Секретарь для ТИРАНА

Эл Фрей

Секретарь для ТИРАНА

ЧАСТЬ 1. ПРИЁМНАЯ

Глава 1

Операция стоила четыре миллиона двести тысяч рублей.

Я перечитала цифру в письме из клиники раз пять, будто от этого она могла стать менее смертельной. Не стала. Четыре миллиона двести. На моём счёте лежало сто одиннадцать тысяч, и тридцать из них по праву принадлежали хозяйке съёмной квартиры, которая появлялась в день платежа с пунктуальностью налоговой инспекции.

– Вер, ты чего зависла? – Егор выглянул из комнаты с планшетом под мышкой. – Ты на чайник смотришь уже минуту. Он быстрее не закипит.

– Я его гипнотизирую.

– А, – кивнул брат с самым серьёзным видом. – Тогда ладно.

Ему десять. Он худой, лопоухий и непобедимый в «Майнкрафте». Ещё он умеет делать вид, что не замечает, как сестра по вечерам сидит на кухне с калькулятором и лицом человека, которого обманули при размене валюты. Врачи говорят, что с сердцем у него всё поправимо, если успеть вовремя. «Вовремя» в их устах означает «до весны». «Поправимо» означает «за деньги». Мама, пока была жива, повторяла, что всё в жизни поправимо. Теперь я знала цену этой фразе с точностью до рубля.

Когда Егор ушёл обратно к своим кубикам, я позвонила в банк. Приятная девушка с голосом, обработанным на заводе по производству вежливости, сообщила, что при моём доходе и наличии иждивенца одобрить такую сумму они не могут. Могут одобрить сто пятьдесят тысяч под двадцать шесть процентов, и то «в порядке исключения».

– А если я скажу, что мне очень нужно?

– Мы понимаем, – с чувством ответила девушка.

– Понимаете, но не одобряете?

– Именно так.

Я поблагодарила её за откровенность и повесила трубку. Потом позвонила в два фонда. Там сказали, что очередь огромная, а сбор можно открыть, но на него уйдут месяцы. Месяцев у нас не было.

Я сидела на кухне, смотрела в окно на соседнюю панельку и пыталась придумать, что можно продать. Почку не возьмут: у меня группа крови не та, да и мне она ещё пригодится. Машины нет. Квартиры нет. Есть ноутбук, два дипломных свидетельства и способность за сорок минут свести годовой бюджет предприятия.

Телефон пискнул. Лиля из бухгалтерии.

«Ты видела?»

И скриншот внутренней рассылки. Я прочитала его дважды.

«ВАКАНСИЯ. Личный помощник генерального директора. Оклад 180 000 руб. Требования: опыт работы в компании, стрессоустойчивость, отсутствие склонности к обморокам. График: ненормированный».

«Отсутствие склонности к обморокам» кто-то выделил курсивом. Видимо, из чистого сострадания.

«Это шутка?» – написала я.

«Если бы. Это четвёртый секретарь за три месяца. Последняя продержалась два дня. Рыдала в туалете на третьем этаже. Он сказал ей, что у неё "неубедительный почерк"».

«Почерк?»

«Почерк. Она потом ходила и всем показывала, как пишет. Выглядело нормально. Хотя я не эксперт».

Я откинулась на спинку стула. Сто восемьдесят тысяч. Мой нынешний оклад составлял пятьдесят пять. Разница между этими цифрами почти в точности равнялась разнице между «мы справимся» и «мы не успеем».

Артёма Громова я видела вживую раз шесть. Тридцатилетний владелец «ГромСтроя» двигался по коридорам, как ледокол по Арктике: сам спокойный и ровный, а вокруг с хрустом расходится лёд. Говорили, что он ни разу не повысил голос. Говорили, что ему и не нужно: достаточно один раз посмотреть. Один прораб якобы взял больничный после его совещания и вернулся только через две недели, постаревший и с новыми взглядами на жизнь. В его кабинете, по слухам, не было ни одной фотографии и ни одного растения, потому что растения «дохнут от страха».

Я в эти байки не верила. Я вообще мало во что верила, кроме таблиц. Но таблицы в тот вечер тоже говорили недвусмысленно: либо я иду в приёмную к тирану, либо Егор идёт на операцию слишком поздно.

