Вольный лекарь. Студент. Том 7

Егор Золотарев, Сергей Карелин

Вольный лекарь. Студент. Том 7

Глава 1

Рачков смотрел вслед убегающему архимонаху и не мог взять в толк, что же произошло за то время, пока его не было в городе. Он отсутствовал чуть больше недели, но казалось, будто его не было несколько лет. Пожав плечами, он вышел из кабинета и двинулся по гравийной дорожке в сторону ворот. Не успел он дойти до аллеи, как увидел, что навстречу ему во весь опор скачет охрана. Первым желанием было развернуться и бежать прочь, но он быстро понял, что от всадников нет смысла даже пытаться сбежать — его быстро догонят, поэтому просто остался стоять.

— Рачков, руки вверх! — прокричал один из охранников, вытаскивая на скаку револьвер из кобуры.

Родион Петрович поднял руки, чувствуя, как от напряжения и страха они немеют вместе с ногами. Единственным желанием было прокричать во все горло: «Что здесь происходит, черт побери?!»

Когда охранники добрались до наемника, они спрыгнули с лошадей и окружили его с оружием в руках.

— Господа, может, вы хотя бы мне объясните, что происходит? — спросил Рачков.

Он старался сохранять спокойствие, но его голос предательски дрожал.

— Закрой рот, — тот самый главный охранник, что подходил к нему у ворот, решительно двинулся вперед и протянул руку.

Рачков зажмурился, ожидая удара, но тот лишь схватился за накладной ус и резко дернул его на себя, сорвав с лица.

— Рачков, ты задержан, — сказал охранник, брезгливо бросил ус под ноги и кивнул своим людям. Двое подскочили к наемнику и скрутили ему руки.

— За что? В чем моя вина? Что такого я сделал? — запищал Родион Петрович, до сих пор не понимая, что творится, и пытаясь хоть что-то выяснить.

— Во-первых, ты проник на охраняемую территорию, выдавая себя за другого. Во-вторых, ты покушался на жизнь архимонаха Прокопия Рязанова, — холодно ответил главный охранник.

— ЧТО?! Вы в своем уме?! — у Рачкова глаза на лоб полезли, а от возмущения дыхание сперло.

— Вот сейчас и посмотрим, кто в своем уме, а кто нет, — зло усмехнулся громила и велел: — Отведите его в подвал! Позже поговорим.

— Нет! Я здесь ни при чем! — ошеломленный Рачков попытался вырваться, но его держали крепко. — Я не хотел ничего…

— Скажи своему усу, что ты ни при чем, — усмехнулся главный охранник, взобрался на свою лошадь и неторопливо поехал в сторону ворот, а упирающегося Рачкова повели к резиденции, где в подвале не раз происходили самые темные дела ордена.

***

Я проснулся рано утром от яркого луча, пробивающегося в щель между плотными шторами моей новой комнаты. Первым делом я осмотрелся, будто не веря, что оказался в этом чудесном месте и в компании этих прекрасных людей, которые приняли меня как родного.

Комната была большая и светлая. Кроме кровати здесь имелся массивный письменный стол, стеллаж с книгами и письменными принадлежностями, платяной шкаф и большое овальное зеркало на стене в вычурной раме из красного дерева.

Тут с улицы донесся разговор. Я вылез из-под одеяла, подошел к окну и отдернул штору. К моему удивлению, Вера и Анатолий Ренатович уже ходили по саду с лейками и поливали клумбы и ягодные кусты.

Наскоро одевшись, умылся и присоединился к ним.

— Степа, ты чего вскочил в такую рань? Поспал бы еще, — Вера удивленно воззрилась на меня, обернувшись на шаги.

— Доброе утро, — улыбнулся я и забрал лейку из ее рук. — Уже выспался. Даже не припомню, когда в последний раз так хорошо спал.

— Это все здешний воздух, — лекарь подошел ко мне и пожал руку. — Мне здесь тоже лучше спится, чем в городе.

— Да в перине дело, — вставила Вера. Она склонилась над клумбой и безжалостно выдирала сорняки. — Я ведь новый пух набила. Будто в облаке лежишь.

Я не стал никого переубеждать, хотя считал по-другому. Мне в первый раз за долгое время удалось расслабиться и не опасаться ничего. Я будто блудный сын, который вернулся после долгих изнурительных странствий в родной дом, где с ним ничего плохого не случится.

