Волчья ягода

Пятнадцать лет спустя между мной и Инесс – пропасть, хотя возраст один и тот же. Как нас можно сравнивать, если мы – разные изначально?

Матушка порой ворчала, что мне пора бы остепениться. Я думала об этом… Имелась у меня та взрослая часть, которую они все бы приняли. Сидела внутри та Аса, которая вышла замуж, выплакала себе все слезы из-за своей несостоятельности, возвращена матери и теперь обреченно ни на что не надеется. Взрослая, грустная Аса, достаточной степенности. Я часто имела дело с ней.

Да, наверное, такая бы хорошо смотрелась в лавке со своим потухшим взглядом, не отпускала бы глупых шуточек, дружила бы с Инесс и не казалась бы великовозрастным дитем всем остальным.

Но мне эта взрослая Аса совсем не нравилась. От нее веяло запахом увядающих цветов. Или так пахнет безнадежная тоска? Может такая Аса им всем нужна, но я не хотела себя такой видеть. Это… страшно.

Я пока не готова.

И будет ли такая Аса ходить по лесу до изнеможения, любить его, читать следы? Вряд ли.

Утро выдалось не солнечным, серое небо мрачно взирало на землю, и от такого взгляда в лесу потемнело. Хорошая погода для поисков. На пути я уже обнаружила втоптанные в землю следы оленя. Потрогала – подсохшие. Значит несколько часов назад прошел. Я не охотилась, но кое-что понимать могла. Когда долго ходишь по лесу, начинаешь замечать мелочи – лес учит.

Шел уже второй час поисков, а в сумке было все еще пусто. Я тщательно ерошила палкой сосновые иголки, внутренне недоумевая.

Эускариота всегда было много, но в это лето что-то явно произошло. Неурожай? Я не нашла ни одного корня. К волчьему месту я, разумеется, не пошла, направилась в другую сторону. Может я не степенная, но и с ума еще не сошла. Волки имели полное право сурово наказать любого нарушителя границы. А за добычу на их территории… Страшно представить, что могли бы сделать. Я поежилась.

Все обдумав, поняла: повезло, что отпустили без наказания. А еще повезло, что увидела настоящего Волка… Даже двух.

Тут же смущенно вспомнила даже не их лица – ощущение Силы. Свой страх, смешанный с восхищением. И трепет внутри…

«Люди никогда не забудут то, что почувствовали», – вспомнила слова мамы, но тут же отвлеклась. – «А это еще кто?»

Под одной сосной земля была разрыта, будто тут кто-то уже копал. То же самое я нашла под соседней елью.

Кто-то добывает наши корни!

Насторожившись, продолжила поиски и скоро обнаружила на земле свежие следы ботинок. Судя по размеру, мужские.

Без сомнений я направилась по следам и уже скоро около одной из сосен увидела фигуру в темно-зеленом плаще. Складки свободной ткани скрывали очертания, но я точно поняла – это чужак.

– Эй! – я окликнула издалека.

Метнувшись от моего голоса вперед, человек тут же дернулся, спешно скрываясь за деревьями.

– Стой! – я кинулась за плащом. – Ты кто? Ты откуда? Не бойся!

Он не останавливался. Кого боится? Меня?

– Давай поговорим! Я тоже ищу корень, а ты? – я кричала ему вслед.

Без толку, только птиц напугала.

Что я бы не выкрикивала, незнакомец довольно прытко бежал в густую чащу, а затем и вовсе будто испарился. Потоптавшись по его следам, ведущим в «никуда», вынужденно развернулась, продолжив свой путь.

– Кто-то собирает эускариот в нашем лесу! – заявила я, когда вернулась домой, с негодованием бухая на стол мешок с несколькими корнями. – Это из-за чужаков мало корней!

Матушка только пожала плечами. Она заливала мелко нашинкованный корень кипятком, косясь одним глазом на дверь в лавку. Важно не проворонить ни отвар, ни людей.

– Может у них тоже болеют.

– Может! Но говорить он не захотел. Он чужой, мама! Не наш. Я наших почти всех знаю, по силуэту могу определить. Но я видела… непонятно кого!

– Чужой… Ну что ж, может и так… – добро проговорила она, и махнула мне на дверь. – Иди за прилавок, доча.

Ей было как будто не до того, я же кипела от злости как отвар. Мы с ним вместе бурлили, нагретые до предела.

