Опасное положение

Меры жесткие. Я слушал и одновременно соображал: теперь молодые будут вынуждены либо как можно быстрее создавать семьи, либо делать детей, если не хотят вступать в брак. Это означало, что со временем появится армия детей, рожденных вне семьи.

– Под особый контроль мы ставим увеличение числа всеведущих. Оглянитесь друг на друга. Нас мало, слишком мало. С этого дня каждый всеведущий должен взять как минимум трех жен, кроме имеющейся, либо оплодотворить трёх женщин, не принимая их в семью. Род поставит на крыло ваших детей. Если всеведущий не выберет женщин сам, Совет назначит ему кандидатур по своему усмотрению. Мы сожалеем о таких мерах, однако вы должны осознавать, что все делается исключительно для блага рода. Сердце черных Воронов – вы, всеведущие. Род должен окрепнуть, и это то, чем вы можете помочь. Примите распоряжение как вынужденную меру в сложное для нас время. Предвидя недовольство нашим решением, отметим: мы не примем неподчинение в любой форме.

Внешне ни один всеведущий не дрогнул. Приказы Совета не обсуждались. Внутренне, я уверен, содрогнулись все. Каждый из женатых присутствующих должен будет сказать своей выбранной, что по воле рода обязан оплодотворить еще троих. Не мигая, я смотрел на затылок впереди стоящего Ворона, судорожно прикидывая, что теперь делать.

Что делать?!

– На этом все. Чистого неба и попутного ветра, всеведущие… Князь Наяр, – последние слова безэмоционального голоса были адресованы уже только мне. – С вами мы желаем пообщаться отдельно.

Мы желаем пообщаться…

Ледяное дыхание страха донеслось до виска. Я – Ворон, который шестнадцать месяцев назад курировал дочь Скорпиона, который не исполнил приказ и спас ее от смерти. Это я выдал тайну своего рода. Внешне события выглядели так, будто я сделал все, что должен, и официальная версия гласила: «Дочь Скорпиона узнала о нас». Личная ненависть короля, моя память, и выжившие подтверждали мои показания.

Нет, я не должен волноваться. Дело закрыто, у Совета не должно быть резона копаться в прошлом. Не должно быть.

ЗАКРЫТЬ РАЗУМ! ЗАКРЫТЬ! ЩИТ!

Хлопающие крылья подняли в воздухе холодную волну, которая осела на коже. Все улетели, остались только четверо: старые, длинные и сухие как палки Вороны. Совет. Я застыл на месте, сложив руки за спиной. На них не смотрел, глядел прямо перед собой.

«Я – верный солдат рода. Меня не пробить».

Чтобы уберечься от чтения и управления, мы используем стандартные способы защиты, эффективность которых зависит от уровня собственной Силы и приобретенного мастерства. Если попытаться визуализировать эти способы, можно представить щит, которым накрывается сознание, а затем и подсознание. Также эффективно сосредоточиться на простых мысленных утверждениях. Я сосредоточен.

«У меня нет секретов от рода».

Они встали вокруг меня квадратом, и я отметил это, не меняя позы: боевой порядок. На каждое плечо словно упало по пуду, голову нещадно заломило. Сильные… Я стиснул зубы.

– Мы наблюдали за вами, князь. Что думаете о наших сегодняшних приказах?

Моя задача быть непроницаемым, держаться и держать щит. Я сосредоточил взгляд на крошечной щербинке в скале. Щербинка на камне шершавая и немного влажная. Я цепляюсь взглядом за эту щербинку, я держусь.

«Я – скала».

– У меня нет вашей мудрости. По моему мнению приказы слишком жестоки к нам. – Я принял решение говорить правду. Лгать сейчас – слишком сложно, сорвусь.

– Как бы поступили вы? — в голосе спрашивающего нет эмоций.

– Я бы поискал добровольцев, которые пожелают увеличить рождаемость.

Старик напротив меня изобразил снисходительную улыбку, которая при его мертвых глазах, смотрелась противоестественно, и спокойно ответил подробно. Его голос звучит в моей голове раздражающе, как камешек, которым скребут по полу. Мгновенно выкинув это ощущение, думаю о том, что я – верный солдат.

