Волчья ягода

Екатерина Началова

Волчья ягода

Глава 1. Находка

– Блуди волк, блуди змея, а не я, – автоматически пробормотала я, вставая на свежую тропинку. Так далеко в лес как сегодня забираться еще не приходилось, но причина была: с каждым днём найти корни эускариота становилось все труднее. А корни те свободолюбивые, редкие, капризные.

И нужные. Очень нужные.

Я шарила по земле глазами, отодвигая от лица зелёные ветки. Палкой ворошила заманчивые кочки. Всё не то!

Солнце стояло уже высоко, когда, наконец, набрела. Место темное: под разлапистой сосной земля густо покрыта иголками, без единой проплешины. Как раз в таких темных уголках мои корешки любили прятаться, давно заметила. Затаив дыхание, осторожно взрыхлила жесткий игольчатый покров палкой, пугая рыжих муравьишек, и ахнула от радости.

Сразу несколько корней! Я за все утро только два нашла, а тут целое месторождение! Пяток, не меньше.

А то и десяток?!

Не медля, я упала на колени, ножом торопливо подкапывая красную ножку, глубоко сидящую в черной земле. Снаружи эускариот выглядел как небольшая невзрачная шишка, а вот корень был длинный, алый. Толстый как морковь. Странное растение – живет буквально наоборот, отдает все земле, и почти ничего – наружу. Скрытное.

Когда растение скрытное, значит есть ему, что скрывать. А когда открытое, есть чего открывать. Матушка так приговаривает.

Эускариот скрывает ценные свойства, вот и прячется качественно.

В свежем влажном воздухе густо запахло сырой землей, когда я вонзила широкое лезвие ножа в землю. Стараясь не сломать ценный корень, я осторожно расшатывала его, чувствуя под пальцами шершавые крупинки земли. Туда-сюда. Ещё раз.

– А ну, миленький… – пробормотала я и замерла.

Рядом со мной ступили мужские ботинки. Сухая хвоя тихо затрещала, часто защелкала под черными подошвами. Несколько долгих мгновений я пялилась на потёртые носы обуви земляного цвета, боясь поднимать глаза. Ботинки большие, длинные… И остановились красноречиво так: около моих рук, вцепившихся в корень.

«Так, Аска, теперь не торопясь…»

Не отпуская нож, я очень медленно подняла глаза. Плечистый темноволосый мужчина смотрел на меня сверху вниз недобро. Глаза светились как подсвеченные на солнце капли смолы.

– Человек, – мрачно констатировал мужчина.

«Волк», – с ужасом поняла.

Сглотнула, чувствуя, как страх туманит голову. Наше селение граничило с волчьей территорией. Неужто не заметила, как пересекла границу? Неужто увлеклась?! Я могла…

Род Волков от людей почти ничем не отличается. Только Волки гораздо сильнее, быстрее, в темноте видят, чуют и слышат похлеще собак, зубы у них на клыки похожи и между собой они без слов общаются. Ещё на волках огромных ездят… А так две руки, две ноги, голова…

Нет, совсем не мы, не люди. Выше нас: великородные.

– Ты на чужой территории, человек, – без улыбки мужчина подтвердил мои мысли. Добрым низкий голос не был. Желания помочь в нем тоже не слышалось, я уж в этом разбиралась. Но явно не угрожал, и на том «спасибо».

– На чужой? – прохрипела я, завороженно уставившись в светящиеся желтым глаза. – Не со зла я, не специально…

«Близко к Волкам не подходи», – истина, известная каждой селянке. Используют, потешатся, а могут и загрызть… Я в юности правил прилежно слушалась, их все слушались. До зрелости дожила, а так близко Волка в жизни не видела. А тут…

Смотрела на него во все глаза и ощущала, как от великородного веет такой силой, что вызывает совсем не страх. Это как на могучую гору смотреть, как на полноводную реку…

Восхищение – вот что я ощутила.

– Не специальное нарушение – тоже нарушение, – по виду незнакомец не собирался проявлять великодушие. – Проваливай-ка, пока цела… пирожок.

Последнее он проговорил с насмешкой, но губы его остались сурово сложенными.

«Пирожок?!»

Я вспыхнула, понимая, что мужчина чувствует запах пирожков, которыми я перекусила утром.

Не отводя от него глаз, я медленно выдвинула нож из земли, одновременно нащупывая почти добытый эускариот.