«Наш лес! Наши корни! Не позволю!»

С настойчивой мыслью о капкане-ловушке, я вышла в лавку.

Строго говоря, она больше напоминала чулан для хранения. То тут, то там сушились пучки трав, подвешенные вниз головами, стояли темные бутылки с подписанными настойками, холщовые мешочки с травами, самые ходовые сборы. Обезболивающие, мочегонные, успокаивающие, укрепляющие… В маленькой коробочке стен даже не было окон, чтобы солнце не обжигало своей пылающей рукой нежные травы, да настои. Для света мы просто зажигали свечу перед отполированным латунным диском: он и рассеивал свет.

Все шло своим чередом. Заглянувшая в лавку вертлявая Трина, скривилась, узрев меня, задала дежурный вопрос «где Агла?», получила дежурный ответ и недоверчиво попросила растирку для груди.

Пока я доставала растирку, вошла соседка Трины – Корна. Слегка затормозив при виде меня, Трины, она чуть не развернулась к выходу, но осталась. Ощущая воцарившееся странное напряжение, я вопросительно обвела глазами обеих женщин. Как огромные серые летучие мыши, они мрачно закутались в платки, стараясь держаться подальше друг от друга.

– Ещё что надобно? – осторожно спросила я Трину.

– Нет, пусть Корна берет, я подожду, – великодушно согласилась она, на что та окатила ее ядовитым взглядом, и тут же вздернула подбородок.

– Мне усиляющее, приготовь, Аса, – гордо молвила соседка. – Мужское. Два, нет, лучше три.

Понимая, что у кого-то намечается интересный вечер, кивнула.

Глянув на соседку ненавидящим взглядом Трина демонстративно фыркнула, забрала свою растирку и удалилась, громко хлопнув дверью.

– Уф, гадюка! – прошипела вслед Корна и остановила меня, когда я уже потянулась к полке. – Нет, усиляющего не надо, не понимаешь, что ли? Это я для нее сказала. Пусть помучается, посоображает кто. Кстати, где Агла? Мне зуб надо заговорить. Агла нужна!

В общем, день тянулся как обычно.

Уже близился вечер, когда в лавку бесцеремонно забежал худой шустрик лет десяти.

– Аска! – высоко крикнул шустрик. – Тебя в управе ждут. Говорят, чтобы немедленно шла. Рысью!

– Не шутишь? – усомнилась я, рассматривая чумазого босоногого мальчишку. Он застал меня за протиранием пыли. – Прямо-таки в управе? Точно меня? Может Аглу? Перепутал чего?

– Тебя! Пусть меня Порядок на месте растарабанит, если вру! – мгновенно побожился посетитель.

Такой клятвой не шутят.

Пришлось идти.

***

В управу меня вызвали… никогда. На своей памяти, я ходила туда два раза: в первый раз, чтобы выйти замуж, во-второй – чтобы развестись. У людей в деле брака все заведено проще, не как у великородных. Те-то руки режут, их кровь сильна настолько, что о смешении в магической книге сразу записывается. А у нас, у людей, кровь слабая, Силы нет, поэтому резать руки или нет, нам не важно. Важнее в управе записаться, да Порядку поклониться в храме. Не так волшебно может, зато и брак расторгнуть легче, хоть это и не приветствуется.

Пока шагала, нервничала, думала.

Зачем меня могут вызывать в управу? Небось не для того, чтобы наградить. Награждать у нас не предпочитали, про то больше забывали. А вот наказывать… О проступках помнили прекрасно.

Управа возвышалась над селом как аист, задравший длинную шею вверх. Алый острый шпиль торчал вверх, а белое длинное тело здания было заметно издалека. Здесь принимал глава села, размещался следящий за порядком, зал заседаний, архивы, тюрьма, казна. В последней обычно хранилось зерно.

Главой нашего поселения значился Митрин – здоровенный мужик, который в управе обычно и не заседал. При большом хозяйстве своих дел немало: и семья, и стада, и земля… Но сейчас Митрин сидел за широким столом, недовольно дергая пыльным сапогом, щедро испачканном в навозе. Рядом с ним стоял Дарун, наш смотритель за порядком.

Оба ждали как будто бы меня.

– Сядь миса, – холодно произнес Дарун. Значок власти на полурасстегнутом мундире груди блеснул сталью.

Нехорошее предчувствие, подползшее к ногам еще на подходе к управе, теперь крепко обняло меня за пояс. Я нервно вытерла повлажневшие ладони о подол.

