Тени судьбы

– Ладно, – глухо произнес он, откладывая телефон. – Давай.

Не было ни поцелуев, ни ласк. Он просто встал, потушил свет, окутав комнату кромешной тьмой, где они были для друг друга лишь силуэтами.

Тонкий шелк халата соскользнул с её плеча, обнажив кожу, которая в темноте казалась не живой, а мраморной, холодной. Его руки – не ладони, а скорее захваты, – легли ей на бёдра, поправляя положение с бесстрастной точностью, будто поправлял неудобно стоящий стул. Никакого поглаживания, никакого намёка на нежность. Только давление пальцев, вдавливающихся в плоть. Повернув Свету к себе спиной, он вошёл в неё резко, без подготовки, причинив короткую, острую боль. Света ахнула, закусив губу, но звук застрял в горле, потерявшись в тишине комнаты. Его движения были не порывистыми от страсти, а ритмичными, механическими, отмеренными, как удары метронома. Каждый толчок был чётким, глухим, лишённым какого-либо эмоционального оттенка. Он дышал ей в спину, и его дыхание было тяжёлым, сосредоточенным, как у человека, выполняющего сложную физическую работу.

Она лежала, уткнувшись лицом в подушку, впитывая запах чистого белья, которое сама же постирала и застелила. Её тело было напряжено, не от желания, а от ожидания – ожидания конца. Каждое движение вызывало боль, не только физиологическую, а скорее моральную. Каждый следующий вход был глубже. Каждый мускул скован, позвоночник – прямая, негнущаяся струна. Его руки на её бёдрах не ласкали, а просто удерживали, фиксировали, как тиски. Она видела только полоску света из-под двери и тени мебели. Видела отражение этого акта в большом тёмном зеркале шкафа-купе – два сросшихся силуэта, движущихся в безмолвном, лишённом смысла ритуале. Её собственное отражение было чужим – прямая спина, беспомощно раскинутые руки, вцепившиеся в простыню. В попытках расслабиться Света постаралась возродить в памяти их медовый месяц и мысленно занималась сексом не с теперешним Андреем, а с тем самым Андрюшей, с которым отношения были реальной любовью и страстью.

А он не издавал ни звука, кроме тяжёлого дыхания. Не говорил ей имён, не шептал глупостей. Тишину нарушало только влажное, отчуждённое хлюпанье их тел и скрип кровати – навязчивый, постыдный звук, который, казалось, заполнял всю вселенную. Время растянулось. Эти три минуты превратились в вечность, измеряемую не секундами, а количеством бездушных толчков, каждый из которых отдалял её от него ещё на шаг.

Когда всё закончилось, это было так же внезапно и безлико, как и началось. Он издал короткий, сдавленный звук, скорее похожий на стон усталости, чем на наслаждение, и замер. Затем так же резко, как и вошёл, вышел из неё. Его руки сразу же отпустили её бёдра, оставив на коже лёгкие, побледневшие от давления пятна. Вес его тела исчез с кровати. Он откатился на спину, не касаясь её больше.

Света осталась лежать в той же позе, не двигаясь, чувствуя, как по внутренней стороне её бедра медленно, постыдно стекает тёплая капля. Холодок воздуха обжигал влажную кожу. Она сглотнула комок стыда и пустоты, который подступил к горлу. Акт соития был завершён. Ничего не изменилось. Ничего не случилось. Просто в тишине спальни был поставлен ещё один, невидимый галочный знак.

– Всё, – тихо сказал он. – Спи.

Света лежала неподвижно, чувствуя, как холодок воздуха касается её оголенной кожи. Шелк халата, смятый и холодный, лежал рядом. Она медленно потянула его на себя, закуталась. Слёз больше не было. Было только леденящее, кристально ясное понимание. Она была не женой. Она была функцией. Ещё одной точкой в его ежедневном отчётном листе, которую можно было быстро отметить галочкой, чтобы поставить в конце дня жирную черту и уснуть. Она осторожно повернулась на бок, спиной к нему, в ту же позу, в которой только что была. Два острова в одной холодной кровати, разделенные непроходимым океаном молчания.