«Лиль, – написала я. – А ты бы пошла?»

«Я? За любые деньги нет. Мне мама одна».

«А мне брат один».

Ответа не последовало. Видимо, Лиля поняла, что шутить тут больше нечем.

Я отложила телефон, подошла к двери комнаты и заглянула внутрь. Егор лежал на животе поперёк кровати и строил на экране нечто с башнями. Кончик языка высунут, ноги болтаются в воздухе, на пятке дырка в носке. Я вспомнила, как мы с мамой в последний раз сидели в такой же вечер на этой кухне. Она, уже очень худая, сказала: «Верунь, ты у меня упрямая. Это хорошо. Упрямство тоже можно пустить в дело».

Я вернулась за стол, открыла форму отклика и вписала всё честно: имя, должность, стаж. В графе «Почему вы хотите занять эту должность?» долго держала курсор. Потом написала: «Мне нужны деньги и я не боюсь начальства».

Стёрла. Написала: «Рассматриваю эту должность как возможность профессионального роста».

Перечитала. Меня передёрнуло. Я стёрла и это, оставила графу пустой и нажала «Отправить», пока не передумала.

На часах было 23:47. Для человека, который собирается просить работу у тирана, самое подходящее время. Тираны ведь тоже не спят. Они всю ночь придумывают, на ком бы сорваться утром.

Я выключила свет на кухне и пошла проверять, укрыт ли Егор. Он был укрыт. Только планшет всё ещё светился у него под рукой, как маленькая лампадка. Я тихо вытащила его, поставила на зарядку и поймала себя на том, что считаю: сто восемьдесят тысяч в месяц, двадцать четыре месяца, и можно выдохнуть. Или не двадцать четыре, потому что есть премии. Или не только премии, но и накопления. Или...

Нет, я не стану так. Не стану считать тирана своим спасением. Я просто попробую. Хуже уже не будет.

Хуже, как выяснилось на следующее утро, бывает всегда.

Глава 2

Собеседование назначили на следующий день в 8:00. Не в 9:00 и не в 8:30, а ровно в восемь, о чём меня оповестила безликая рассылка без единого «пожалуйста» и без подписи. Просто «Соколова В. Завтра. 8:00. Кабинет 1».

Я пришла в 7:40. Надела чёрный костюм, который берегла для похорон и деловых встреч, и туфли на каблуке, в которых умела ходить ровно сорок минут. Волосы стянула в пучок так, что глаза слегка поехали к вискам. На всякий случай накрасила ресницы. Если уж погибать, то с ресницами.

Приёмная генерального оказалась пустой. Секретарский стол стоял у стены, чистый, как операционный, и такой же неуютный. Ни кружки, ни фикуса, ни забытой резинки для волос. На нём лежала единственная бумажка, и я подошла к ней ближе, потому что не могу пройти мимо текста.

«Кандидат 4: уволена. Причина: кофе».

Внизу приписка от руки мелким наклонным почерком, который ничем не напоминал «неубедительный»: «Эспрессо. Без сахара. 68 °C. Не раньше 8:05».

Я прочитала это три раза. Шестьдесят восемь градусов. Не шестьдесят семь и не семьдесят. Я невольно представила человека, который стоит с градусником над чашкой, и мне стало почти весело. Почти.

Дверь кабинета открылась.

– Соколова?

Голос оказался ниже, чем я себе придумала. Ровный, без нажима, с лёгкой хрипотцой, будто хозяин слишком давно ни с кем не разговаривал для удовольствия.

Артём Громов стоял в дверях в тёмно-синем костюме, который сидел на нём как приговор. Высокий, плечистый, с резкими скулами и тёмными короткими волосами, он смотрел на меня так, как смотрят на смету, где наверняка прячется ошибка. Часы на запястье были дорогие и без единой лишней детали. Глаза серые, холодные. На меня он глянул ровно две секунды, и я почувствовала себя графой в таблице.

– Заходите. Вы рано.

– Вы тоже, – сказала я.

Он чуть заметно приподнял бровь, но не ответил. Развернулся и пошёл вглубь кабинета.

Кабинет оказался огромным, светлым и пустым до неприличия. Стол размером с небольшой аэродром, два кресла, стеллаж с папками, панорамное окно на стройплощадку. Ни фотографий. Ни растений. Слухи не врали.