– Оставь, – приказал великородный, заметив мое движение. – Все, что растет на территории Волков, принадлежит Волкам.

Тешиться он вроде не собирался. Послушно разжав руку, я немного взбодрилась, осторожно приподнимаясь. Правда, когда выпрямилась, все равно смотрела на мужчину снизу вверх.

Высокий. Плечи шире моих раза в два.

– Позвольте забрать корень, бэр! – обратилась я почтительно, даже попыталась улыбнуться. – Без него люди ги…

У меня была надежда, что Волк даст мне забрать находку, но он не дал договорить. Суровое лицо не смягчилось ни на крупинку.

– Нет. А не уберешься на свою землю немедленно, заберу все, что нашла до того, – предупредил он.

«Заметил мои корневища!»

Я возмущенно вцепилась в сумку, сбрасывая молебный тон.

– Это с нашей территории, не отдам! Что хочешь делай, не отдам!

– А я думаю, от кого так заманчиво запахло, – со стороны к нам неторопливо двинулась вторая мужская фигура. Тут я уже мигом отшагнула, забывая про возмущение. – Мягко так запахло, свежей сдобой… Даже испугался: вдруг это ты стал такой интересный, брат.

Говоривший наступал из темноты чащи. Сероглазый, весь в шрамах. Обращался он к черноволосому, на меня не смотрел. Под его ногами почему-то даже хвоя не хрустела, хотя весом он был не меньше первого Волка.

Второй – это уже страшновато. Я попятилась.

– Испугался, говоришь… За себя что ли? – с неторопливой ленцой спросил черноволосый, повернув к своему голову. Выглядел он расслабленным.

– Скорее за тебя переживаю, – не улыбнулся второй. – А то вдруг завалю. Перепутаю с кем-нибудь.

Мне не требовалось подсказок, чтобы понять, на кого намекают. Я еще раз тихонько отступила, не убегая сразу только от того, что знала: от Волков убегать бесполезно. Только раздразню.

– Что, зрение уже не то, Дрей? Хотя, кое-кому здесь действительно следует бояться… – первый Волк неторопливо говорил, обращаясь к пришедшему, и вдруг резко повернул голову, громогласно рявкая на меня. – Например, человеческой ДЕВЧОНКЕ!

«МАТУШКА!»

От испуга я взвизгнула и инстинктивно дернула с места, покидая территорию Волков под дружный гогот мужчин. Бежала я стремительно, не разбирая дороги, главное назад, к спасительной границе, которую случайно пересекла. Мимо мелькали деревья, кусты…

Так и есть! По зарубкам на деревьях приметила границу, которую случайно пересекла. Вернувшись на нашу территорию, еще долго озиралась по сторонам – всё казалось, что Волки за мной гонятся. Но, они, кажется, даже не попробовали.

Их смех еще долго стоял у меня в ушах. Уже перейдя с бега на торопливый шаг, я, пылая, чертыхалась, тихо бормоча проклятия.

– Чтоб вас жуки съели! Птицы склевали! Чтоб у вас на головах по дереву выросло. Без плодов!

Щеки горели от негодования, от волнения, от воодушевления тоже. Еще и нож забыла!

«Опять немного не повезло тебе, Аса».

…или повезло?

***

Солнце стояло уже в зените, когда передо мной показались знакомые крыши домов. Наша деревенька стояла в поле, вольно раскинувшись вдоль широкой бодрой речки Бегуновка. Пройдя через поле, я миновала несколько домов, издалека махнула местному пастуху. Он молча кивнул издалека, а вот его овечки гостеприимно проблеяли приветствие на своем мекающем языке. Улыбнувшись овечкам, я прибавила шагу.

Через несколько минут уже вошла в дом.

Еще в сенях меня сразу окутало свежим ароматом сухих трав, смешанным со сладкими нотами ягод. Моя матушка Агла работала – мешала огромной ложкой настой в крупном чане. По запаху я легко определила, что настой из тех самых корней, что я нашла вчера. Вчера дела шли лучше – я нашла четыре.

Скинула холщовую сумку на стол. Схватив тонкую оранжевую морковку, запустила в нее зубы. Агла стояла ко мне вполоборота, в домашнем сером платье, поверх которого был надет рабочий темно-синий фартук. Она у меня худощавая, даже худенькая, совсем к ней жир не лип. На волосах красовался светлый, плотно завязанный платок.