Полив сад и огород, мы вместе вернулись в дом. Пока мы с Анатолием Ренатовичем обсуждали в библиотеке остеологию, Вера готовила завтрак.

— Кость — она, понимаешь, живая, — говорил лекарь, раскрывая справочник. — И живая она, пока жив человек. И ломается, кстати, не всегда одинаково. Почти всегда можно понять, каким был удар. Если края кости ровные — значит, удар был резким. Если кость раздробило — значит, придавили с силой. А по черепу еще точно можно сказать, чем били: обухом топора, молотком, дубиной, или человек сам с высоты собственного роста упал, — тут он раскрыл учебник на нужной странице, где крупным планом был изображен череп, и принялся водить пальцем по странице. — Вот эти линии на черепе называются швы. У младенца они широкие, мягкие, а у взрослого срастаются и твердеют. У стариков же вообще становятся еле видимы. Часто именно по швам можно определить возраст, если других примет нет.

— Никогда об этом не слышал, — признался я, вглядываясь в изображение.

— О-о-о, ты многого еще не знаешь. Медицина — самая интересная область, по моему мнению. Здесь никогда не бывает остановки в развитии. Каждый год делаются все более невероятные открытия, — лекарь перелистал страницы назад и открыл изображение скелета. — Кости и их правильное положение имеют огромное значение для всего организма. Скелет — как фундамент дома. Если его перекосит, то на всем доме скажется. Бывает такое сильное искривление позвоночника, что даже внутренние органы начинают хуже работать. А в особо сложных случаях и вовсе могут отказать. Оттого и советую всем беречь спину смолоду.

— Завтрак готов! — донесся с первого этажа голос Веры.

— Поедим и поедем в академию. Заодно и разузнаем все, — Анатолий Ренатович захлопнул книгу, оставил ее на столе и двинулся к двери.

Я последовал за ним. В груди появилось какое-то новое неизведанное чувство радости и предвкушения. Тревога и волнение ушли, возникло четкое ощущение, что мне все по плечу. Это снова моя интуиция. А ей я привык доверять.

Завтрак состоял из отварного мяса, жареных яиц и бутербродов с нежным молодым сыром, который с утра принесла на продажу соседка.

— Верочка, если меня кто-нибудь будет спрашивать, то мы в академии, — предупредил Анатолий Ренатович, когда Вера вышла нас провожать к калитке.

— Когда вернетесь? — она поправила мужу шелковый шейный платок.

— Пока не знаю, но задерживаться не будем. Степу оформим, разузнаем обо всем и вернемся.

— Купи что-нибудь Ярову. Не с пустыми же руками к нему идти. Ведь хотим за Степу попросить.

— А что купить ему, Верочка? — задумался лекарь.

— Хорошего вина. Или хороший письменный набор. Говорят, в «Золотое перо» завезли французские фарфоровые чернильницы.

— Понял, — пожилой лекарь наклонился и поцеловал жену в щеку.

Та смущенно отмахнулась, приобняла меня и встала у калитки, глядя нам вслед. Мы с Анатолием Ренатовичем бодро двинулись вниз по дороге.

— На чем будем добираться до Москвы? — спросил я.

— У нас в деревне трое занимаются извозом. Сначала к Сергею заглянем. У него карета хорошая, чаще всего к нему обращаюсь.

— Почему у вас нет своих лошадей?

— Раньше были, но теперь они ни к чему. Мы не так часто ездим, чтобы нарочно лошадей держать.

— Но вы же говорили, что работаете? Как же вы добираетесь до больницы? Или каждый раз извозчика нанимаете?

— С тех пор, как мы живем в Выселках, я здесь и работаю, — он махнул рукой в сторону соседней улицы. — Пешком минут десять ходьбы.

— Ясно, — я посмотрел в указанном направлении в надежде увидеть больницу, но между избами виднелись точно такие же избы.

Извозчик Сергей оказался дома и очень обрадовался возможности подзаработать. Лекарь был прав — экипаж оказался отменный: новая обшивка, мягкий, плавный ход. Я хотел сам расплатиться, ведь это ради меня мы ехали в Москву, но лекарь был непреклонен и сказал, что никогда не возьмет с меня ни копейки. Кстати, брать деньги за жилье и еду они с Верой тоже отказались, сказав, что относятся ко мне как к гостю, а с гостей деньги за простой и столование не берут.