– В чем дело? – бодрясь, спросила я, усаживаясь на побитый деревянный стул. Перекрещенные рамы на оконце, вдруг показались мне тюремной клеткой.

Не глядя на меня, Митрин, с трудом зацепил толстыми пальцами тонкий серый листок и зачитал, наполняя небольшую каменную комнату густым басом:

– Мы, совет семи старейшин великого рода Волка, сообщаем о нарушении со стороны рода людей. В третью луну этого месяца на нашей территории была обнаружена человеческая женщина, добывающая корни эускариота. Женщину заметили свидетели. Она оставила собственный нож и запах, который также засвидетельствовали. Определено, что всего женщина унесла девять корней с нашей территории. От имени рода Волков напоминаем, что добыча, охота и просто нарушение наших границ неприемлемы. Требуем разыскать и добровольно выдать совершившую деяние женщину для наказания по закону Порядка. В случае неподчинения или молчания, больше, чем на два дня, оставляем за собой право выслать охотников.

– Подписано семью старейшинами, – медленно договорил Митрин и обратил пристальный взгляд на меня. – Что скажешь, Аса?

Я смотрела на черный герб волка, оттиснутый на бумаге, и ошеломленно молчала.

«Что скажу?! Что скажу?!»

Лицо точно пошло пятнами.

– Да врут они, бэр! – выпалила я. – Врут как дышат! Это неправда все! Точнее… я была там, да. Случайно перешла границу, не специально, не поглядела! Но корни с их территории я не забирала! Ни одного!

– А нож? – молвил Дарун, который все это время истуканом стоял рядом с главой.

Заколебалась.

– Нож оставила, – признала я после паузы. – Но корни не брала, нет! Я же не спятила, чтобы у Волков красть! Я туда только пришла, как они меня прогнали. Больше не возвращалась! Могу кровью поклясться!

Смотритель презрительно хмыкнул, явно не веря моим словам. Митрин тяжело вздохнул и, наконец, посмотрел мне в глаза из-под грузно нависших век.

– Аса. Я тебя понимаю, ты ж не деньги крала, а корни добывала для лечения… Лично я все понимаю, не осуждаю, но сделать ничего не могу. Тебе придется отправиться к ним. Там можешь клясться, как угодно. Официальный вызов имеется! – он потряс в воздухе листом. – Теперь Волкам надо доказывать, не мне.

Холодея, я вскочила.

– Не пойду я к ним, бэр! – от несправедливости я пнула стул, и он со скрипом отодвинулся на шаг.

– Ты мне тут не скалься! Не пойдешь сама, поведем силой! – повысил голос Дарун, делая шаг ко мне. – Границу же ты нарушила?

– Случайно!

– Этого достаточно! Мы не можем тебя не отдать! Свидетели, запах, улика… пропажа! Нечего тут рассусоливать, все решено! – безжалостно вывел он.

– Да как же…

– Они правы, – хмурясь молвил Митрин, разом легко перебивая и мой голос, и голос Даруна. – Закон на их стороне, тебе придется ответить! Не отдам – уже мне голову вон, Аса! – он растопырил два пальца около толстой шеи и все его крупное лицо побагровело. – Не могу я великородным сопротивляться.

Я тяжело опустилась назад на стул. Ноги не держали.

– Что они со мной сделают? – прошептала я. Голос резко сменился на сипящий. Митрин глянул на Даруна. Тот прижал подбородок к груди и долго подумал.

В управе наступила тишина, в которой что-то звенело. Кажется, это звенело внутри меня.

То дрожь.

– От тебя зависит, – заключил смотритель. – Ты повинись, по-женски разжалоби их, не серди… Тогда малой кровью отделаешься.

«Малой кровью?!»

– На рассвете отведу тебя к границе, – добавил он, как будто мне этого всего было мало. – Бежать не вздумай.

***

Камешек в окошко звонко звякнул об стекло, отвлекая меня от грустных мыслей.

Я уже и посердилась, и поплакала, и обсудила все с матушкой. Как ни крутили, выходило, что идти мне к Волкам за несправедливым наказанием. Не убежать от Волков, выследят. Да и куда? В лес? Эти найдут, где угодно…

Непонятно было только, кто на меня донес. Те двое, наверное, и донесли…

Тогда зачем отпустили?

И кто выкопал корни? Сами Волки или кто другой?