Он сел, не предложив сесть мне. Раскрыл моё резюме и принялся читать, будто меня в комнате не было. Я стояла и слушала тиканье часов. Секунда, десять, тридцать. На сорок первой он сказал, не поднимая головы:

– Вы экономист.

– Да.

– Секретарём никогда не работали.

– Нет.

– Значит, не умеете ничего из того, что от секретаря требуется.

– Умею быстро учиться.

– Это то, что пишут все. – Он перевернул страницу. – Двадцать три года. Стаж два года. Ни одной рекомендации. Что вы здесь забыли?

Меня кольнуло. Но я уже поняла: пока он ищет, за что меня выгнать, нужно дать ему повод. Я поправила юбку и сказала:

– Мне нужны деньги.

Он поднял глаза.

– Простите?

– Мне нужны деньги, – повторила я. – Здесь платят втрое больше, чем в моём отделе. Я знаю, что у вас сменилось четыре секретаря за три месяца, и знаю почему. Я готова терпеть. Мне некуда деваться.

В кабинете стало очень тихо. Громов откинулся на спинку кресла и сложил пальцы домиком.

– Вы понимаете, что только что призналась, что у вас нет других вариантов?

– Понимаю.

– И что это делает вас уязвимой?

– Понимаю.

– Тогда зачем говорите?

– Потому что вы всё равно это выясните, – сказала я. – А я не люблю, когда мне вставляют палки в колёса, прикрываясь вежливостью.

Мне показалось, что у него дёрнулся уголок рта. Но, скорее всего, это был тик. Или игра света. Или инфаркт.

– Хорошо. Давайте проверим. – Он взглянул на часы. – Сколько времени вам понадобится на ответ тридцати письмам с расстановкой приоритетов?

– Двадцать минут.

– Сколько чашек кофе в день вы готовы приносить без жалоб?

– Столько, сколько вы выпьете. Но предупреждаю: на пятой чашке я начну вести статистику.

– Какую?

– Количество чашек к уровню вашего раздражения.

– Я никогда не раздражаюсь.

– Конечно, – сказала я. – Это просто такое выражение лица.

Секунда тишины. Я мысленно попрощалась с зарплатой, Егором, мамой и последними остатками гордости. Но Громов не стал меня выгонять. Он только очень медленно положил ручку на стол и посмотрел на меня так, будто я оказалась неожиданной переменной в формуле.

– Вы только что оскорбили генерального директора на собеседовании, – сказал он ровно.

– Я проанализировала ситуацию.

– Это одно и то же.

– Нет. Оскорбление не подкреплено цифрами.

Он потянулся к столу, достал из ящика лист и что-то размашисто на нём написал. Потом протянул мне.

– Испытательный срок две недели. Оклад на период испытательного срока сто двадцать тысяч. Выходить завтра в 7:30. Не опоздать ни на минуту. Опоздание и ошибка в документе для меня одно и то же. Кофе принести к 8:05, как написано на столе. Телефон держать при себе круглосуточно. Личную жизнь на период работы можно считать приостановленной.

– У меня брат десяти лет, – сказала я быстрее, чем успела прикусить язык.

– Мне это безразлично, – ответил Громов. – У всех кто-то есть. Если вас что-то не устраивает, дверь вы видели.

Я смотрела на лист. Подпись внизу размашистая, чёткая, как автограф на смертном приговоре.

– Условия принимаю, – сказала я.

– Вы даже не прочитали контракт.

– Прочитаю дома. Вы же не думаете, что я подпишу что-то, не посчитав.

Он снова очень чуть-чуть приподнял бровь и вернулся к бумагам.

– Свободны, Соколова.

Я вышла в приёмную на подкашивающихся ногах. Прислонилась к стене и выдохнула. На столе всё так же лежала записка про «кандидата 4». Я взяла её, смяла и выбросила в корзину. Рука дрожала так, что промахнулась с первого раза.

Потом достала телефон и написала Лиле: «Меня взяли».

«ЧТО?! Он тебя не съел?»

«Пока нет. Но, кажется, облизнулся».

«Вер, у тебя там всё нормально? Ты не плачешь?»

Я подумала.