– Всего два? – сморщенные руки опытной травницы мгновенно проинспектировали мою сумку, в которой одиноко притулились два добытых корнеплода.

Я скорбно хрустнула морковкой. Настроение у меня было смешанным, как фирменная мамина настойка: пережитый страх влился в радость спасения, восторженное впечатление от встречи с настоящим великородным делило место с огорчением из-за недобытых кореньев.

– Сколько есть. Мало их, – вздохнула. – Сегодня уже у границы пришлось гулять. И почти ничего, мам. Лесом клянусь, как будто назад в землю ушли!

Про Волков решила не рассказывать. Не надо ей еще и об этом тревожиться.

Матушка глянула на меня с затаенной укоризной. Там, в глубине ее бледно-серых глаз читалось, что она-то в мои годы находила корни десятками, а то и сотнями. Но вслух укорять не стала.

– Удильщик заходил, говорит, еще двое заболели, – огорченно сказала она, вмиг постарев еще на десятилетие. Агле было уже глубоко за шестьдесят. Обозначились у рта усталые горькие морщины, все белее и белее волосы, а у глаз так кожа совсем смялась, будто не глаженная. Заботы не молодят.

Неведомая хворь начала бродить по селу несколько недель назад. Началось все с пастуха. Не того, что я встретила только что, другого. Обычно неутомимый молодчик Тир, вдруг слег с сильнейшим жаром, да пока не поднялся. За ним потянулись остальные: бабуля Аниса, хозяйственник Горол, молодая Акара… И вот еще двое. Странная болезнь, хватала и молодых, и старых. Даже опытная матушка такой не припоминала. Вроде обычная хворь: жар, страшная потливость, слабость, боли в животе, бред… Отличало, что у больного ногти страшно синели. «Синяя хворь» – так мы и стали ее называть.

Наши обычные средства не помогали. Единственное, что облегчило состояние больных – отвар из корня эускариота. Его мы уж несколько дней как ежедневно для заболевших заваривали и дела вроде бы пошли на поправку.

Но я знала, что мама все равно переживает, думает только о лекарстве.

– Ты не волнуйся. Я обязательно найду еще, – пообещала я, обеспокоенно глянув на нее.

Глава 2. Ненастоящая травница

– А где Агла?! – прозвучал низкий возмущенный голос.

Здоровый потный кузнец Строн, вошел, задел головой пучок засушенных трав, тут же пригнулся и принялся тщательно шарить глазами по углам лавки. Как будто Агла прячется в одном из них и сейчас выпрыгнет ему навстречу.

Но кузнеца ждало разочарование – по углам у нас свисали лишь крупные связки веток, в которых притаились только тонкие черные паучки. Ни один из них на матушку Аглу не походил.

Я вздохнула, продолжая перемалывать сухие цветки. Вопрос «Где Агла?» звучал сегодня уже не в первый раз. Какой там «в первый»?! Его выпаливал каждый входящий, встречаясь со мной взглядом. Понять можно: люди, которые приходят к старой проверенной травнице, ожидают встретить именно Аглу, а не её непроверенную дочь.

Но так вышло, что сегодня матушка поставила меня за себя, а сама продолжила работать над отваром, отдельно указав, что ее беспокоить не нужно. В последнее время она делала так периодически, приговаривая: «Пора, доча». К вящему неудовольствию жителей нашего селения.

Со мной они свыкались с треском. Конечно, все привыкли к маме – это раз. А два – возраст играл против меня. Для хорошей травницы я недостаточно старая. Не по душе людям это. Знания никого не интересовали.

Пыталась быть серьезной – насмехаются, пыталась шутить – говорят, скалюсь. Как с ними в лавке себя вести – совершенно непонятно.

«Настоящая травница должна быть пожившей», – категорично озвучила мне недавно соседка. И еще глянула так неодобрительно, что я однозначно поняла – меня она как настоящую травницу не воспринимает, да и не воспримет никогда.

Я огорчилась, конечно.

Недостаточно молодая с одной стороны, недостаточно старая с другой… Вот как так? На исходе третьего десятка лет, я уже начала мечтать постареть, чтобы спокойно работать. Молодым не доверяли даже молодые.

– Матушка важными делами занимается, – терпеливо ответила в который раз, глухо шурша каменном пестиком. Сухие цветки мягко трещали под нажимом. – Говори, что надо, Строн. Я науку знаю, помогу.