***

Четверг, 21 августа.

Утро было прохладным и ясным. Стрелка часов едва перевалила за 8:20, когда Артем уже стоял у затемненной витрины «Флер», нервно переминаясь с ноги на ногу. В руке он сжимал ключи от машины, а в голове мысленно проигрывал возможные варианты разговора. Вчерашний вечер, несмотря на тень от брата, оставил в нем теплое, семейное послевкусие, но сейчас все мысли были заняты другим. Он ловил себя на том, что улыбается сам себе, и старался придать лицу более беззаботное выражение.

Ровно в 8:30 изнутри щелкнул замок, и дверь открыла та же флористка.

– Молодой человек, пунктуальность – ваша сильная сторона, – приветствовала она его, жестом приглашая внутрь. – Ваш заказ в полной боевой готовности.

Букет, который она ему вручила, оказался даже лучше, чем вчерашний эскиз. Синие анемоны с их бархатистыми, почти черными серединками контрастировали с нежным персиком альстромерий, а лимонный цитрон наполнял пространство вокруг свежим, бодрящим ароматом. Он был совершенен.

В 8:37 Артем уже подходил к знакомой кофейне. Сердце почему-то стучало чуть чаще обычного. За стеклом он увидел ее – Люся, в том же аккуратном фартуке, расставляла стулья. Он глубоко вдохнул и вошел.

Звонок колокольчика над дверью заставил ее обернуться. Взгляд скользнул к букету в его руках, и она слегка замедлила движения. В уголках ее губ заплясала тень улыбки.

– Утречко, Артем. Вижу, Вы сегодня без ошибок в именах, – заметила она, подходя к стойке. Ее глаза оценивающе скользнули по цветам. – И, кажется, с серьёзными намерениями.

– Утречко, Люся, – он почувствовал, как возвращается его привычная уверенность. – Это не намерения. Это – благодарность. За вчерашнее спасение от сахарной комы и за отличный старт дня, который закончился… очень хорошо.

Он протянул ей букет. Она не стала кокетничать, а приняла его, внимательно рассмотрела, принюхалась к цитрону.

– Анемоны и альстремерии. С характером. Спасибо, это красиво, – сказала она искренне, и в ее глазах промелькнуло что-то теплое. Она бережно поставила букет в высокую вазу за стойкой, где он сразу стал центром притяжения взгляда. – Ну что, «как обычно»? Но уже по-новому? Двойной эспрессо, два тростниковых?

– Сегодня я рискую еще больше, – сказал Артем, облокачиваясь на стойку так же, как вчера. – Полагаюсь полностью на вкус мастера. Сделайте мне то, что пьете сами, когда хотите себя порадовать.

Люся подняла бровь, явно польщенная.

– Это опасно. Я могу порадовать себя кофе с кардамоном и щепоткой острого перца.

– Я готов на подвиги, – засмеялся он.

Пока она готовила, кофемашина с шипением выпускала пар, наполняя комнату густым ароматом свежемолотого кофе. В этой уютной атмосфере Артем собрался с духом и сделал решительный шаг.

– Кстати, вчера я выяснил один важный момент, – начал он небрежно. – У меня сегодня, слава Богу, не такой адский день, как планировалось. А завтра и вовсе выходной. Неожиданный подарок судьбы. У Вас как с графиком? Тоже есть шанс на передышку от битвы с капризной техникой и совестью?

Люся, взбивая молоко, бросила на него быстрый взгляд.

– Совпадение. Завтра у меня тоже выходной. Начальница меняет график, и я получила лишний день. Правда, битва с совестью продолжается и дома – она не даёт мне спать до полудня.