– Разумеется, мы рассчитали этот вариант, князь. К сожалению, из двадцати девяти всеведущих, двадцать – женаты. Остаются девять. Все ли девять добровольно отдадут свое семя? Маловероятно. Оптимистичный вариант: семьдесят процентов неженатых, это шесть Воронов. Итак, шесть воронов оплодотворят, к примеру, по пять женщин. Оптимистичный вариант: стопроцентная рождаемость, которой, конечно, не будет, но допустим. Тридцать Воронов, половина – девочки. Итого, мы получаем лишь пятнадцать по самым оптимистичным подсчетам и всего шесть отцов, что в будущем может привести к вырождению. На какой срок растянется добровольное согласие этих шести? При неприятном принудительном варианте мы получаем в три раза больше всеведущих, а значит в три раза больший шанс сохранить таких, как мы с вами.

Рационально. Однако мне есть, чем возразить.

– От этого решения пострадают имеющиеся семьи. Возникнут долгосрочные вопросы с воспитанием потомства, пострадает совесть мужчин, женщин, а значит и сам род, – я даже не говорю, а констатирую. Это очевидно.

– Так что вы выбираете, совесть рода или его жизнь? – немедленно аргументирует он мне. — Род пострадает и в том, и в другом случае.

Мне нечего на это ответить. Я чувствую, как они ухмыляются, хотя их лица невозмутимы. Теперь со мной заговорил тот, что стоит за спиной. Слушаю его, не оборачиваясь. Зрительный контакт сейчас опасен.

– Мы понимаем вас, князь. Мы согласны, что вопрос этически непрост. Но вы знаете, мы должны принимать сложные решения. Вы – всеведущий и вам прекрасно известно, что нашим нежным половинам нежелательно знать всё. Более того – вредно. Способности каждого из двадцати девяти позволяют уменьшить боль своей спутницы или поменять ее позицию в этом вопросе с помощью Силы. Это гуманно. Признайте – каждый так или иначе скрывает от близких то лишнее, что причиняет им боль. Так в чем же разница? Более того, чтобы изначально облегчить нравственные страдания своим единородцам, мы сами только что сменили мнение по этому сложному вопросу двадцати восьми всеведущим. Двадцати восьми из двадцати девяти, кроме того, кто не поддался. Вороны возродятся с минимальным количеством страданий.

Капля холодного пота потекла по спине. Я – тот самый оставшийся?

– Вы показали высокий уровень стойкости и Силы, князь. Мы давно наблюдаем за вами. С вашими возможностями вы могли бы войти в Совет.

Ворон встает прямо передо мной и теперь я вынужден посмотреть на него. Кажется, что на меня упала гора. Тяжесть на плечах увеличилась вдвое, втрое… Невыносимо! Хребет застонал под давлением. Больше всего мне хочется упасть, сжаться, свернуться в комок. Голова раскалывается на части, трещит, как грецкий орех, который сжимают железные клещи, и я невольно хочу поднять руки и сжать виски. Нет… Я хочу вырвать голову! Щит… Щит! Там под щитом я, Катя, наш ребенок. Покров! Тьма накрывает память бархатным плотным покровом, закрывая каждый бугорок, каждую впадину.

– Ваша стойкость, как и верность вашей спутнице впечатляют.

Тяжесть ослабевает так резко, что я пошатнулся. Они закончили.

– Раз вы не собираетесь поддаваться на внушение, советуем вам серьезно подумать о перспективах стоящих перед вами вариантов, – замечают мне почти ласково. – Чистого неба и попутного ветра, князь Наяр.

Когда они улетают, я падаю, ощущая во рту металлический привкус собственной крови.

Глава 4. Эх, Вороны

Катя

Несколько часов я пыталась вязать. Надо отметить, что я типичная горожанка, высшая точка рукоделия для которой заключается в разрезании вещи вдоль, поперек или пополам, в надежде, что станет лучше. Знаю, это очень оптимистичная надежда. Так и я – оптимист.

У нас нет проблем с одеждой. Конечно, в горах не существует магазинов готового платья, однако на заказ можно сшить что угодно – роскошь, которая раньше была мне недоступна. В небольшом поселке, где живут простые и ведающие вороны, водятся прекрасные рукодельницы, которые шьют, вяжут, делают украшения, посуду… Можно заказать что угодно. Неделю назад я вознамерилась собственноручно связать своему будущему вороненку мягкие домашние пинетки.

Мне виделось это так: я вяжу, часами накачивая изделие материнской любовью, потом надеваю пинетки на крохотные ножки и мой ребенок – сынок или дочка – чувствует материнскую заботу. И вообще, до краев заполненные любовью пинетки его хранят от вирусов и невзгод, а потом мы храним их в сундуке… вечно. И по праздникам достаем, восклицая: «А вот твоя первая обувь! Мама сделала!»