Как только мы въехали, я не мог оторваться от созерцания этого прекрасного города с величественными зданиями, ухоженными аллеями и садами, ровными дорогами, стеклянными фонарями на кованых ножках и разношерстных прохожих.

Сначала по большей части по тротуарам спешили крестьяне, ремесленники и мастеровые в рубахах-косоворотках, штанах, заправленных в высокие сапоги, или в лаптях с онучами и в простых кафтанах. Затем начали попадаться молодые люди в одинаковых формах. Лекарь пояснил, что это студенты, которые на лето не уходят на каникулы, а устраиваются работать в своих учебных заведениях, коих в этом городе было множество.

Когда на улицах с двух сторон появились ряды лавок и трактиры, среди пестрой толпы с прислугами, дворниками, нищими и юродивыми я заметил неспешно прохаживающихся мужчин в длиннополых кафтанах и с окладистыми бородами. Некоторые продвигались за спинами бравых молодцев, которые расталкивали зазевавшихся. Это явно были купцы, коих видел я немало за свой долгий путь.

— Скоро будем на месте, — подмигнул мне лекарь. — Волнуешься?

— Нет, — честно ответил я, ведь чувствовал, что на этот раз все пройдет хорошо.

— Вот и правильно. Главное, чтобы мы успели до экзаменов, а то документы не примут и сразу отправят на следующий год.

— Что? — тут-то я напрягся.

— Да. К сожалению, ради опоздавших повторно не проводят экзамены. Если ты пропустил хоть один — сразу пролетаешь, — развел руками лекарь.

Руночерть задери эти бесконечные правила! Неужто я зря так торопился? Нет-нет, интуиция говорит, что все будет хорошо, а я склонен ей верить. Однако червь сомнения начал точить мою душу, и от уверенности не осталось и следа.

Чтобы отвлечь себя от тяжелых мыслей, я продолжил смотреть в окно. Извозчик замедлился, ведь здесь движение было куда плотнее, чем в пригороде. Мимо проплывали витрины, сверкающие стеклом и позолотой, шляпные и галантерейные лавки, модные магазины. То тут, то там слышались крики разносчиков газет. Из кондитерских тянуло сладким запахом ванили. Среди прохожих увидел дам в легких накидках, с перьями на шляпках и с ажурными зонтиками в руках, щеголей во фраках, с цилиндрами и тростями, а также служителей «Лика Истинного», которые ходили по несколько человек и выглядели очень важно, будто имели большой вес в этом обществе. Возможно, так оно и было.

— Вон она! — воскликнул лекарь и указал пальцем во второе окно. — Императорская медицинская академия.

Я повернул голову в указанном направлении и увидел массивное величественное здание: строгие, симметричные линии, портики с колоннами, широкое крыльцо и высокие двери. Проходя мимо, я бы ни за что не догадался, что это медицинская академия. По моему мнению, здание больше походило на главное управление жандармерии или какое-то министерство. Даже окна «смотрели» холодно, безэмоционально, прямо как глаза человека, привыкшего никому не доверять и в каждом сомневаться.

— Приехали, Анатолий Ренатович, — сказал извозчик, когда остановил лошадей у крыльца и, соскочив со скамейки, открыл дверь кареты.

— Спасибо, Сережа. Ты, как всегда, выручил меня, — лекарь вылез первым, а я — сразу за ним.

Медицинская академия оказывала на меня какое-то гипнотическое воздействие. Я стоял перед этим поистине монументальным зданием и благоговел, как перед чем-то грандиозным и великим.

Я переводил взгляд с фасада на темные прямоугольники окон, на колонны с изящными узорами на самом верху, на фронтон с барельефом, на каменные ступени, которые местами стерлись от огромного количества шагов, пройденных по ним, и не мог поверить, что когда-нибудь смогу считать это чуждое мне здание своим вторым домом.

— Подождать вас? — донесся до меня голос извозчика.

— Нет, езжай. Нам еще по городу прошвырнуться надо, — лекарь расплатился с ним и подошел ко мне. — Ну что, пошли?

— Да, — решительно кивнул я и первым двинулся к лестнице.

Оказавшись у тяжелых дверей с длинными ручками, я глубоко вздохнул, будто решался на что-то отчаянное, и потянул их на себя. В нос ударила прохлада, наполненная запахами чернил, старой бумаги и того специфично-лекарственного, что присуще всем больницам.