– Это отлично! – не сдержал он восторженный возглас, чем вызвал её улыбку. – Тогда, может, продолжить перемирие? Я имею в виду… Если вы не против, я мог бы пригласить вас куда-нибудь. Туда, где не будет ни эспрессо, ни четырёх сахаров. Например, в парк на набережной. Говорят, там сейчас от каштанов такая густая, прохладная тень. Или в ту самую галерею, про которую вы упомянули в прошлый раз. Выбор за вами.

Он сказал это чуть быстрее, чем планировал, но прямо и глядя ей в глаза.

Люся поставила перед ним чашку. В ней был латте-арт невероятной сложности – не просто сердечко, а что-то вроде крылатой птицы.

– Вы заказывали кофе «как у мастера». Это – «Жар-птица». Пробуйте, – сказала она, вытирая руки. Затем, прищурившись, добавила: – Парк на набережной звучит… устойчиво и гармонично. Как хороший проект. Галерея – это уже вызов, там нужно быть готовым к долгим дискуссиям об искусстве.

– Я архитектор, – улыбнулся Артем, делая первый глоток и чувствуя непривычные, но приятные ноты специй. – Дискуссии об искусстве и гармонии – моя вторая натура. Но для первого раза, наверное, лучше начать с чего-то более… фундаментального. С каштанов и реки.

– Согласна, – кивнула Люся, и теперь она улыбалась открыто. – Фундамент должен быть прочным. Во сколько и где встречаемся?

Договорились о двух часах дня у скульптуры «Рыбаки» на набережной. Артем допил свой кофе с ощущением, что выиграл самый важный тендер в своей жизни. Уходя, он обернулся в дверях. Люся переставляла вазу с его букетом на самое видное место, поймала его взгляд и слегка помахала ему рукой. Колокольчик над дверью звенел уже для следующего клиента, но Артем унес с собой тихий, ликующий звон в собственной груди. День, начавшийся с цветов и кофе, обещал стать по-настоящему прекрасным.

***

День Артема был похож на скоростной поезд, несущийся по заранее проложенному, но очень ухабистому рельсу. С девяти утра его кабинет превратился в поле боя, где вместо снарядов летели папки с чертежами и цифры смет.

Первым на разборку явился заказчик по «стеклянной бабочке», тот самый с галстуком. Он тыкал пальцем в витражи атриума, требуя заменить дорогие немецкие стеклопакеты на «что-нибудь отечественное и попроще».

– Это убьёт всю эстетику фасада, светопропускаемость будет другой, – пытался возразить Артем, но его голос звучал как-то отстранённо. В голове же, поверх цифр и технических терминов, всплывало изображение: синие анемоны на фоне серой стены кофейни.

И тут произошло странное. Вместо того, чтобы вступать в привычную жаркую дискуссию, Артем просто откинулся в кресле, развёл руками и с лёгкой, почти беззаботной улыбкой сказал:

– Вы знаете, Дмитрий Викторович, вы правы. Давайте посчитаем оба варианта. Но я должен вас предупредить: «попроще» через пять лет потускнеет и может покрыться сеточкой. Как старая плёнка на окне. Вы готовы к тому, что ваша «бабочка» через полгода после сдачи будет выглядеть… помято?

Заказчик замер, явно представив эту картину. И через полчаса, к изумлению ассистента Артема, согласился на оригинальное решение, лишь слегка скорректировав бюджет по другим статьям.

Второй визитёр был представителем контролирующих органов, придиравшийся к расчётам нагрузок на несущие конструкции.

– Здесь у вас, по нашим нормативам, запас прочности всего 1,3, а должно быть 1,5! – бушевал чиновник, стуча толстой папкой по столу.

Артем, просматривая на телефоне (совершенно случайно) фотографию букета, который он подарил утром, лишь кивнул.