На деле все шло слегка не по плану. Для моего незамутненного рукоделием разума все эти столбики с накидом, без накида, убавками и прибавками оказались задачкой похлеще высшей математики. Добавим ко всему деревянные руки, растущие не из плеч, которые отказывались подчиняться; не забудем про сниженное количество моего терпения и получим…

– Хаос во плоти, – ухмыльнулась Джа, осмотрев мою первую работу. Пинетка получилась уникальной – узкой, длинной и как бы… слегка смещенной в пространстве. Большой палец Яра в нее бы поместился, а может утиная лапка. Ножка младенца? Не знаю… Может если… натянуть.

«Пинетка Пикассо», – не обратив внимания на реплику бабули, я наклонила голову, любуясь творением. Джа поймала мой лучащийся восторгом взгляд и фыркнула.

– Распускай свою пикасу, – уверенно скомандовала она, услышав, но не распознав фамилию известного художника. – И еще пробуй. Тут практика нужна.

– Не распущу! Он же первый! – я прижала свое кривенькое творение к груди, не намереваясь отдавать малыша злой ведьме. – Я другой попробую.

«А этот мы будем хранить как первый».

Сегодня я пробовала вязать второй раз. Вязала, чертыхалась, распускала и начинала снова. Пробовала, пробовала, пробовала до тех пор, пока не поняла: я в полнейшем раздрае и единственное сейчас, что у меня получается – накручивать не петли, а себя. Тогда я закончила вязать и принялась ждать Яра. Надежный, логичный и невозмутимый муж всегда находил слова, чтобы меня успокоить.

Но Яр вернулся поздно, практически перед закатом. Я уже ждала в постели, когда он зашел в комнату, прямой и мрачный как собственный мундир. Одного взгляда на его лицо мне было достаточно, чтобы понять: день у него тоже выдался сложный.

– Как твои дела? – я попыталась улыбнуться.

Обычный усталый муж, пришедший с работы, и не узнал бы, что творится у меня на душе, но проблема в том, что у меня всеведущий Ворон…

Он замедлился, обнаружив в спальне недопереставленную кровать, которая оказалась посередине комнаты: мне не хватило сил дотолкать ее до другой стены.

– Ничего особенного, захотелось перестановки, – поймав его взгляд, я заговорила старательно приподнятым тоном. – Поможешь поставить к другой стороне?

– Помогу, – медленно произнёс муж, обеспокоенно мазнув глазами по кровати, затем сосредотачиваясь на мне. – Ты что, сама…? – он тут же нахмурился еще больше. – Что случилось?

Взгляд стал тяжёлым.

«Сейчас все прочитает!» – поняла. Яр смотрел на меня, окончательно посуровев.

– Все в порядке. Я кровать ногами потихоньку толкала, не напрягалась, – отчаянно сообщила я, ощущая как голос предательски дрогнул, а к глазам подступили слезы. Ну почему я сейчас так легко плачу?

Не хочу, чтобы он узнал причину, это так глупо! Не собираюсь я сейчас ничего спрашивать!

Ну не узнавай, Яр!

Губы предательски задрожали. Я прикусила нижнюю, понимая, что он сейчас подумает, что я псих, не то, что идеальная первая жена!!!

– Извини, у меня сегодня перепады настроения. Это, наверное, гормоны. Сейчас успокоюсь, – с трудом проговорила я, понимая, что он все видит.

Двинув желваками, Наяр молча подхватил кровать и одним мощным рывком вернул ее на прежнее место. Деревянные ножки, вынужденные прокатить меня на себе, издали глухой протестующий стон.

Уперевшись руками на матрас, муж застыл, прямо глядя на меня, так что я могла остолбенело наблюдать, как черная радужка его глаз расползается, расползается… Вот уже и белков не видно. В глазах моего Ворона застыла непроглядная демоническая тьма. Почему? Он… в ярости? Или…

Глаза Наяра становятся черными, когда он задействует все свои способности. Но какие сейчас? Зачем?

Пауза вместила в себя с десяток ударов сердца.

Казалось, что тень его черной фигуры расширяется, постепенно заполняя собой комнату и накрывая меня.

Зная, что Яр никогда не причинит мне вреда, я не боялась.

– Что с тобой? – теперь я обеспокоенно опустила ноги вниз, чтобы подняться. Оттолкнувшись от кровати, неуклюже встала: живот мешал делать это элегантно. – Ты рассердился на меня?