Непонятным было многое.

Я думала, что эускариот раздобыл тот чужак, а то и сами Волки, и все на меня свалили. Матушка горестно вздыхала и говорила, что такова воля Порядка.

– Аска! Аска! – тихий голос Олова за окном вызывал меня на улицу, как в детские годы.

Закутавшись в платок, вышла к нему. На небе уже зажглись звезды, дул прохладный ветер. Село погрузилось в уютную дрему. Олов ждал меня, сидя на крыльце.

– Чего ты? – вполголоса спросила вместо приветствия, присаживаясь рядом. – Бальзама надо матушке? Как она?

– Кряхтит… Я не за тем, – отмахнулся. – Слышал, тебя Волки для наказания потгебовали… Судачат все.

В ответ я только шмыгнула носом. Судачат… Еще этого не хватало. Все село будет болтать об этом не то, что дни – недели. А может и всегда. Я еще не успела подумать о перспективе такой огласки, но, как представила, тотчас ощутила тошноту в горле.

«Не быть мне травницей…»

– Боишься? – спросил он.

Кивнула, ничего не говоря. В горле все еще стоял ком. И опять страх, только теперь он стал больше.

Олов сочувственно приобнял меня за плечи, я всхлипнула, прижимаясь к его боку. Он хороший, этот рыжий мальчишка, он как я – неостепенившийся, хотя и рукастый, хозяйственный… У меня с подругами как-то не заладилось, ни одной настоящей, а с мальчишками дружила. Жаль, сейчас все женаты. Нормальные жены с незамужней подругой запрещают общаться, один Олов в друзьях и остался…

Он потянулся ко мне шершавой рукой, и только тут я обнаружила, что мужские губы уже совсем близко, явно намереваясь меня поцеловать.

– Ты что делаешь? – отпрянула, мигом отсаживаясь так, чтобы создать между нами воздушный коридор.

Друг смущенно кашлянул.

– Слыш, я тут… подумал, – он начал запинаться, картавя еще сильнее. – Волки ведь право собственности пгизнают, метки чуют. А ты ничья… Если я тебя… А ты к ним… То они не тгонут, понимаешь?

Меня всегда смешила его «р», но сейчас не до смеха. Прижалась спиной к шершавым прохладным доскам.

– Что? Ол, ты…

– Сегьезно. Ты погаскинь мозгами…

Его голос оставался смущенным, но серьезным.

Я же судорожно соображала.

Еще и ЭТО?!

Может Олов и прав, но… С ним? Может и не все так плохо!

Он придвинулся ко мне, и теперь я вскочила.

– Нет, – однозначно отказалась я без долгих размышлений. – Нет, нет, никак! Я не могу. Мы же друзья. Я не хочу… Я, ты… Это невозможно!

Я толком не видела его лица, но услышала, как он усмехнулся в темноте.

– Н-да… Ну, как хочешь.

Больше нам не говорилось. Несколько минут в неловком молчании и Олов соскользнул с крыльца, не прощаясь. Оглушенная, я вернулась в дом, назначила самой себе тройную дозу успокаивающей настойки, которая должна была успокоить быка, и, стараясь не думать, упала спать.

Если думать – еще страшнее.

Глава 4. На чужой земле

На рассвете следующего дня солнце взирало, как смотритель сопровождает преступницу через поле. Казалось, вся трава сочувственно притихла, и даже пение птиц звучало для меня как поминальное.

Впервые на своей памяти я шла в лес нехотя, принудительно переставляя ноги. Влажный туман почтительно отступал, стелясь ниже колен. Роса падала на кончики ботинок, словно слезы роняла. Мокрая трава упруго проминалась под ногами поскрипывая тонко, жалобно. Сзади тяжело ступал Дарун. Я шагала как на казнь, думала. Обо всем думала: о маме, о Волках, но больше – о себе. Что теперь будет? Чего ждать?

А может и казнят?

Нет, они не должны…

Или могут?

Я не представляла.

Мы почти не контактировали с Волками, незачем. Они не стремились к нам, мы боялись их. Всем известно, что Волчий род не отличается мягкосердечием. У них свой Порядок, у нас – свой.

– Дарун, люди ведь нарушали границу, не первая же я. Что с ними было? – я нарушила молчание, когда мы уже подходили к лесу.

Смотритель в ответ только что-то буркнул. Не хотел говорить.