– Абсолютно справедливо, – согласился он так легко, что чиновник потерял дар речи. – Мы всё пересчитаем и усилим. Разумеется, это повлечёт за собой корректировку сроков сдачи объекта. Недельки на три-четыре.

Мысль о срыве сроков, видимо, испугала проверяющего больше, чем гипотетический недостаток прочности. Он засуетился, забормотал что-то о «возможных разночтениях в методиках» и ретировался, пообещав «разобраться».

Казалось, все сложности, все тугие узлы профессиональных проблем сегодня развязывались сами, под лёгким, почти небрежным касанием. Он подписывал бумаги, кивал на совещаниях, выдавал распоряжения, но его сознание было занято другим. Оно было там, на набережной. Он мысленно перебирал варианты: идти левой стороной, где каштаны, или правой, где вид на залив? Говорить ли о работе? Спросить, почему она выбрала профессию баристы? Рассказать про племянниц?

В обеденный перерыв он не пошёл в столовую, а заглянул в магазин мужской одежды и, к своему удивлению, купил не строгую рубашку, а лёгкую футболку-поло из мягкого хлопка цвета хаки и новые кроссовки. «Для прогулки», – объяснил он себе. И для чего-то ещё, менее очевидного.

Даже когда в конце дня пришло тревожное известие о задержке поставки материалов от ключевого подрядчика, Артем не ощутил привычной спазмы тревоги в желудке. Он вызвал логиста, спокойно обсудил альтернативные варианты и отправил его решать вопрос. Сам же встал у окна, смотря на закат, окрашивающий город в розовато-золотые тона, и поймал себя на мысли, что завтрашний день кажется ему важнее любого, даже самого выгодного контракта. В этом была какая-то безрассудная, юношеская легкомысленность, от которой у него самого ёкнуло где-то внутри – не от страха, а от предвкушения. День, начавшийся с цветов и «Жар-птицы» в чашке, нёс свою магию дальше, обволакивая обыденность лёгкой, едва уловимой дымкой чего-то нового и очень многообещающего.

***

Утро Андрея началось с той же привычной горечи, но на этот раз не только эмоциональной. Он зашёл в замызганный магазинчик у метро и купил пластиковый стаканчик с растворимым кофе. Напиток был жидким, пахнущим пылью и химической ванилью, но Андрей выпил его залпом, почти не ощущая вкуса. Горячая жидкость обожгла пищевод, и это было хоть какое-то чёткое, понятное ощущение в начинающемся дне.

В отделе его ждало плановое утреннее совещание. Он отсидел его, уставившись в таблицу с цифрами раскрываемости, кивая в нужных местах. Когда пришла его очередь докладывать о текущих делах, он говорил монотонно, перечисляя: "Заявление о порче имущества (две автомашины) – на стадии разбирательства. Заявление об энергетическом воздействии – на проверке". Слова "энергетическое воздействие" вызвали сдержанный смешок в зале, но Андрей даже не дрогнул. Он чувствовал себя не следователем, а клерком, заполняющим бессмысленные отчеты.

Но потом, как будто в насмешку над его утренним настроением, день стал потихоньку разворачиваться в его пользу. Сначала позвонил один из вчерашних "дуэлянтов". Голос в трубке звучал сконфуженно: "Андрей Викторович, мы тут с коллегой… обсудили. Решили не затягивать. Заявления наши заберите, пожалуйста. Ущерб друг другу покроем, сами разберёмся". Андрей, не выражая ни удивления, ни радости, лишь отрывисто бросил: "Приезжайте, пишите отказные". В душе же копошилось мутное удовлетворение: одна глупая проблема решилась сама собой. Одна галочка, которую можно было бы ставить неделями, исчезла.

А затем вернулся участковый, отправленный утром для очередной, уже рутинной "профилактической беседы" с Марией Петровной. Молодой сотрудник вошел в кабинет Андрея с необычным выражением лица – смесью облегчения и некоторой озадаченности.