Проследив за мной, Наяр, наконец, выпрямился, нечитаемо глянул на меня и отвернулся.

– Нет. Не на тебя, – глухо сказал он куда-то в пространство. – Просто устал. Сегодня пришлось иметь дело с Советом. Это изнуряюще.

Все так же не поворачиваясь, он начал расстегивать мундир.

Я осторожно подошла и коснулась ладонью напряженной мужской спины.

– Поужинаешь?

– Нет, Катя, – резко произнес, и я дрогнула, убирая руку.

Яр тут же повернулся. Тьма исчезла.

– Нет, – устало повторил он, прикрыв глаза. – Ясмины на этой кровати не было. Тогда спальня была не здесь. Я давно все поменял, не мог там больше спать.

– Хорошо… что поменял, – единственное, что смогла выдавить я, ощущая смесь вины с облегчением. Муж впервые произнёс при мне имя бывшей жены. Я старательно прислушивалась к ощущениям, опасаясь, что сейчас начнет мутить.

Яр сделал паузу, после которой снова сдержанно заговорил. Он продолжал раздеваться.

– Спальня была в той комнате, которая сейчас пуста, – не глядя на меня, он коснулся моей щеки кончиками пальцев. – Птенчик… Поговорим завтра. Я не буду ужинать. У меня просто раскалывается голова. Утром буду в порядке.

– Хорошо… – огорченно согласилась я, глядя он снимает рубашку, обнажая черные крылья, выбитые на мускулистой спине и плечах.

Что я могу сказать, кроме: «Хорошо»? Вижу, что он сейчас не в состоянии говорить. Мой Ворон просто рухнул на кровать и закрыл глаза. Что у него случилось? Почему он так измотан? Что я могу сделать?

Я понимала, что сегодня уже ничего не узнаю.

Яр вырубился мгновенно и глубоко, с каким-то усилием дышал. Сомкнутые ресницы трепетали даже во сне. Ощущая беспокойство, одиночество и печаль, я подхватила одеяло и накрыла его по плечи. Задула свечу, а затем, забравшись на кровать, тихонько легла рядом. Было неспокойно и, в довершение всего, совестно. Яру приходится быть сильным за троих, а тут ещё мои проблемы…

Устроившись поближе, насколько позволял живот, я прижалась лбом к его плечу и осторожно, чтобы не разбудить, обняла. Волосы у мужа отросли уже до лопаток, и какое-то время я лежала с открытыми глазами, воздушно перебирая гладкие пряди. Близость к Яру успокаивала хаос.

Я думала о его словах, о том, что он перенес спальню, о том, что не мог спать там. Думала, и ревность немного смещалась, уступая место жалости. Ему ведь было больно, сложно… И сейчас что-то сложное. Поделился бы… Знаю, что Наяра не учили делиться чувствами, наоборот, учили тщательно их прятать, чтобы никто, никогда не нашел. Могу понять, что он старается не беспокоить меня, но нельзя же брать на себя слишком много!

Эх, Вороны…

Живот толкнулся и дрогнул: кто-то тоже не спал.

Я погладила и его.

Да, правильно, мой вороненыш. Давай вместе поддержим папу, придумаем как улучшить ему настроение и добавить сил. Пусть накопит много-много и всех победит.

Несколько бодрых пинков по моим внутренним органам свидетельствовали о том, что меня услышали. Как обычно при его активности созвездия на руках засветились знакомыми звездочками. На сердце стало немного светлее.

Я закрыла глаза, планируя порадовать Яра утром максимальной заботой. В осторожно-принудительном режиме.

Глава 5. Максимальная забота

Наяр

Едва продрав глаза, я сразу поморщился. Тело ломало. Было ощущение, будто меня молотили всю ночь. Неяркие зимние лучи проникали в комнату через окно, отбрасывая на деревянный пол растянутые теплые пятна света. Солнце высоко, пропустил рассвет… Я повернул голову: Кати нет, уже поднялась.

Нехотя заглянул в Око, и облетел вокруг дома через ближайшую птицу. Снаружи царил покой: в горах в это время стоит прозрачно-звенящая тишина, только ветер носит туда-сюда кусочки снега, игриво сдувая их с вершин скал. Хорошо… Я тут же бросил Око, подтянул одеяло повыше и откинулся на подушке. Вставать, вспоминать и думать не хотелось. Только при мысли о вчерашнем голову нестерпимо ломило, но это мелочь по сравнению с тем, что было.