Огорошенный кузнец хмуро покосился на меня, почесал черными пальцами лысеющий затылок, еще раз с надеждой огляделся по сторонам. Отошел, зачем-то потрогав пучки трав. И только потом, наконец, заговорил.

– Я это…

Начал он так нерешительно, что я уже примерно поняла место дислокации проблемы. Ниже пояса, как пить дать.

– Меня друг прислал. У него это…

Не поднимая глаз, слушала его, мысленно начиная делать ставки.

«ЭТО спереди или сзади?»

– Ну ЭТО. Слышь, Аска?

Вопросительно посмотрела на гостя, изо всех сил сохраняя каменное лицо. Кузнец кривился, подмигивал и усиленно указывал голубыми глазами вниз. Ужасно хотелось расхохотаться.

А ставки на то, что проблема – спереди, росли.

– По нужде больно ходить… другу? – предположила.

– Не, – Строн недовольно скривился, и оперся огромными волосатыми ручищами о прилавок, нетерпеливо заглядывая мне в глаза. – Это… Того… Палочка у моего братана на землю глядит. Понимаешь, Аска? Душа у него болит. Молодой совсем. Плохо без палочки-то. Ты ж замужем была, должна понять. Жалко мужика. Рано ему еще…

«И что они все мое замужество поминают?» Внутренне я скрипнула зубами, внешне не повела и бровью.

– Жалко, – безжалостно согласилась и не отказала себе в удовольствии уточнить. – А лет-то другу сколько?

Строн на несколько секунд задумался, еще раз почесал затылок.

– Да, наверное, как я. Вместе росли. Так есть какое средство, знаешь?

– Все время на землю смотрит или иногда и на небо озирается? – продолжила допрос.

– Ненадолго может, – по виду кузнец все знал о друге. – Одним глазком поглядывает.

С трудом удержала серьезную мину.

– Давно?

– Пару лун…

Наше село славилось самыми верными друзьями. Все они как один шли ради друга за лекарством от боли в заду. Причем они всегда знали, снаружи болит или внутри, симптомы, точное расположение, время появления. И про палочки друг у друга тоже все знали. Золото, а не друзья.

Кивнула.

– Но к земле больше тянет? Поняла. Есть кое-что, – я не спеша направилась к прилавку. – Я тебе настойку приготовлю стимулирующую. Точнее другу твоему. А ты переставай брагу пить. Точнее друг твой пусть перестанет. И завтра за настойкой свеженькой заходи. Точнее он.

Кузнец нахмурился.

– Как же без браги-то? У меня работа нервная. То есть у друга.

– Воду пей, молоко! Пусть друг пьет. Нервничать тоже надо заканчивать.

– Аска! А можно так, чтобы с брагой?

– От браги, Строн, палочки как раз глазки и закрывают. Ты бы выбрал, что тебе дороже. Точнее, друг твой. А то все хотите и сразу. Так не бывает! С тебя одно серебро. Вечером приходи, будет готово.

С глухим ворчанием Строн подчинился, кинул мне монету, но как-то нехотя.

– А вечером-то Агла будет? – спросил, не теряя надежды.

– Возможно, – утешила его.

Поспешно ушёл, опять задев головой пучок.

Чувствуя, что визитом остались недовольны мы оба, я фыркнула, продолжая усиленно тереть цветки.

Чтобы односельчане меня приняли, оставалось как можно скорее дожить до морщин. Этим я и занималась день за днем: старела, собирала цветы, корни, ветки, засушивала, делала настойки, мази, отвары. Будущее виделось простым и понятным: мне предстояло стать хотя бы наполовину такой хорошей травницей, как мама. Создать семью все равно уже не светило.

«Должна быть пожившей», – вспомнив слова соседки, я с интересом задумалась об искусственном старении. В принципе, если немного пройтись золой под глазами, да по щекам, да волосы присыпать…

– Все правильно, Аса. Только серьезнее, серьезнее… – мама подала голос из кухни. Лавка у нас встроена в дом, звук из смежной комнаты разносился уверенно и звонко.

– Так я же не насмехалась, – возразила. – Просто пыталась расслабить его. Он же стеснялся.

– Ты лучше сочувствуй. Люди же к тебе с бедами своими приходят, кто с какими. Какие тут шутки, – Агла говорила неторопливо. – Представь, что они – твои дети… Каждый, кто входит – ребеночек. Вот ему, ребеночку, помогай.