– Андрей Викторович, по тому заявлению… Соседи вызвали "скорую". Старушка, Мария Петровна… умерла. Скорее всего, сегодня ночью.

Андрей поднял на него взгляд. Участковый, ожидая, вероятно, новых распоряжений, продолжил:

– Выглядит как естественная смерть. Престарелая была. Но, конечно, точнее скажет… ну, патологоанатом. Может, заведем дело, если что-то найдут?

И тут в Андрее произошла странная, почти мгновенная реакция. Не было ни сострадания, ни профессионального азарта при возможном намёке на новое дело. Вместо этого по его телу разлилось волна такого интенсивного, почти животного облегчения, что он едва сдержал гримасу. Фиалки Марии Петровны были побеждены. Окончательно и бесповоротно. Дело, которое висело на нём бессмысленным, раздражающим грузом, которое могло тянуться месяцами (новые заявления, экспертизы "энергетического фона", бесконечные объяснения начальству), просто… испарилось.

– Оформите как следует, – сказал он участковому, и его собственный голос прозвучал чуть живее, чем обычно. – Если патологоанатом не найдёт признаков насилия – закроем. Как естественную смерть.

Мысль "а вдруг это убийство?" мелькнула, но даже она не омрачила его настроения. Убийство – это настоящее дело. У него есть структура, логика, улики, подозреваемые. Это можно раскручивать, это имеет вес и смысл. Это не жалкие лепестки на подоконнике и не бредовые обвинения в "мысленных вибрациях". Убийство, в его извращённой логике, было лучше. Лучше, чем эти проклятые фиалки.

Оставшуюся часть дня он провёл с непривычной лёгкостью. Он даже не стал задерживаться на работе сверх меры, отчёт по "фиалкам" теперь можно было закрыть в два счёта. Выходя из отдела, он не чувствовал привычного камня за пазухой. Была лишь пустота, но на этот раз не гнетущая, а почти благоприятная. Как очищенное поле после долгой и нудной прополки сорняков. Он сел в машину и, прежде чем завести мотор, несколько секунд просто сидел в тишине. В голове не было мыслей ни о работе, ни о семье. Только тихое, усталое эхо от мысли: "С фиалками покончено". И в этой маленькой, уродливой победе над абсурдом заключался, пожалуй, весь смысл его сегодняшнего дня.

День, начавшийся с химической ванили растворимого кофе, закончился тусклой неоновой вывеской дешёвого пивбара «У причала». Решение созрело мгновенно, почти как рефлекс. Андрей сел в машину, повернул ключ зажигания, и рука сама потянулась к рычагу коробки передач, чтобы поехать в сторону дома. Но мысль о доме – о тишине, которая будет гуще любого шума, о взгляде жены, в котором он уже прочитал холодную отстранённость ещё до того, как она его бросит, о детских игрушках, разбросанных по полу как немые укоры, – эта мысль сжала ему горло. Он резко вывернул руль, заставив «Ладу» вильнуть на почти пустой улице, и направился в противоположную сторону, к знакомому, не требующему никаких душевных затрат, месту.

Бар встретил его густым запахом прокисшего пива, жареного арахиса и влажных тряпок. За стойкой, вытирая бокал, стоял Вадим – грузный, лысеющий мужчина с усталыми глазами. Он видел Андрея здесь раз в пару месяцев, всегда в одном состоянии – молчаливом, угрюмом, на самой грани.

– Андрей, – кивнул бармен без особой радости. – Обычное? Или… может, безалкогольное? Ты же, вроде, на колёсах.

Вопрос был не заботой, а простой констатацией риска. И, возможно, попыткой избежать возможных проблем.

Андрей, не садясь на табурет, упёрся ладонями в липкую стойку.

– Обычное. Крепкое. От одного бокала ничего не будет.

