовала себя неловко. — У меня к вам вопрос эффективности, и он срочный. Я тут посчитала.

— А если я скажу, что я не по этой части?

— Я скажу, что вы по всем частям, — Ариэль развернула первый рулон и разгладила его ладонью, как разглаживают скатерть перед гостями. — Вот. Падение эффективности знаков за квартал. Минус восемь целых три десятых процента к распознаванию. Вот здесь, — она ткнула пальцем, — провал по падающим звёздам. Здесь, — палец поехал вправо, — по радугам, тут по кошкам. По кошкам, между прочим, самое дно. Люди перестали замечать кошек. Кошки, Михаил, это база. Если человек не замечает кошку, которую к нему послали, мы вообще непонятно чем занимаемся.

Михаил посмотрел на график. График был красивый: линии сходились, точки висели ровно, столбцы стояли, как солдаты. Внизу, где полагается, была подпись: «Исполнитель: Ариэль. Форма 7-М. Приложения на трёх листах».

— Впечатляет, — сказал он.

— Это не впечатляет, — горько возразила Ариэль. — Это тревожит.

— А вы присядьте.

— Я сижу.

— Тогда дышите. — Михаил откинулся в кресле. — Рассказывайте, что вы сделали.

Она рассказала охотно, потому что человек, у которого есть данные, рассказывает о них, как о детях. Она сделала всё правильно, по методике, которую сама же и разработала: разбила подопечных на две группы, сопоставив их по возрасту, темпераменту, часовому поясу и толщине кошелька. Первой группе знак выдавали через сон, потому что сон считается каналом с максимальной проводимостью: человек беззащитен, образ проникает, утром он думает, что это он сам придумал. Второй группе знак давали через случайную фразу в автобусе: кто-то на соседнем сиденье произносит именно то, что нужно, и человек, по идее, должен вздрогнуть и переменить жизнь.

— И что? — спросил Михаил.

— А то! — Ариэль развернула второй рулон, и он вспыхнул цифрами. — Процент узнавания ничтожен. Сон: ноль целых четыре десятых. Автобус: ноль целых две. То есть из всей выборки почти никто не понял, что это было послание. Один мужчина сказал жене, что ему странно снились цифры, и пошёл менять тариф на телефоне. А женщина из автобуса решила, что это реклама матрасов. Матрасов!