Секретарь для ТИРАНА

Пункт девять наступил в одиннадцать, пункт одиннадцать в четыре. Бурмистров из Новосибирска объявился в 14:10 и, не здороваясь, спросил, где «настоящий секретарь». Я сказала, что настоящий секретарь это я, а если нужен кто-то другой, то могу позвать охранника. Он хмыкнул и прошёл в кабинет, оставив после себя запах табака и недоверия.

Главный бухгалтер возражал полтора часа. Но смета не сходилась на два миллиона. Я не стала обзывать его по-научному, просто разложила цифры по строкам на экране. На сороковой минуте он перестал говорить про «особенности учёта» и начал говорить про «возможную техническую ошибку». На семидесятой минуте мы пили чай.

Договор шестилетней давности без номера лежал в архивной коробке, подписанной «Разное. До 2021». Нашла я его в десять вечера, на коленях, в пыли, в той самой юбке, которую берегла для похорон.

Когда я вернулась в приёмную, на столе лежало ещё три распечатки. Три договора. Сверху, всё тем же ровным шрифтом: «Вычитать до утра. Завтра в 10:00 совещание по "СибМонолиту". Подписание. Громов А. А.»

Я посмотрела на часы. 22:40. Егор давно спал. Баба Нина оставила в чате один смайлик: «Всё нормально, дрыхнет как убитый».

Я заварила себе растворимый кофе и села читать. Первый договор оказался образцово скучным. Второй тоже. Третий, тот самый, что с Бурмистровым, на сорок страниц, лежал последним.

К половине второго ночи я дошла до приложения номер три. Спецификация работ, итоговая таблица. Я пробежала цифры глазами, потом перечитала, потом достала калькулятор.

Сумма по строкам не равнялась итогу.

Я пересчитала ещё раз. Потом в третий. Потом в столбик, как в школе, высунув кончик языка точно как Егор.

Итог был завышен. Не на рубль. На два миллиона один рубль.

Я положила калькулятор и долго смотрела на таблицу, а потом на дверь его кабинета.

Там было темно. И, по-моему, очень, очень тихо.

Глава 5

В десять утра переговорная «ГромСтроя» напоминала зал суда: длинный стол, тяжёлые кресла, панорамные окна, в которые ничего нельзя было увидеть, кроме собственного страха. Я сидела в углу с ноутбуком и блокнотом. Мне полагалось вести протокол и молчать.

Я не спала. Я проверила приложение номер три шесть раз. Один раз даже распечатала и пересчитала на бумаге ручкой, потому что не доверяла электронике в состоянии, близком к помешательству. Итог не изменился.

За столом собрались все. Громов сидел во главе, в идеальном тёмно-сером костюме, неподвижный, как бюст римского императора. Справа Павел Игоревич, который, увидев меня, едва заметно подмигнул. Слева главный юрист Семён Аркадьевич Ляшко, пятидесятилетний, седой и вальяжный, из тех, у кого на пиджаке всегда ни пылинки. Напротив Бурмистров из «СибМонолита» с двумя помощниками, лоснящийся, самоуверенный, с лицом человека, который собирается подписать выгодную сделку и пообедать.

– Начнём, – сказал Громов.

Ровно, без интонаций. Так, наверное, читают приговор.

Ляшко поправил очки и начал зачитывать основные условия. Объём работ, сроки, штрафные санкции, порядок оплаты. Я записывала и каждые десять секунд поглядывала на приложение в распечатке, которую прижимала к столу локтем.

Нужно было что-то делать. Я видела, как Бурмистров улыбается. Видела, как Ляшко кивает. Видела, как Громов кладёт ладонь на стопку договоров, готовясь взять ручку.

Я оторвала от блокнота листок, быстро написала: «Приложение 3. Итог не сходится на 2 млн. СРОЧНО». Сложила пополам и передала Павлу Игоревичу через угол стола. Тот взглянул, поднял брови, наклонился к Громову и шепнул что-то на ухо.

Громов не посмотрел на листок. Он не повернул головы. Только сказал вполголоса, так, чтобы слышали все:

– Не отвлекайте.

Павел откинулся в кресле с видом человека, который сделал всё, что мог. Ляшко говорил. Бурмистров вытащил из кармана дорогую ручку. Громов открыл договор на последней странице.