Следы улыбки мгновенно слетели с моего лица. Детей иметь я не могла, три года в браке ясно показали: пустоцвет я. Потому муж отверг, потому и с семьей уже вряд ли сложится. Кому я такая нужна? Голос мамы из кухни не умолк.

– Не хмурься, Аса, – даже не видя, она угадала мое выражение лица. – Своих может и не быть, так ты чужих за своих прими, вот и появятся. Дети неразумные, разве годится шутить над их бедами? Как детей, доча. Может Порядок так и рассудил, что теперь твои дети – все они.

Я молчала, понимая и не понимая одновременно. Одно дело соображать роль мамы у себя в голове, другое – когда перед тобой стоит огромный лысеющий кузнец с палочкой глазиком вниз. Или сварливую соседку, которая тебе с порога претензиями прижимает. Принять их за своих детей у меня не получалось, хотя я действительно старалась помочь. Вот как? С ними даже на равных говорить не получалось, а мой «материнский тон» звучал настолько искусственно, что даже пытаться было неприятно.

Все они это чувствовали.

Я – тоже. Собирать травы было проще.

Матушка Агла – другое дело. Не одна я ее «матушкой» называла, все. Она действительно была матерью всем входящим, а я смотрела на нее, пытаясь подражать, но выходило жалко. То ли характер не тот, то ли возраст. А может все сразу.

«Получится ли у меня когда-нибудь так же? Может хотя бы лет через десять?» – я невесело терзала давно превращенные в пыль цветки. Но так и лучше: чем мельче порошок, тем больше вода сможет из него забрать. Целебнее так.

Агла вышла в лавку, оглядела солидную кучку толченых цветков и одобрительно хмыкнула.

– Да, вот еще, доча… Заканчивай разговор на хорошем. Можно здоровья пожелать, пошутить, как ты любишь… Только осторожно, чтобы человек улыбнулся, не нужно пытаться рассмешить его до колик. От тебя кузнец с какой фразой ушел, помнишь?

– Э-э-э… – вспоминая, нахмурилась. – С прощальной.

– «Вечером Агла будет»? – «Возможно»! – передразнила мама меня. – Это не хорошо. Что надо было сказать, Аса?

Как так получается, что в своем возрасте рядом с мамой, я веду себя как девчонка? Вот и сейчас язва внутри меня выпалила слова раньше, чем я успела ее придержать:

– Надо было сказать: пусть ваша палочка подни…

– Аса!

– Да шучу я, мам… – уже серьезно выдохнула. – Все понимаю. Надо было сказать, что все будет хорошо с вашим другом.

– Уже лучше, – оценила, забирая смолотое. – Люди, Аса, могут забыть, что ты скажешь. Могут забыть даже, что ты сделала. Но они запомнят, что ты их заставила почувствовать. Что почувствовал Строн, как думаешь, а?

Теперь я посмотрела на кончики ботинок.

– Неловкость, – ответила за меня мама, возвращаясь на кухню.

Я осталась за прилавком, ощущая вину перед Строном, его другом, мамой и собой. Старалась же сделать все хорошо, а получилась какая-то ерунда на ровном месте!

Когда дверь лавки опять со скрипом открылась, я еще купалась в неприятном чувстве. Поспешно подняла глаза, но внутрь просунулась рыжая голова. Я сразу расслабилась.

Олов – мой друг с детства. Повзрослев, рыжий мальчишка вытянулся в мужчину выше меня на полголовы, не потерял ни одной конопушки, но внутри остался все тем же безобидным, вихрастым и смешным мальчишкой, который не выговаривает «р».

– Мату… – начал и замолчал, увидев меня. – Аска?! Ты чего тут?

Почтительный тон тут же сменился на небрежный.

– Матушка занята, – проворчала.

– Дай мне что-нибудь от спины, – требовательно заявил, шагнув внутрь.

– Плетей? – хохотнула. Никакой материнской заботы изображать я не собиралась.

– Аса. О чем мы с тобой только что говорили? – Агла проговорила с кухни строго мне и тут же мягко добавила Олову. – Рада тебе, рыжая голова.

– Здгавствуйте, матушка, – зычно крикнул он. Голос у него тут же присмирел.

Я поджала губы. Ну Олову-то как я буду мамой, если мы друзья? Агла порой совершенно невыполнимые задачи задает.

Еще раз глянув на него, я принудительно представила его своим сыном.

– А что со спиной-то? – подражая певуче-сочувственному тону Аглы, я пыталась сдержать разъезжающиеся в улыбке губы.