Я оказался в вестибюле с высоким потолком, который подпирали колонны. Свет расходился от арочных окон, расположенных по обе стороны от двери, и освещал все помещение, а также две лестницы, находящиеся по другую сторону. На стенах висели портреты и лепнина, вдоль них располагались часы с маятником и длинные жесткие скамьи из темного дерева, на которых сидели несколько парней и еле слышно переговаривались. При моем появлении они все повернулись и изучающе оглядели меня.

Внутри все было так же строго и величественно, как и снаружи. Каждый мой шаг по плитам из серого камня отдавался гулким эхом, от которого становилось как-то неловко.

— Пошли за мной. Нужно сходить в канцелярию и обо всем разузнать, — Анатолий Ренатович двинулся к левой лестнице.

Я последовал за ним, глазея по сторонам. Кроме портретов на стенах висели стенды со схемами, таблицами, списками и объявлениями, которые я с интересом прочел: «Выдача стипендий в канцелярии декана 5 числа каждого месяца при предъявлении зачетной книжки»; «Напоминаем, что правилами внутреннего распорядка запрещено курение в коридорах и лабораториях»; «Посещение анатомического театра допускается только в форменной одежде и с разрешения дежурного ассистента или преподавателя»; «Требуется помощник в прозекторскую. Обязанности: подготовка препаратов, уборка, помощь при вскрытии. Жалованье — 12 рублей в месяц. Обращаться только студентам третьего и четвертого курсов к господину ассистенту Смирнову А. В.»; «Сдается комната в общежитии. Две койки, стол, отопление. Плата — 8 рублей в месяц. По всем вопросам обращаться к смотрителю общежития».

В это время кто-то справа, выходя из коридора, громко хлопнул дверью, отчего парни даже подскочили на месте. Похоже, волнение и напряжение чувствовал не я один. Судя по поведению, они тоже были поступающими.

— Первые два курса учатся одинаково, а начиная с третьего идет разделение, — сказал лекарь, когда мы стали подниматься по широкой деревянной лестнице с резными перилами. — Кто-то выбирает терапию и продолжает обучение только по этому направлению. Кто-то переходит на хирургию и анатомию или акушерство и гинекологию. Также есть судебная медицина. Какое направление тебе интересно?

— Не знаю, — пожал я плечами. — Сначала надо поступить и доучиться до третьего курса, а там уж видно будет.

— И то верно. Кстати, я слышал, что психиатрию тоже хотят отдельно преподавать, но не знаю, внедрили это или еще нет.

Мы поднялись на второй этаж и двинулись по длинному коридору. На этот раз мы шли почти бесшумно, ведь шаги заглушал длинный красный ковер с проплешинами посередине.

По обе стороны коридора располагались двери, на которых висели таблички с номером аудитории. Одна из дверей была открыта, поэтому я не удержался и заглянул внутрь. Это был большой зал. Справа находился невысокий помост, на котором стояли массивный письменный стол и стул. За ним на стене висела черная доска, исписанная мелом. Парты располагались амфитеатром, чтобы все, даже на самой дальней парте, слышали лектора. Надеюсь, я тоже когда-нибудь окажусь в этом помещении и буду с большим вниманием слушать преподавателя.

— Степа, ты чего там? — Анатолий Ренатович остановился и обернулся в поисках меня.

— Иду! — я торопливо подошел к нему, но лекарь не двинулся с места и указал на одну из дверей. На ней большими позолоченными буквами было написано: «Канцелярия».

— Пришли. Теперь станет ясно, опоздал ты или нет.

Глава 2

Рачков Родион Петрович сидел на корточках, привалившись спиной к каменной кладке подвала. Время тянулось мучительно долго, а ему так никто ничего и не объяснил. Первое время он стучал по двери и требовал встречи с архимонахом, но вскоре понял, что все бессмысленно — его никто не слышит. Охранники заперли его и поднялись наверх, а из подвала в дом не мог пройти ни один звук, ведь он находился не просто в подвале дома, а в самой настоящей темнице, где держали и мучили неугодных еще несколько десятилетий назад.

За это время в его голове пронеслось не меньше сотни предположений, что могло произойти, но ни одно из них его не устраивало. Наемник не мог понять главного — почему охранники и сам архимонах думают, что он может причинить вред Прокопию? Возможно, кто-то настроил против него главу «Лика Истинного», но кто, если они тщательно скрывали от других даже то, что знакомы друг с другом?