Наверное, с полчаса я малодушно валялся в кровати лицом в подушку, выключив мысли и всем существом погрузившись в блаженный покой, который дарят мягкие складки одеяла. На это время казалось, что я не взрослый мужчина, а юный только-только подросший Ворон, у которого из задач только традиционная тренировка, а из проблем – агрессивный взгляд вечного соперника. В том возрасте меня занимало только как бы улететь подальше, да изведать побольше. Ну и девушки.

До того, как обретешь пару, можно летать с кем угодно… В роду смотрят на это сквозь пальцы, позволяя молодым вдоволь нагуляться. Так и меня, строго говоря, интересовали все особи женского пола. Скажи кто тогда взять троих на выбор… Ха! Только перья бы просвистели, я бы уже был готов. На благо рода? Давайте шестерых! Какой еще предел мечтаний у юнца? «Верный солдат рода». Я таким был… Видно, что-то пошло не так. Несколько лет уж как… Постепенно я начал… не сомневаться, но более критично, с меньшим воодушевлением относиться к приказам. Стал сильнее?

Приказам…

Окончательно вспомнив вчерашнее, на секунду испугался. Они приказали мне? Я согласен оплодотворять других?!

Дрема окончательно сошла.

Напрягшись, я проанализировал свои текущие установки.

Допускаю ли я возможность совокупления не с женой? Признаю ли, что обязан совершить эту жертву на благо рода? Считаю ли я приказ несложным или потенциально приятным? Готов ли я сказать «да» на возможность рождения детей от других женщин?

Я размышлял холодно.

Нет. Приказ не простой, напротив, крайне сложный и малоприятный. Мне категорически не нравится мысль даже о «законной» измене, я не хочу этого, тем более таким образом. Обязан ли я совершить эту жертву для возрождения рода? Тут допускаю. Мои решения имели последствия и повлекли за собой смерти. Что касается детей… Зачать воронят от чужих, растить их где-то отдельно или принимать в семью вместе с теми женщинами…?! Ополоумели?! Одного осознания достаточно, чтобы искры из глаз полетели. Мне потребовалось несколько минут, чтобы успокоить взвившийся из нутра гнев.

Спокойно.

…все это мне не подходит. Неприемлемо.

Значит, устоял. Зна…

Я рывком вскочил, ясно слыша снизу женский плач. Катя?!

Перепрыгнув через кровать, я чуть не вырвал дверь с петель и за мгновение слетел с лестницы, двигаясь на звук со всей скоростью, на которую способен. Стоя съежившись у кухонного стола, жена навзрыд плакала, закрыв лицо руками.

– Что случилось?!

Быстрый осмотр: повреждений нет, крови нет, посторонних нет. На столе следы готовки, испачканная кастрюля. Вилка, нож, тарелка. Порезалась? Око! Чисто…

– Катя, говори!

Катя шмыгала носом и ничего не могла сказать. В ее голове царил такой хаос, что я ничего не понял. Что-то связанное с едой. Что-то трагическое. Горе, ужас, страх, безысходность.

Еще один осмотр. Кисти рук целы. Ступни ног в мягких туфлях – целы. Вышитый домашний халат – порезов не вижу.

– Яр, я… Ты так устал вчера… Я хотела тебя порадовать… – с трудом произнесла Катя.

– Так, – я кивнул, придерживая жену за подбородок, который она все пыталась опустить. Хочу видеть лицо.

Щеки мокрые, глаза несчастные, губы дрожат. Я готов наказывать. Кого?

– …хотела порадовать и решила приготовить тебе оладушки, – всхлипнула. Реснички слиплись от слез, намокли.

– Дальше, – я нетерпеливо кивнул, сдерживая желание прикрикнуть.

«Говори!!!»

– А потом я не удержалась и все съела! Не смогла остановиться! Я ужасная, ужасная жена! – отчаянно сообщила Катя и окончательно расплакалась.

Начало проясняться.

Щемящая тоска странно смешалась с нежностью, а тяжесть в груди – с облегчением.

Ах, птенчик-птенчик… Сейчас я сам расплачусь.

Я выдохнул.

– Ты прекрасная жена. Ты меня очень порадовала, – серьезно произнес я, привлекая к груди безутешно рыдающее создание. Круглый живот упирается в меня, и я поглаживаю его тоже.

Я не шучу. Очень рад. Почти счастлив.

Но не отказался бы от стакана воды.