– Ой, болии-ит, – он насмешливо передразнил меня. Больным не выглядел.

И тоже материнский тон не принял.

Это стерпеть я не могла, и бросила в него тряпкой, которой протирала стол. Пригнуться друг не успел.

– Не у меня болит, мать жалуется, – уже серьезнее добавил, возвращая назад тряпку.

Сколько мы с Оловом вместе проводили время? Бегали наперегонки, сигали в речку, лазили на деревья, шли по следу медведя… Дрались даже несколько раз, еще до того, как у него волосы на ногах начали расти. Он мне как брат.

– На, это поможет, – поставила перед рыжим разогревающий бальзам с живицей. Бальзамы мы варили сами. – Передай матери: наносить надо на чистую кожу. Как натрет, пусть руки вымоет. Если потом глаза потереть – можно без глаз остаться.

Олов испуганно сдвинул рыжие брови к переносице.

– Без глаз?

– Аса! – воскликнула матушка.

Я закатила глаза.

– Мам, это же Олов! Я просто не так выразилась! Жечь будет больно. Руки после бальзама мыть, запомнил? И… – я вспомнила, что надо прощаться на хорошей ноте. – Здоровья матушке тво… ей.

Последние два слога я проговорила медленно-медленно, потому что в лавку, тяжело переваливаясь, вступил мой кошмар.

У кошмара были грузные очертания, пушистые белые кудри, маленькие глазки и озабоченное доброе лицо. Бабушка Инга. Мнительная и тревожная, она считала, что болеет всем и желала лечиться от всего. Переубедить ее было совершенно невозможно. При этом Инга боялась самостоятельно даже заварить травы, утверждала, что не может сама мазать бальзамы и отказывалась без травницы пить настойки, уверяя, что обязательно что-нибудь перепутает. Не далее как вчера, она попросила слабительное… Я дала его с подозрением, что все сделанное мне же и вернется.

Не ошиблась.

Надвигаясь прямо на меня, бабушка протянула мне прикрытый крышкой ночной горшок и просительно простонала:

– Асочка, деточка, глянь родненькая. Сходила, но, чую, что-то не то из меня вышло. Ой, боюсь, скоро помру, точно тебе говорю, заберет меня землица, – она вытерла показавшуюся из уголка глаза слезинку. – Это нормально?

Она открыла крышку горшка.

Олов выпрыгнул за дверь.

Глава 3. Два нехороших события

«Кажется, мне не очень нравится работа с людьми».

На следующее утро, я встала на рассвете, перекусила парой яиц с хлебом, накинула на плечи легкий плащ и продолжила искать неуловимый эускариот. Миновав поле, я шагала по лесу с довольно мрачными мыслями. Работать в лавке оказалось сложнее, чем я представляла. Другое дело по лесу ходить – это дело я всегда любила.

Наши опасались леса, предпочитая поля. Открытое поле – это урожай, скот, хорошая видимость. Лес – это опасность заблудиться, бесконечные деревья, ямы, звери… Волки, опять же. Но мне в лесу отчего-то спокойно, хорошо. В лесу можно побыть собой, не притворяться. Он принимает как есть, со всеми потрохами, чудачествами, болями, страхами. Даже глупый смех в лесу звучит естественно. А что будет, если глупо рассмеяться на людях? Так посмотрят, что мигом рот закроешь.

Лес только улыбнется. Ты для него – как одна из птиц, чирикающих на свой лад. Или просто забавный зверек.

Люди же воспринимают тебя на свой лад – каждый со своей мерой. То и дело пытаются подогнать под свои убеждения.

Вот меня сравнивали с Инесс. Мы с ней одного возраста, а она уже стала степенной матреной с двумя детьми, тогда как я – бесконечно далека от степенности, материнства…

Нет, дело не в детях.

Инесс стала матреной еще до них. В пору, когда она только стала девушкой, я улавливала ее оценивающий взгляд на мальчишках. Взгляд этот как бы мерил: достаточно ли силен, достаточно ли умел, достаточно ли быстр. Очень рассудочный расчет, везде и во всем.

Я так мерить никогда не умела. Для меня мальчики делились на «нравится» и «не нравится». А почему так – и не задумывалась. Нравится, потому что смеется заливисто и задорно. Нравится, потому что из реки вытащил. Не нравится, потому что увидел медведя, забыл обо мне и убежал. Не нравится, потому что сопли ест. Просто же!