Секунды сложились в очень простую арифметику. Если он подпишет, компания потеряет два миллиона. Если я встану, я потеряю, возможно, работу. А если я потеряю работу, мне не на что будет лечить Егора.

Два миллиона, подумала я. И, по-моему, мне тоже стало невыносимо.

Я встала.

– Артём Андреевич, у меня замечание.

В переговорной стало так тихо, что я услышала, как гудит кондиционер.

– Соколова, – произнёс Громов, не глядя на меня, – вы ведёте протокол.

– Я веду протокол. В протоколе будет написано, что вы подписали договор, в котором итог приложения номер три завышен на два миллиона один рубль.

Бурмистров перестал улыбаться. Ляшко снял очки.

– Девушка, – начал он мягко, как говорят с неразумными детьми, – приложения вычитывались дважды. Лично мной и юристом департамента.

– Вычитывались, – согласилась я. – Но не складывались.

Павел Игоревич издал странный звук, будто закашлялся. Ляшко побагровел.

– Вы, вероятно, не понимаете специфики...

– Я экономист. Специфика этих цифр мне понятна лучше, чем кому-либо. – Я подошла к экрану, подключила ноутбук, вывела таблицу. – Позиция первая, вторая, третья. Сумма. Позиция семнадцать – сумма. Итог по строке. Теперь складываем.

Я нажала кнопку. В ячейке справа от итоговой строки загорелось число.

– Расхождение: два миллиона один рубль. Двенадцатая позиция, «Монтаж металлоконструкций», дублируется в двух разделах. Это не опечатка. Её просто вставили дважды.

Бурмистров поднялся.

– Это возмутительно! Я не потерплю, чтобы секретарша...

– Виктор Петрович, – сказал Громов.

Одно слово. Тихое, ровное. Бурмистров замолчал на полуслове.

Громов смотрел на экран. Долго, секунд пятнадцать. Потом медленно поднял руку.

– Пересчитайте.

– Простите?

– Пересчитайте сумму вручную. Вы, Соколова.

Я взяла маркер и принялась считать на доске. Позиция за позицией, столбик за столбиком, пока в переговорной слышался только стук маркера и тяжёлое дыхание Ляшко. На двенадцатой позиции я подчеркнула цифру красной линией.

– Итого, – сказала я, обернувшись. – Правильная сумма на два миллиона меньше.

Нехорошая, хрупкая тишина. Бурмистров сел обратно. Лицо его приобрело оттенок варёной свеклы.

– Это техническая ошибка, – выдавил он. – Мы исправим. Бывает.

– Конечно, бывает, – холодно сказал Громов. – Совещание окончено. Договор вернуть на доработку. Семён Аркадьевич, вы остаётесь. Павел, проводите гостей. Соколова...

Он наконец повернул голову. Я встретилась с его серыми глазами, и счёт до трёх закончился в ту же секунду, но отвести взгляд я не смогла.

– В кабинет. Сейчас.

Он вышел первым. Дверь за ним закрылась без хлопка, но так, будто захлопнулась крышка гроба.

В переговорной остались только Павел Игоревич и я. Он смотрел на меня с выражением, в котором смешались восторг, сочувствие и профессиональное любопытство.

– Знаешь, Соколова, – сказал он тихо, – я за девять лет не видел, чтобы кто-то так красиво подписывал себе увольнение.

– Спасибо, – пробормотала я. – Вы очень поддерживаете.

– Если что, – он ободряюще похлопал меня по плечу, – я оставлю тебе рекомендательное письмо.

Я взяла ноутбук, блокнот, красный маркер и пошла навстречу собственной казни. По дороге вспомнила пункт четырнадцатый из «Устава»: «Если он сказал "хорошо", бегите».

Он ещё ничего не сказал. Но бежать, пожалуй, стоило уже сейчас.

Глава 6

Артём

Он стоял у окна спиной к двери и слушал, как она входит.

Шаги ровные. Не торопится и не замедляется. Каблуки, по-видимому, жмут: она слегка припадала на левую ногу, но шла прямо. Артём отметил это машинально, как отмечал всё, что могло пригодиться.

– Закройте дверь.

Щелчок замка.

– Сядьте.

– Постою, если можно.