Пошарив глазами по столу, я нащупал кувшин и, не отпуская жену, жадно напился прямо из горла, роняя несколько капель на русую макушку.

– Неправда! Ты меня успокаиваешь! – не поверила Катя, негодующе стукнула меня кулачком и тут же погладила. Заботится.

– Успокаиваю и говорю правду, – оторвавшись от кувшина, уверил я, ощущая, как меня отпускает, и на губах расползается преступно широкая улыбка. – Клянусь, я порадован. Очень благодарен, что ты хотела позаботиться. Рад, что испекла оладушки. Доволен, что они оказались настолько хороши. Мне абсолютно нравится, как ты готовишь.

– Правда? – она с надеждой подняла заплаканные глаза.

Моя заботливая зеленоглазая красавица. Я смотрю на нее секунду.

Губы.

Вместо ответа поймал губы.

Целовать. Целовать. Целовать. Целовать. Целовать, пока не поверит. Мой птенчик, стоит тебя сутки не целовать, как ты начинаешь расстраиваться, да? Я виноват.

Ее губы мокрые, подпухшие, и от слез солоноватые, но одновременно как всегда сладкие. Не хочу отрываться, хочу погрузиться глубже в эту податливую мягкость, забыть обо всем, что творится снаружи, быть со своей единственной, сосредоточиться только на ней. Целую и вещаю ей все, о чем непросто говорить вслух. Слова грубы. Мысли же касаются мыслей, словно самый нежный пух:

«Прости, что оставил так надолго. Прости, что ты не все знаешь. Прости, что огорчил. Я соскучился. Ты – моя радость. Я люблю твои губы. Я люблю тебя».

Ее руки обвивают мою шею, а тихий счастливый всхлип свидетельствует о том, что меня услышали, простили и согласились.

Подхватываю жену на руки и уношу наверх.

Глава 6. Эффект Фаберже

Катя

Все пошло как-то не по плану. По плану в этот момент Яр должен был сидеть за столом и мирно есть оладушки, а вместо этого меня уже заносили в спальню. К такому развороту событий, еще при настойчивом дневном свете я была слегка не готова. Распахнув ногой дверь, Яр прошел внутрь, но не положил меня на кровать, а поставил на ноги. Сам встал за мной.

– Ещё одно, – его негромкий голос за ухом звучал многообещающе. – Я обещал разобраться.

Растерянно глянув вперед, я столкнулась глазами сама с собой.

Зеркало. Не забыл…

– Чем оно тебя огорчило? Покажи мне, – поглаживая плечи, муж наблюдал за мной через отражение.

Посмотрев на отражение, которое показывало за симпатичным отекшим бегемотиком шикарного мускулистого брюнета, одетого только в домашние черные штаны на узких бедрах, я опять пригорюнилась и попыталась тихонько уползти, но меня не отпустили.

– Чего ты боишься? – спросил мускулистый брюнет на ухо, поблескивая черными глазами.

Даже если не скажу, он узнает. В отношениях со всеведущим есть одна непростая особенность – приходится открываться. Яр говорит, что на это не всякий способен, что я уникальна. Не знаю, что у остальных, ему виднее… Но открываться мне порой сложно.

– Я другая… И огромная… – огорченно призналась я, с тоской глядя на свое отражение. – Тело выглядит таким…

Я помедлила, пытаясь подобрать удобоваримое слово.

– Прекрасным? – помог муж, ободряюще поднимая бровь. Его пальцы легли на пояс моего халата, настойчиво намереваясь его раскрыть.

Я отрицательно помотала головой, крепко цепляясь за пояс, чтобы не позволить мужским рукам обнажить кожу.

– Не совсем прекрасным, – уклончиво произнесла я, осознанно стараясь не говорить вслух неприятных слов про собственную внешность. – И живот, и грудь…

– Что с грудью? – Наяр явно заинтересовался.

Мысленно ругнулась на себя. Знаю же, что это его слабость, ну зачем упомянула? Я ведь не в том смысле о ней заговорила… А он-то воспринимает именно в том самом!

– Она… изменилась, – вынужденно выговорила я. – Она раньше была другой. Все изменилось…

Подтверждая мои опасения, ко мне тут же придвинулись немножечко поближе и обняли чуточку посильнее.

– Показывай. Я твою грудь хорошо изучил и запомнил, узнаю из сотен, – скомандовал муж и тут же с мягким нажимом заметил. – Птенчик… Ты же понимаешь, что я все равно увижу?