Матушка тоже не хотела, как я не спрашивала, прятала глаза, все меня успокаивала.

Это убедило меня в том, что кара легкой не была.

– Не любят они нарушителей… – через несколько минут молчания Дарун внезапно заговорил. – До старейшин, правда, обычно дело не доводили, на месте разбирались. Ты одна такая получилась с официальным-то предупреждением. С мужиками всякое делали… Надо сказать, не церемонились. Уж десятый год даже самые буйные к ним не лезут, границу обходят насколько глаз видит. А вот что с вашим бабским родом – не отвечу. На своем веку не припомню, чтобы кто в управу обращался. Предположить можно… Если и случилось чего, смолчали, небось, постыдились оглашать. Думаю, могло и так. Чем оно обернется, скоро сама узнаешь. Главное, не зли их.

Это единственное, что он сказал, пока шли.

Я сжимала в руке мешочек с вещами и свою единственную защиту – запечатанное письмо от Митрина, в котором говорилось, что нарушительница направляется к семи старейшинам для наказания.

Около последней предупреждающей зарубки, Дарун кивнул на чащу.

– Всё, дальше не пойду. Ступай.

– Одна? – с первобытным ужасом посмотрела вперед.

Я думала, что меня встретит и проводит какой-нибудь волчий смотритель, но на границе было пусто. Никто меня не ждал.

– Иди. Остановят, письмо покажешь, – повторил Дарун, подтолкнув меня за границу.

На негнущихся ногах я вступила в волчий лес, под взглядом Даруна поплелась в чащу. Пройдя с сотню шагов оглянулась. Он стоял.

«Караулит, чтобы не сбежала», – поняла.

Чего караулит? Бежать-то некуда…

Отвернувшись, пошла дальше.

Лес просто продолжался, но территория великородных казалась мне запретной, страшной. Виделось, что каждый шаг по чужой земле – это шаг по земле, в которой где-то спрятан капкан. Вот-вот он выпрыгнет из-под травы и с лязгом сомкнутся на ноге острые зубья.

Фигура смотрителя уже пропала из виду, а я все шла, прихватив длинную юбку. Неудобно. Обычно лес я посещала в штанах, но, памятуя, что предстоит перед волчьими старейшинами показаться, облачилась в платье. Авось в платье больше женщина, больше шансов, что пожалеют? Конечно, пугала перспектива оказаться в платье среди Волков, которые могут сделать со мной что угодно. Но старейшины были важнее.

Деревья тихо перешептывались друг с другом, настороженно осматривая меня. Я чувствовала их недоверие и на ровной поляне остановилась. Присев около толстой многолетней сосны, молча разгребла ладонями черную землю до ближайшего корня. Этим утром я испекла хлеб с каплей своей крови. Щедрый его ломоть, бережно положила в получившуюся ямку.

Присыпая хлеб землей, тихо зашептала заговор:

– Отец-лес, прими меня, Асу, свое дите неразумное. Не дай врагу подойти, дай подойти другу. Мне путь покажи, отец-лес, убереги от зверя лютого, от места коварного. Позволь по земле твоей ходить без боязни, позволь срывать твою траву без страха. Добро тебе принесла, отец, прими.

Мы пользовались заговорами при сборе трав, при варке отваров, настоек, сборе листьев, ягод, заговаривая боль. Слова – это растворимое в воздухе вещество, то каждая травница знает. Слова проникают в пространство, пропитывают его собой, и создают то, что несут.

А лес втягивает любые слова, поэтому важно говорить правильные.

Земля под ладонью стала теплой. Улыбнувшись, я поднялась, ощущая умиротворение, и тут же улетела.

Что-то сбило меня с ног, подбросило в воздух и снесло на траву.

Лежа спиной на зарослях дикой черемши, я успела только одно – вскрикнуть, в мгновение придавленная тяжелой тушей. Воздух разом выбило из груди.

Беспомощно глотая воздух ртом, как рыба, в панике открыла глаза.

Мужчина. На мне. Лежит. Тот, первый Волк. Злой!

Это все, что я успела уловить.

– Ты?! – в подтверждение мыслей мужчина зарычал, обнажая острые зубы, быстро оглянулся назад и хорошенько тряхнул меня за шею. – Ори!

– А? – я пыталась спихнуть его с себя.