Он сказал это не бросая вызов, а с каким-то плоским, исчерпанным фатализмом. Это была не бравада, а констатация: ему всё равно. Ему нужно было одно – чтобы внутри стало чуть теплее, чуть туманнее, чтобы притупились острые углы сегодняшнего облегчения от смерти старухи, которое теперь, в тишине бара, начинало казаться ему чем-то мерзким. Чтобы заглушить тот стыд, который он не позволял себе почувствовать утром.

Вадим молча налил ему кружку тёмного, мутного пива. Пена была жидкой и быстро осела. Андрей взял тяжёлый бокал, сделал первый большой глоток. Горьковатая, хлебная жидкость обожгла горло, но желанного тепла не принесла – только тяжесть в желудке. Он пил не для удовольствия, а как лекарство. Как анестетик. Сидя в полумраке у стойки, он уставился в пену, и в голове медленно, как титры, проплывали образы: сморщенное лицо Марии Петровны (он даже не знал, как она выглядела, но представил его), довольная физиономия бизнесмена, забирающего заявление, пустой экран телефона (Света не звонила), и наконец – два маленьких, одинаковых силуэта в голубых платьях, стоящих спиной к нему. Они играли с подарками дяди. Им было весело.

Он допил пиво до дна и жестом подозвал Вадима ко второму. Бармен поднял бровь, но налил, не переспрашивая. Правила тут были простые: платишь – пьёшь. Второй бокал Андрей пил медленнее. Алкоголь начал делать своё дело – мир немного поплыл, края мыслей стали менее острыми. Чувство вины и раздражения не исчезло, но отодвинулось, превратившись в глухой, фоновый гул. Он был здесь, в этом липком баре, и ему больше некуда было идти. Дом был не убежищем, а ещё одним фронтом работы, где он снова был бы плохим, не справляющимся сотрудником. А здесь, на этом шатком табурете, он был просто клиентом. Просто человеком, который пьёт пиво в конце долгого, уродливого дня, который он, по странной искажённой логике, считал удачным.

К полуночи бар «У причала» опустел, оставив после себя лишь запах отчаяния и дезинфектора. Вадим уже вытирал стойку, многозначительно поглядывая на Андрея. Тот сидел, склонившись над третьим, недопитым бокалом. Пиво больше не приносило даже иллюзии тепла, лишь тяжело колобродило в желудке, смешиваясь с утренним кофейным осадком. Сознание плавало в тягучей, мутной пелене, но одно оставалось кристально ясным: за руль в таком состоянии нельзя.

Он тыкал пальцем в телефон, с трудом попадая по иконкам. Нашел нужный номер – «Сергей, опер». Парень был молод, амбициозен и умел держать рот на замке. На звонок ответили после первого гудка.

– Вас слушаю, Андрей Викторович, – голос был собранным, без тени сонливости. Он знал, какие звонки бывают после полуночи.

– «Трезвый водитель». «У причала». Жду, – выдохнул Андрей в трубку и бросил её на стойку.

Сергей ничего не спросил. Через двадцать минут у входа пискнула невзрачная иномарка. Андрей, шатаясь, вышел из бара, кивнул на прощание Вадиму и грузно опустился на пассажирское сиденье. В салоне пахло дешёвым освежителем и новым пластиком.

– Домой, Андрей Викторович? – уточнил Сергей, трогаясь с места.

– А куда ещё, – буркнул Андрей, откидывая голову на подголовник и закрывая глаза. Город за окном проплывал размытыми пятнами света.

Сергей ехал молча, лишь изредка бросая быстрые взгляды на начальника. Он не был святым и понимал, что такая «услуга» – часть негласного служебного кодекса, плата за лояльность и возможные поблажки в будущем. Но в его молчании была не только расчётливость, но и что-то вроде брезгливого любопытства. Видеть своего всегда железного, непробиваемого руководителя в таком жалком, размякшем виде было странно и немного поучительно.

Машина остановилась у знакомого подъезда. Андрей с трудом отстегнул ремень.