А, может, архимонах узнал, что Устинов жив, и именно поэтому решил, что Рачков пошел против него? Или Устинов здесь вообще ни при чем, и вылезли старые грешки? В общем, Рачков понял, что нет смысла гадать и лучше дождаться, когда к нему придут. Не будут же они до самой смерти его здесь держать… или будут?

От страха у Рачкова защемило сердце. Если бы он только знал, в чем провинился и кто настроил архимонаха против него, то смог бы что-нибудь придумать и выкрутиться, теперь же он был просто безоружен и не знал, что говорить и как себя вести.

Наемник поднялся на ноги и принялся прохаживаться по небольшому помещению, где пахло сыростью, мышиным пометом и прелой землей. Во рту пересохло, хотелось есть, но к нему никто не спускался.

Когда Рачков от безысходности решил снова биться о дверь и просить встречи с архимонахом, издали послышался скрип. Это был скрип той самой двери, которую отперли, прежде чем спустить его сюда.

Наемник разволновался. С одной стороны, он был рад, что к нему кто-то идет. Но, с другой стороны, он не знал, что от этого ожидать.

Родион Петрович отошел от двери и вжался спиной в стену, когда услышал шаги. К его темнице приближались несколько человек.

Скрежет засова, и дверь распахнулась. Яркий свет на мгновение ослепил наемника. Тот сильно зажмурился, а когда снова приоткрыл глаза, то увидел, что в помещение зашли пятеро мужчин — те самые охранники, что стояли у ворот.

— Позвольте узнать, по какой причине меня задержали? — подал голос Рачков, стараясь храбриться и не показывать, как на самом деле он боится этих людей.

— Ты пришел убить его святость? — спросил главный охранник и приблизил масляный фонарь к его лицу.

Рачков отпрянул от жара, что исходил от лампы, и еще сильнее вжался в спиной в стену.

— Нет! Что это за бред? — взвизгнул он, почувствовав, как сердце гулко свалилось в пятки.

К такому повороту событий он точно не был готов. Убить архимонаха? Как такое могло в голову прийти? И, главное, кто мог такое придумать? Сам архимонах, или его кто-то надоумил?

— Бред, говоришь. Ну-ну, — усмехнулся охранник и вдруг с силой ударил наемника свободной рукой в живот.

Рачков совсем не ожидал удара, продолжая опасаться лампы, которая находилась в неприятной близости от его лица, поэтому резко согнулся и задохнулся. Ему показалось, что все его нутро разорвалось от боли и весь кислород в одночасье покинул легкие. Перед глазами все померкло, и голоса начали слышаться издали, будто он провалился куда-то.

— Отвечай, гнида, за что ты хотел убить нашего архимонаха Прокопия?! — заорал ему в ухо охранник и, схватив за грудки, с силой встряхнул так, что Рачков ударился затылком о каменную стену.

Наемник силился что-то сказать, оправдаться, но до сих пор не мог вдохнуть и беззвучно открывал рот. Охранник же подумал, что наемник не намерен раскрывать правду, и продолжил избиения.

— Ты мне все расскажешь. Я из тебя всю душу выну! — нанося побои, прокричал он и швырнул тщедушного мужичка в угол.

Тот полетел как безвольная кукла и рухнул на подгнившую солому.

— Я не виноват… Я ничего не сделал, — едва совладав с собой, жалобно ответил Рачков и весь сжался, ожидая новой порции ударов.

Охранник, явно наслаждавшийся беспомощностью своей жертвы, неспешно подошел к нему и ударом ноги перевернул наемника на спину, после чего встал сапогом тому на горло.

— Ты обманул меня и назвался Филиппом. Зачем ты это сделал, если не намеревался убить архимонаха?

— Меня преследуют. Я боялся, что и здесь найдут, — прохрипел Рачков, испуганно глядя на мучителя и, схватившись за его сапог двумя руками, пытаясь хоть немного приподнять ногу, чтобы не задохнуться.

— Ты врешь, — охранник презрительно скривил губы. — Признайся, что хотел убить его святость. Тебе все равно не спастись.

— Нет, я ничего такого не хотел. Я пришел доложить про Устинова.