«Нет. Я считаю. Тридцать пять дней до первой зарплаты. Нужно дожить».

Глава 3

Артём

Он повторил себе это в третий раз: взял её исключительно потому, что некого было брать.

Артём Громов стоял у окна и смотрел на строительный кран на соседнем участке. Двадцать минут назад девчонка в чёрном костюме покинула кабинет. А на столе остался лист с её заявлением, подписанный так, как будто она не расписывалась, а штамповала.

«Оскорбление не подкреплено цифрами».

Двадцать три года. Младший экономист. Ни опыта, ни связей, ни малейшего понятия о том, как разговаривать с генеральным директором. Волосы тёмно-русые, выбились из пучка и торчали с одной стороны. На правой руке царапина, видимо, от кухонной полки. Туфли дешёвые, но начищенные. Костюм явно куплен на распродаже и ушит дома.

А ещё она пахла хозяйственным мылом и мятой.

Он не собирался замечать этого, но заметил: у него всегда была привычка замечать детали, потому что на деталях строились и рушились состояния. Ничего личного. Он замечал, что у главбуха дрожат руки перед квартальным отчётом, что у юриста на пальце новое кольцо и расклад в тендере поменялся, что в охране кто-то говорит по телефону слишком тихо. Информация нужна, чтобы не быть дураком. Дураком он был один раз. Шесть лет назад.

Тогда он тоже верил людям. Партнёр, с которым они вместе начинали на съёмном столе в подвале, вывел половину контрактов, подделал две подписи и уехал в Дубай, как будто так и надо. Артём не спал трое суток и закрывал дыры из своих денег. С тех пор у него не было друзей и «просто знакомых». Были сотрудники, подрядчики и враги. Враги хотя бы честнее.

Секретари, которых ему присылал отдел кадров, оказывались одинаковыми. Либо улыбались и заглядывали в глаза, словно пытались разглядеть в нём спасителя или будущего мужа, либо через два дня писали заявление, потому что он «слишком требовательный». Последняя расплакалась, когда он указал на её почерк. Он, между прочим, был прав: неразборчивая цифра в накладной стоила компании полутора миллионов.

– Ты взял Соколову, – раздался голос от двери.

Павел Игоревич, заместитель по коммерции, стоял на пороге с двумя стаканами кофе. Единственный человек в компании, которому позволялось входить без стука. Тридцать четыре года, широкие плечи, вечная полуулыбка и привычка говорить правду слишком вовремя.

– Да.

– Она из планового. Я её в коридоре видел: девчонка совсем.

– Она старше, чем выглядит.

– Ей двадцать три.

– Значит, не младше, чем выглядит.

Павел поставил стакан на стол и устроился в кресле, закинув ногу на ногу.

– Артём. Она через неделю сбежит.

– Нет.

– Почему «нет»?

– Потому что ей нужны деньги, – ответил Артём. – Она сама мне это сказала, в лицо. Остальные несли чушь про рост и вызовы. Эта прямо заявила, что ей некуда деваться.

– Это же слабое место.

– Это рычаг, – сказал Артём. – Человек, которому некуда деваться, работает лучше. Пока ему платят.

Павел отпил кофе и посмотрел на него внимательнее, чем нужно.

– Знаешь, что в тебе страшнее всего? Ты сейчас сказал это абсолютно спокойно.

– А как нужно было сказать?

– Не знаю. С сомнением. С угрызениями. Хоть с чем-нибудь.

– У меня их нет, – сказал Артём. – У меня есть тендер на сорок миллиардов, три проблемных объекта и юристы, которые не умеют читать договоры. Мне нужен секретарь, который не плачет. Всё остальное неинтересно.

– Она тебе понравилась.

– Нет.

– Ты чуть не улыбнулся, когда она сказала про статистику.

– Я не улыбаюсь.

– Я знаю тебя девять лет, – сказал Павел. – Видел, как ты улыбаешься, три раза. И все три раза конкуренты проигрывали тендер.

– Тогда, значит, это не тот случай.

Артём повернулся от окна. Взгляд у него был таким, что любой нормальный человек на этом месте закрыл бы тему. Павел не закрыл.

– Слушай, ну красивая же. Глаза у неё...

– Павел.

– Что?