– Кричи, говорю! – рявкнул, яростно зыркнул на меня и резким рывком прихватил подол платья, задирая его наверх. Вот этот жест был понятен. Осознав, что меня собираются насиловать, я автоматически завизжала.

Мужчина тут же вскочил и… тоже закричал, даже заорал. Смотрел он куда-то в чащу, не на меня. Крупный нож серой сталью блеснул в его руке.

«Сумасшедший?!»

Ничего не понимая, я осеклась, одновременно отползая и шаря глазами по кустам.

А из леса…

Из леса несся огромный бурый медведь. Бежал он быстро. На нас. Казалось, земля гулко вздрагивает под тяжестью толстых лап. Я чувствовала череду маленьких землетрясений. Или это сердце?

«МАТУШКА!»

Я набрала воздуха в грудь и мой визг перекрыл мужской крик. Перекрыл птиц, стук сердца, сопение медведя, его топот, оглушительной плотной вуалью покрыл лес, деревья, каждую травинку…

Медведь резко свернул, будто наткнувшись на невидимую стену. Волк зажал ухо свободной ладонью.

Прервавшись на несколько секунд, я набрала в легкие еще воздуха, когда меня бесцеремонно заткнули.

– Хватит! – ругнулся мужчина, который уже оказался сзади. Подкрепляя слова, грубо зажал мне рот шершавой ладонью.

Несколько минут он вслушивался в лес. Затем, прихватив за ворот платья, поднял так легко словно, меня в платье не было и зло гаркнул в лицо:

– Зачем прыгаешь под ноги, дурная?

Искаженное гневом лицо мужчины было совсем рядом. Я зажмурилась.

– Ничего я не прыгаю… Я шла… У меня наказание… – пролепетала, пытаясь прийти в себя. – А ты, что… Зачем платье задирал?

– Затем, что так девки громче визжат! – огрызнулся, отодвигая меня. – Дрей, ты не всеми лапами пользовался в этот раз? Ещё медленнее не мог бежать?

Последние слова он адресовал куда-то поверх моей головы.

Оглянулась.

Из леса выпрыгнул огромный серый волк. Черный нос – с мой кулак, лапы – как две моих ноги.

Огромный! Голову откусит и не подавится!

Волк спружинил на земле, прыгнул куда-то вверх, словно бы собрался кувыркнуться на месте, и тут же превратился в знакомого уже мне мужчину с серыми глазами и шрамами. Я взвизгнула еще раз, но коротко.

– Тихо, девка! – ругнулся черноволосый. – И так уже уши от визгов заложило. Дрей, пустая башка…

– Сам виноват! – с вызовом хрипло ответил сероглазый. «Дрей», как я поняла. – Куда смотрел, когда несся? Не почуял медвежат? Или нос отшибло?

– Я с подветренной стороны бежал, тупица!

– Как твою башку отгрызу, загляну, посмотрю, что у тебя там… Мне, кажется, дерьмо. Тебе уши на что? А эта что здесь?

Обратившийся из волка, кивнул на меня. Я неслышно стояла, наблюдая за огрызающимися Волками, как деревце – ни живая, ни мертвая, тихая-тихая.

– За наказанием пришла, хапунья, – презрительно объяснил за меня черноволосый. – Сидела мышью в траве. И поднялась перед носом, аж запнулся об нее.

Он посмотрел на меня неодобрительно, совершенно без жалости. На губах же сероглазого мужчины расцвела многообещающая улыбка.

– А, за наказанием? Отлично. Накажем? – он заинтересованно наклонил голову, показывая подбритый висок, и, широко расставив ноги, потянулся к поясу серых штанов.

Я взвизгнула еще раз, отступая.

– Мне к старейшинам надо! – выпалила, поспешно роясь в мешке. – У меня письмо! Я с ними буду говорить.

Оба Волка хохотнули, даже не пытаясь взять письмо.

– Больно нужна… Мараться только, – небрежно проговорил черноволосый, сбрасывая улыбку. Нож он опустил точно в ножны на поясе. – За нами топай, хлебушек. В город доведем. И не отставай, ждать не будем и не посмотрим, если кто надкусает.

«Хлебушек?!»

Ощущая смешанную с облегчением обиду за «хапунью» и «мараться», молча пошла за двумя мужскими спинами. Шли они быстро, даже стремительно, мне приходилось почти бежать, перепрыгивая через корни, ямы, уворачиваясь от бьющих в лицо веток. Хорошо, что по лесу мне бегать было не привыкать.