– Спасибо, – пробормотал он, не глядя на Сергея, и полез в карман за деньгами.

– Не стоит, Андрей Викторович, – поспешно сказал Сергей, делая вид, что это в порядке вещей. – Всего доброго.

Андрей не стал настаивать. Он вывалился из машины и, цепляясь за стену, направился к подъезду. Дверь автомобиля тихо захлопнулась, и «трезвый водитель» уехал в ночь, увозя с собой ещё одну крохотную порцию компромата, который, возможно, никогда не пригодится, а возможно, станет козырем в нужный момент.

В лифте Андрея качнуло. Он уперся лбом в холодное зеркало, глядя на своё отражение: помятое лицо, тени под глазами, пустой взгляд. Он почти не пах алкоголем – выпито было не так много, но достаточно, чтобы всё внутри было отравлено. Ключ долго не попадал в замочную скважину. Когда он наконец открыл дверь, в квартире царила гробовая тишина, нарушаемая только тиканьем часов в прихожей. Он снял обувь, не зажигая свет, и, как тень, проскользнул в спальню. Света лежала, отвернувшись к стене, ровно дыша, но он знал – она не спит. Её спина, очерченная в темноте, была непроницаемой стеной. Он молча разделся, повалился на свою половину кровати и уставился в потолок. Хмель отступал, оставляя после себя лишь усилившуюся тяжесть в висках и гнетущее, всепоглощающее одиночество, которое даже алкоголем было не заглушить. Он был дома. Но это не имело никакого значения.

***

Пятница, 22 августа.

День свидания начался для Артема еще до рассвета. Внутренние часы, настроенные на рабочие будни, вырвали его из сна в шесть утра, несмотря на то, что впереди был законный выходной и возможность досмотреть хоть десять снов. Но сон не шёл. Под рёбрами порхали настойчивые, трепетные бабочки – чувство, которое он, знатный ловелас и мастер необязательных флиртов, не мог сразу опознать. Это была не просто симпатия и не привычное предвкушение лёгкой победы. Люся вызывала чувства, которых Артем ещё никогда не испытывал. Она была загадкой, брошенной ему в виде кофейного сердечка и взгляда из-под опущенных ресниц, и эта загадка целиком заполонила его разум, вытеснив чертежи, сметы и даже образы смеющихся племянниц.

Он валялся в постели, прокручивая в голове бесчисленные сценарии. Что, если она окажется скучной? Нет, не может, с её-то характером. Что, если он скажет что-то не то? Что, если он покажется ей слишком самоуверенным или, наоборот, нерешительным? Он боялся быть слишком напористым – грубым охотником, пугающим свою дичь. Но ещё больше он боялся вести себя как мямля – скучный, предсказуемый кавалер, от которого зевают. Этот внутренний диалог был для него в новинку. Обычно всё было просто: улыбка, комплимент, лёгкое, ни к чему не обязывающее приглашение. А сейчас каждое слово в будущем диалоге казалось ему гирькой, которая могла перевесить чашу весов в ту или иную сторону.

Чтобы хоть как-то израсходовать бурлящую энергию, он устроил в своей холостяцкой квартире генеральную уборку. Вытер пыль с техники, которой почти не пользовался, пропылесосил ковёр, вымыл полы. Потом, задумавшись, снял постельное бельё – тот самый серый комплект из дорогого сатина, который он менял раз в месяц по привычке, – и застелил новый, свежий, цвета тёмного индиго. Сделав это, он замер посреди спальни и сгоряча выдавил из себя смешок. Боялся звать её домой после свидания, чтобы не торопить события. Эта мысль показалась ему одновременно смешной и трогательной. Он, который обычно не задумывался о таких «мелочах», теперь боялся смутить её даже намёком на интимность. Ему хотелось не просто пригласить её в свою «берлогу», а… построить что-то. Мост. И шагать по нему не прыжками, а осторожно, след в след.