– Она моя подчинённая. Ей двадцать три. Она ребёнок, который изображает взрослого, потому что жизнь заставила. Я не рассматриваю её ни в каком качестве, кроме рабочего. И если ещё раз услышу от тебя что-то подобное, я переведу тебя на объект в Мурманск.

– Там холодно.

– Именно.

Павел поднялся, но у двери обернулся.

– Спорим, через месяц ты её уволишь или сам же на неё и сорвёшься?

– Спорим, через месяц ты будешь пить кофе, который она сварила, и молчать, – сказал Артём.

– Это не спор. Это пророчество.

Павел вышел. Артём остался один. Тишина стояла в кабинете плотная, привычная, как стены. Он подошёл к столу, взял её резюме и ещё раз пробежал глазами. В самом низу, под графой «Дополнительные сведения», стояла приписка от руки, которую он не заметил на собеседовании:

«Живу с младшим братом. Ему 10 лет. Родителей нет».

Он перечитал строчку. Потом положил листок обратно. Никаких эмоций он не почувствовал. Жалость была бы слабостью. Но кое-что он всё-таки отметил: у неё на руках брат, значит, она не уйдёт. Значит, можно давить сильнее. Это удобно.

Он открыл ноутбук и составил для неё список на первый день. Четырнадцать пунктов. Расписание на неделю, звонки, согласования, три договора на вычитку, два на правку. Пункт девятый: «Встретить подрядчика из Новосибирска, который терпеть не может женщин и опаздывает на три часа». Пункт одиннадцатый: «Объяснить главбуху, почему его смета не сходится на два миллиона». Пункт тринадцатый: «Найти в архиве договор шестилетней давности без номера».

Любой нормальный человек сломается на третьем пункте. Если она продержится до вечера, значит, не врёт про деньги. Если нет, значит, его просто ждёт пятый секретарь. Ничего страшного: у отдела кадров есть ещё резюме.

Он отправил список на печать и посмотрел на часы. 9:12. До завтрашних 7:30 оставалось двадцать два часа и восемнадцать минут.

Это ничего не значило. Он всегда знал время до начала рабочего дня. Профессиональная привычка.

Глава 4

Будильник прозвенел в 5:20, и я успела пожалеть обо всём сразу: о тирании, о деньгах и об изобретении будильников.

Егора я будить не стала. Оставила на столе тарелку с бутербродами, записку «Баба Нина заберёт тебя в школу, слушайся её, она старая, но опасная» и ушла в темноту, как шахтёр. В дверях меня догнал сонный голос:

– Вер.

– М?

– Ты там не умри.

– Постараюсь.

– Если умрёшь, пароль от вайфая на холодильнике.

Я улыбнулась в потёмках. Хорошо, когда в семье есть человек, который умеет утешать практично.

В вестибюле «ГромСтроя» в 7:10 меня ждала Лиля. Круглая, румяная, в вязаном кардигане цвета грусти, она сжимала в руках бумажный пакет и смотрела на меня как на солдата, которого провожают на фронт.

– Держи, – сказала она торжественно. – Это «Устав выживших».

– Что?

– Его составляли все, кто сидел за твоим столом. Передаётся из рук в руки. Мне отдала Ирина, которая была третьей. Она уехала в Сочи работать администратором в отеле и клянётся, что там ей спокойнее.

Я развернула пакет. Внутри лежал сложенный вчетверо листок, исписанный разными почерками, и маленький кухонный термометр с щупом, какими проверяют мясо в духовке.

– Это зачем?

– Читай.

Я развернула листок.

УСТАВ ВЫЖИВШИХ

1. Не говорите «мне кажется». Говорите «по данным».2. Не говорите «постараюсь». Он слышит «не успею».3. Опоздание – это не минуты, это характер.4. Не оправдывайтесь. Оправдание – это признание.5. Не плачьте на этаже. Есть туалет на третьем, там акустика.6. Не спрашивайте, как у него дела. Это воспринимается как разведка.7. Не приносите ему еду. Он подозревает подкуп.8. Не душитесь. Он чует с порога и молчит, а потом припоминает.9. Не говорите «спасибо» первой. Он воспринимает это как слабость.10. Кофе: 68 °C. Термометр в приложении.11. Не смотрите ему в глаза дольше трёх секунд. Это вызов.12. Не говорите «это очевидно». Для него очевидного не бывает.13. Если он молчит, это не одобрение.14. Если он сказал «хорошо» – бегите.