Рачков чувствовал, что теряет сознание. Его лицо распухло и раскраснелось, пульс стучал в ушах, воздуха катастрофически не хватало, но он понимал одно — надо говорить правду. Только так у него появится хотя бы малейшая возможность спастись. Как только он скажет то, что от него требует охранник, они его тут же убьют.

— Кто такой этот Устинов и что ты хотел о нем доложить? — охранник убрал сапог и чуть склонился над наемником, освещая его лицо лампой.

— Об этом я могу сказать лишь архимонаху, — закашлявшись, ответил Рачков. — Это наши с ним дела, и никого больше они не касаются.

Наемник понимал, что рискует, так дерзко разговаривая с главным охранником, но также ему было ясно, что только сам архимонах может спасти его. В противном случае Рачков просто умрет в этом подвале.

Видя замешательство охранника, Родион Петрович приподнялся на локтях и продолжил:

— Дайте мне хотя бы поговорить с его святостью. Пусть он узнает обо всем, а потом… Потом можете делать со мной все, что захотите.

Главный охранник выпрямился и вопросительно уставился на своих людей. Им был дан приказ выбить из Рачкова правду, но какую именно правду они должны были узнать, не уточнили.

— Володя, сходи наверх и доложи его святости, что Рачков обладает информацией про какого-то Устинова.

— Сделаю, — кивнул молодой коренастый мужчина и вышел за дверь.

Главный охранник же будто потерял интерес к Рачкову. Он подошел к своим людям и начал вполголоса с ними переговариваться. Родион Петрович был рад этому затишью, поэтому сел, опираясь о стену, и глубоко задышал. Его не смущали ни сгнившая солома, ни мышиная нора, из которой смердело. Он молился лишь об одном — чтобы архимонах спас его от своих же людей.

Охранник Володя отсутствовал не больше пяти минут, которые показались наемнику вечностью. Когда он вернулся, Рачков с такой надеждой уставился на него, будто от слов этого человека зависела его жизнь. В принципе, так и было.

— Его святость велел привести его в свой кабинет, но со связанными руками, — чеканя каждое слово, доложил охранник своему патрону.

— Хорошо. Вяжите ему руки, — велел главный охранник.

Двое мужчин грубо подняли Рачкова на ноги и, заломив руки назад, связали крепкой веревкой. Наемник не сопротивлялся, ведь только так он мог спастись.

— Опусти голову и шагай, — подтолкнули его сзади в спину.

Он бодро зашагал к двери, не взирая на боль, разливающуюся по телу, и шум в голове.

Поднявшись из сырого подвала в дом, он почувствовал себя немного лучше, будто вернулся из преисподней.

***

Архимонах Прокопий Рязанов сидел в своем кресле за письменным столом и держал руки на коленях, в которых сжимал револьвер. Услышав про Устинова, он немного засомневался в своих суждениях. А что, если Рачков и вправду пришел доложить об Устинове и не собирался его убивать? Во всяком случае, прежде всего нужно спокойно выслушать наемника, а потом уже решать его судьбу.

Когда в дверь кабинета постучали, он напрягся и, откашлявшись, ответил:

— Заходите!

Сначала на пороге появился глава его охраны — Зураб. Он вопросительно взглянул на архимонаха, ожидая ответа. Прокопий кивнул и продолжительно выдохнул, собираясь с силами. Он знал, на что способен Рачков, и очень его боялся.

Двое охранников завели Рачкова в кабинет и ударом по голени поставили на колени.

— Говори, — велел архимонах, вложив в свой голос силу, чтобы не показать своего истинного отношения к наемнику, который однажды по его заказу убил человека хорошо наточенным ножичком для писем. Как писали газеты, на найденном в лесу трупе насчитывалось больше ста ран, были выколоты глаза и отрезан язык.

— Ваша святость, я прошу прощения, если чем-то обидел или оскорбил вас, — начал Рачков, не осмеливаясь поднять взгляд на грозного главу «Лика Истинного». — Я вынужден был поменять образ и назваться другим именем, потому что меня преследовали. Только вчера я прибыл из поездки и намеревался зайти в Великое Святилище, но прямо у двери меня атаковали. Еле унес ноги.

Архимонах понимал, о чем говорит Родион Петрович, ведь именно он велел охранникам ждать Рачкова у Святилища и как можно более подробно описал его внешность, чтобы те не ошиблись. И вчера ему доложили, что Рачков был, но смог улизнуть.