– Сядьте.

Скрип кресла. Он выждал ровно десять секунд, давая ей время почувствовать неуютную тишину, и только потом повернулся.

Девчонка сидела на краю кресла, держа на коленях ноутбук, как щит. Лицо бледное, под глазами тени. Видимо, не спала. Пучок на затылке поплыл, одна прядь прилипла к виску. Руки не дрожали, он отметил и это.

– Вы понимаете, что сделали?

– Да.

– Объясните.

– Я указала на ошибку в договоре.

– Вы публично унизили главного юриста компании, партнёра, который пять лет работает со мной бок о бок, и подрядчика, с которым я веду переговоры уже полгода.

– Я не...

– Я не закончил. – Он не повысил голос. Ему это было не нужно. – Вы перебили меня при посторонних. Вы встали и сказали, что я собираюсь подписать документ с ошибкой. Вы вынудили меня пересчитывать при всех. Вы поставили под сомнение мою компетентность.

– Я передала вам записку, – тихо сказала она. – Через Павла Игоревича. Вы сказали «не отвлекайте».

Он помнил. Конечно, помнил. Он вообще редко что-то забывал, и это его свойство иногда превращалось в проклятие.

– Записка не заменяет согласования.

– Согласования с чем? Вы подписывали договор, в котором итог завышен на два миллиона. Если бы я согласовывала с вами, было бы уже поздно.

– Не указывайте мне.

– Я не указываю. Я считаю.

Он смотрел на неё секунд пять. Она не отводила глаз, хотя ему хорошо было видно, что это стоит ей усилий. Артём вдруг понял, что её тактика проста: не уступать, не оправдываться, не улыбаться. Её собственный «Устав» перевёрнут вверх ногами.

Он молча взял со стола распечатку, ту самую, с красной линией. Её рука. Её почерк, ровный, аккуратный, с идеальными нулями. Он положил рядом с ней свою копию договора и пересчитал сам. Один раз. Второй. На третьем уже ничего не нужно было проверять.

Ошибка была настоящей. Два миллиона один рубль. Не опечатка, не округление. Пункт двенадцать «Монтаж металлоконструкций» вставлен дважды. Кто-то вставил. Либо по глупости, либо с умыслом. Оба варианта были плохи.

Он положил листок на стол.

– Вы правы, – сказал он.

Слова вышли сухими, как печатный текст. Он не умел говорить их иначе, да и не собирался учиться. Он никогда не говорил «спасибо» сотрудникам за то, что они делали свою работу. Сотрудники получали деньги, и этого было достаточно.

Девчонка не шевельнулась.

– Это всё? – спросила она.

– Что именно вы ждали?

– Не знаю. – Она слегка пожала плечами. – Хотя бы «хорошо».

– Если я скажу «хорошо», вы побежите?

Она вздрогнула. Едва заметно. Но он заметил.

– Откуда вы...

– Устав, – сказал он ровно. – Мне его пересказывали. Ирина, третья по счёту, забыла копию на столе. Я нашёл. Четырнадцать пунктов. Добавлю от себя ещё один: «Не обсуждайте руководство с бухгалтерией».

Лицо у неё порозовело. Через секунду она нашла в себе силы сказать:

– Лиля не виновата.

– Лиля не будет наказана. Но следующая бумага, которую вы получите, пойдёт без согласования с ней.

– Принято.

– Теперь к делу. – Он вернулся за стол и открыл папку. – Вы нашли ошибку, которую пропустил Ляшко. Это значит, что вы работаете внимательнее, чем он. Вам это приятно?

– Нет.

– Почему?

– Потому что он сидел и смотрел на меня так, как будто я ему должна, – сказала она. – Я не хочу, чтобы меня ненавидели за то, что я не ошиблась.

Он ничего не ответил. Не нашёл, что сказать. Это было непривычно, и он тут же отогнал ощущение, как отгоняют муху.

– В течение следующих пяти дней, – произнёс он вместо ответа, – вы вычитаете все текущие договоры. Все двенадцать. Каждую таблицу, каждое приложение. Все цифры. Результаты мне на стол к пятнице.

– Это награда или наказание?

– Это нагрузка.

– Я так и поняла.

– Свободны.

Она поднялась, но на пороге остановилась.