Я дочитала и подняла глаза.

– Лиля. Тут четырнадцать пунктов.

– Я знаю.

– Это что, у него магическое число?

– Это у нас магическое число выживания, – серьёзно сказала Лиля. – Больше четырнадцати пунктов никто не запомнил, а меньше не хватило.

– А пункт «не душиться»? Это правда?

– Антонина, вторая, пришла на третий день в «Шанели». Он попросил её выйти и проветриться. Она написала заявление в тот же час. Я думаю, дело было не в «Шанели», а в тоне.

– Каком?

– Таком, что с тобой разговаривает не человек, а кондиционер.

Я сунула листок в сумку. Термометр положила в карман пиджака. Он оттопыривался, как подозрительный пистолет.

В 7:29 я стояла перед дверью приёмной. В 7:30 вошла. На секретарском столе, который накануне выглядел как операционный, теперь лежал лист формата А4. Печатный текст, без приветствия. Список. Четырнадцать пунктов.

Я не выдержала и тихо хмыкнула.

«1. Кофе в 8:05.2. Ознакомиться с расписанием на неделю.3. Разобрать входящие письма (всего 187). Ответить на всё, что не требует моего участия.4. Позвонить в бухгалтерию, уточнить статус аванса подрядчику "СибМонолит".5. Подготовить отчёт по звонкам за прошлый месяц.6. ...»

Я пролистала глазами до конца. «9. В 11:00 встретить представителя "СибМонолита" Бурмистрова В. П. Он не любит женщин на должностях помощников и обычно опаздывает на три часа. Не реагировать». Дальше: «11. Объяснить главному бухгалтеру, что смета не сходится на два миллиона. Он будет возражать. Он неправ». И в самом низу: «13. Найти в архиве договор 2020 года с подрядчиком "Вега". Номера нет. Название предполагаемое. Справишься – хорошо. Нет – уволю».

Он не написал «пожалуйста». Он не написал «спасибо». Он написал «уволю», аккуратным ровным шрифтом.

Я села и положила руки на стол. Ладони были мокрые.

Ладно, Вера. Первое. Кофе.

Кофемашина стояла в углу приёмной. Блестящая, чёрная, с кнопками, как в самолёте. Я нажала на «эспрессо» и принялась ждать, держа наготове чашку, поставленную греться под горячей водой: холодная фарфоровая чашка съест два градуса, это физика, а физика, в отличие от генеральных директоров, меня никогда не подводила. 7:58 – первая попытка: 74 градуса. Слишком горячий. 8:01 – вторая: 71. Я оставила кофе остывать, вытащила термометр и засмеялась, как сумасшедшая, глядя на цифры.

8:04. Шестьдесят восемь.

8:05 я открыла дверь кабинета с подносом в руках.

Громов сидел за столом, склонившись над бумагами. Он даже не поднял голову.

– Поставьте.

Я поставила. Чашка тихо звякнула о блюдце.

– Пожалуйста, – сказала я в пространство.

Он молча взял чашку, сделал глоток. Потом открыл верхний ящик стола, достал оттуда такой же кухонный термометр и опустил щуп в кофе. У меня внутри что-то оборвалось. Он тоже?

– Шестьдесят шесть, – сказал он.

– Простите?

– Я просил шестьдесят восемь.

– В кофемашине было шестьдесят восемь. От стола до машины одиннадцать метров. Потери составляют два градуса, это закон теплообмена. Завтра я налью на семьдесят, и к вам придёт ровно шестьдесят восемь.

Он наконец поднял на меня глаза. Серые, цвета питерской воды в ноябре. Я успела сосчитать до трёх и вовремя отвела взгляд.

– Вы измеряли?

– Да.

– Заранее?

– Конечно.

Тишина. Что-то в его лице едва заметно дёрнулось, но я не успела разобрать, раздражение это или что-то ещё.

– Принято, – сказал он и вернулся к бумагам. – Список видели?

– Видела.

– Приступайте.

На слове «приступайте» я развернулась и вышла, держа спину прямо, как на параде. Закрыла за собой дверь, прислонилась к ней и беззвучно показала дверному полотну язык.