– Артём Андреевич.

– Что ещё?

– Я не хотела вас унизить.

Он поднял глаза.

– Я знаю. Именно поэтому вы ещё здесь.

Она чуть заметно кивнула и вышла.

Артём остался один. Минуту сидел неподвижно, потом нажал кнопку внутренней связи.

– Семёна Аркадьевича ко мне.

Ляшко вошёл через четыре минуты. Сел, расправил плечи, приготовился защищаться. Артём не дал ему этого шанса.

– Приложение номер три вы вычитывали лично?

– Артём Андреевич, это недоразумение. Я смотрел основной договор, а приложение смотрел Владимир...

– Я спросил: лично?

– Нет.

– Тогда вы получаете письменное предупреждение. Первое. Второе будет увольнением. И вы напишете объяснительную: кто, когда и по чьему указанию вставил двенадцатую позицию дважды.

– Вы подозреваете, что это...

– Я ничего не подозреваю. Я требую объяснительную.

Ляшко вышел бледный. Артём достал из ящика кухонный термометр и несколько секунд смотрел на него, не понимая, зачем.

Потом достал ещё одну бумагу, чистый лист, и написал: «Проверить, кто в "СибМонолите" вносил правки в приложения».

Подчеркнул. И ещё раз подчеркнул.

Бурмистров был слишком уверен в себе. Люди, которые не нарушают закон, так не улыбаются.

Ближе к вечеру он вернулся в кабинет после совещания у заместителя и обнаружил на столе маленькую картонную коробочку. Внутри лежал новый электронный термометр, из тех, что продают в аптеке. Сверху прикреплена жёлтая бумажка, написанная всё тем же аккуратным почерком:

«Для приёмной. Чтобы вы не сомневались. В. С.»

Он уставился на коробочку. Потом на записку. Потом на дверь в приёмную, за которой горел свет и было слышно, как она печатает. Быстро, ровно, без пауз.

Никаких эмоций. Только раздражение. Ему не нужен был второй термометр. У него уже есть один.

Он убрал коробочку в ящик, к первому, и захлопнул его.

Нельзя было сказать, что его это позабавило. Ничуть.

Просто на следующий день ровно в 8:05 в чашке оказалось шестьдесят восемь градусов. Он проверил. Дважды.

Глава 7

На объект мы выехали в шесть утра, и я сразу поняла, что неделя будет долгой.

– Вы поедете со мной, – сказал Громов в пятницу, не отрываясь от монитора. – Помощник обязан знать, что именно подписывает и оплачивает.

– Хорошо. Что мне надеть?

– Обувь, в которой можно ходить.

Он даже не посмотрел на мои ноги. Но произнёс «обувь» с таким нажимом, что я поняла: туфли на каблуке он заметил ещё в первый день и занёс в графу «недостатки сотрудника».

Другой обуви у меня не было. Были кроссовки Егора сорокового размера, но в них я выглядела бы как клоун, вторгшийся на похороны. Поэтому в субботу я оделась в чёрные брюки, белую блузку и всё те же туфли. Только каблук выбрала пониже. На два сантиметра. Победа разума.

Мы ехали молча. Он за рулём чёрного внедорожника, я рядом с ноутбуком на коленях. Громов вёл машину так же, как делал всё остальное: ровно, чётко, без единого лишнего движения. Я смотрела в окно, как город редеет, превращаясь в промзону, потом в поля, и считала, во что обходится бензин на такие поездки. Потом перестала, потому что сама мысль о том, что я оцениваю бензин тирана, показалась мне смешной.

– Вы всегда считаете? – спросил он вдруг.

Я вздрогнула. За сорок минут это была его первая фраза.

– Простите?

– Вы шевелите губами. Когда считаете.

– Привычка.

– Плохая. Противник видит, когда вы думаете о деньгах.

– Я не знала, что у меня есть противники.

– У всех есть, – сказал он и снова замолчал.

Жилой комплекс «Северная гавань» вырастал над полем, как гигантский улей: три башни по двадцать пять этажей, ещё три в виде серых бетонных скелетов, вокруг кучи песка, щебня и техники. Всё гудело, стучало и ползло. Небо было свинцовое, накрапывал мелкий дождь, и земля под ногами стояла сплошным месивом цвета какао с молоком.

Громов остановился у вагончика с надписью «Штаб». Вышел, открыл багажник, достал две каски и два жилета оранжевого цвета.

– Надевайте.

Каска оказалась мне велика и сползла на нос. Жилет тоже. Я выглядела так, будто меня запихнули в абажур.

– Выглядите достойно, – сказал Громов, не моргнув.

Я не поняла, издевается он или нет. На всякий случай решила считать это комплиментом.

Прорабов было трое. Они вышли из вагончика, как делегация, выстроились в ряд, и я сразу определила кто есть кто. Старший, Михалыч, лет пятидесяти пяти, усатый, с лицом, как печёное яблоко. Второй, Гена, здоровенный и молчаливый. Третий, Костя, молодой, вертлявый, с живыми глазами, который при виде меня едва не присвистнул, но вовремя поймал взгляд начальника.

– Артём Андреевич, – прогудел Михалыч, пожимая руку Громову. – Не ждали. Что-то случилось?

– Проверка. Это Соколова, мой помощник. Она будет смотреть документы. Вы будете помогать.

Михалыч окинул меня взглядом сверху вниз. От каски до туфель. На туфлях взгляд задержался.

– Помощник, – повторил он без выражения.

– Помощник, – подтвердила я.

– В таком виде?

– В каком виде?

– В таком.

Костя за его спиной вполголоса сказал Гене: «Тысяча, что до обеда не дотянет». Гена едва заметно кивнул, будто принял ставку.

Я услышала. Прекрасно услышала. Но сделала вид, что нет, и достала блокнот.

– Начнём с журнала приёмки материалов, – сказала я. – Покажите, пожалуйста, акты за последние два месяца.

Первые два часа были похожи на кросс по пересечённой местности. Мы шли по этажам, которых ещё не было, по доскам, перекинутым через котлованы, по лестницам, у которых забыли поставить перила. Я смотрела под ноги, потому что видела по сторонам только стройку, а стройку я видела впервые. Вокруг орали, сверлили, таскали мешки. Один раз мимо проплыла плита на тросе, и я присела от неожиданности. Громов, шедший впереди, обернулся, оценил расстояние и сказал:

– До земли восемь метров. Не упадёт.

– Откуда вы знаете?

– Я её подписывал.

Он повернулся и пошёл дальше. Я посмотрела ему в спину и подумала, что ради такого ответа стоило бы создать отдельный раздел в «Уставе выживших».

К одиннадцати каблук поплыл. Шнурки всех здешних сапог давно бы промокли и развязались, а мои бедные туфли просто стали одним сплошным куском глины. Я чувствовала, как с каждым шагом проваливаюсь всё глубже. На подъёме к третьей башне туфля застряла в жиже и осталась стоять. Я прошла ещё шаг на носке второй и поняла, что падаю.

Упала красиво. Всем корпусом, с брызгами во все стороны. Блокнот в одну сторону, каска в другую, я сама по колено в грязи цвета какао.

Секунду стояла тишина. Потом Костя за моей спиной сдавленно хрюкнул. Гена отвернулся. Михалыч смотрел на меня с каменным лицом.

Громов подошёл. Остановился над моей поверженной тушкой. Я подняла на него глаза, готовая к чему угодно: к увольнению, к насмешке, к ледяному взгляду.

Он молча протянул руку. Я схватилась за неё, и он выдернул меня из грязи одним движением, как гвоздь из доски. Рука у него оказалась тёплая и жёсткая. Он тут же отпустил.

– Сапоги, – сказал он, глядя мимо меня на прорабов.

– Что?

– Ей нужны сапоги. Размер?

– Тридцать седьмой, – пробормотала я.

– Тридцать седьмой, – повторил он Михалычу. – Через пять минут.

Михалыч моргнул.

– Артём Андреевич, у нас тут мужские...

– Через пять минут.

Тот развернулся и ушёл, не продолжив спор.

Я стояла в одной туфле, в брюках, на которых можно было выращивать картошку, и чувствовала, что меня вот-вот разорвёт между желанием сквозь землю провалиться и желанием расхохотаться. Победило второе. Я посмотрела на свою ногу, потом на Громова и тихо сказала:

– Если это тест, я его провалила.

– Это не тест.

– Тогда что это?

– Грязь, – сказал он.

Я не удержалась и фыркнула. Он не улыбнулся. Но на долю секунды в его лице что-то дрогнуло. Я решила, что мне показалось.

Сапоги принесли через четыре минуты. Тридцать девятый размер, огромные, резиновые, с мужской надписью «Сделано в Китае» на подошве. Я натянула их, подвернула штанины и встала. Чувствовала себя Дюймовочкой в чужом лягушачьем костюме, но идти было можно.

– Продолжаем, – сказала я и подняла блокнот.

Следующие три часа я не разгибалась. Мы дошли до склада арматуры, где я задала Михалычу один простой вопрос: сколько тонн арматуры списано на третью башню за август?

– Сто восемьдесят, – ответил он.

– А сколько фактически пошло в дело?

– Ну... сто восемьдесят.

– По журналу приёмки на склад поступило сто шестьдесят четыре.

Пауза.

– Это техническая ошибка, – выдал Михалыч, и я невольно подумала, что у них в «ГромСтрое» есть какой-то общий словарь оправданий.

– Конечно. Но шестнадцать тонн арматуры стоит около миллиона. Давайте найдём, где ошибка.

Мы нашли. К шести вечера ошибка оказалась не техническая: шестнадцать тонн «ушли» на соседний участок, где «Северная гавань» не строила ничего. Михалыч побледнел, потом покраснел, потом вызвал по рации Костю, и они втроём с Геной долго шептались у вагончика. Громов стоял в стороне и молчал. Я не знала, что он думает. Но я видела, как его пальцы, сложенные за спиной, стали белыми.

Когда мы вышли к машине, уже темнело. Я шла в тридцать девятых сапогах, волоча ноги, как ветеран, и думала только об одном: ванна, чай, Егор.

– Соколова, – сказал Громов.

– Да?

– Деньги выдали?

– Какие деньги?

Он кивнул на вагончик. На ступеньках стоял Костя и, широко улыбаясь, махал мне тремя тысячными купюрами.

– Это ваше! – крикнул он. – Мы ж на вас ставили! Они на вылет, а я на то, что дойдёте до вечера! Спасибо, выиграл!

Я посмотрела на Громова. Тот смотрел на Костю.

– Вы ставили на то, что она дойдёт?

– Так точно, Артём Андреевич! Я же видел, как она с журналом... – Костя осёкся.

– Михалыч сколько поставил?

– Что до обеда не дотянет.

– А Гена?

– Гена тоже, но он пассивно.

– Понятно.

Громов повернулся ко мне.

– Заберите деньги. Это ваша доля.

– Я не ставила.

– Вы выиграли. Для них, для себя, для компании. Заберите.

Он сел в машину, захлопнул дверь, и я поняла, что разговор окончен.

Я подошла к Косте, взяла купюры, поблагодарила. По дороге обратно, пока машина тряслась по ухабам, достала телефон и написала Лиле: «Я упала в грязь на глазах у трёх прорабов и босса. Выиграла три тысячи. Теперь думаю, что жизнь удалась».

Лиля ответила: «Он что-нибудь сказал?»

«Сказал "грязь"».

«И всё?»

«Всё. Но сапоги принёс».

Я посмотрела в окно на тёмное поле. Потом незаметно, краем глаза, на Громова. Он смотрел на дорогу. Лицо у него было такое же, как всегда. Ровное, холодное, без единой эмоции.

Но на приборной панели лежал мой блокнот. Тот самый, который я уронила в грязь. Кто-то вытер его от глины.

Глава 8

Тендер на застройку квартала «Новая набережная» стоил сорок два миллиарда рублей.

Я узнала об этом в понедельник, когда Громов положил передо мной папку толщиной с кирпич и сказал: «К четвергу всё должно быть собрано, проверено и подано». В четверг. В девять утра. На электронной площадке, которая закрывается ровно в 9:00:00 по московскому времени, не принимая ни одной минуты опоздания.

К среде вечером я перестала видеть цифры и начала видеть сны, где буквы выстраивались в строй и маршировали по моей голове.

– Соколова, – сказал он в 21:40, не отрываясь от экрана, – вы остаётесь.

– Я знаю.

– Домой звонили?

– Баба Нина с Егором. Всё хорошо.