
Полная версия:
Дорога из звездного серебра

Дорога из звездного серебра
Глава 1. Ночь падающих звезд
Шелк бального платья был создан для танцев, хрустальных люстр и лживых придворных улыбок, но никак не для запаха горькой полыни, пчелиного воска и свернувшейся крови. И уж точно не для старого дворцового лазарета в восточном крыле, куда благородным девицам Солариса полагалось заглядывать лишь по великим праздникам — с корзинкой засахаренных фруктов, в окружении фрейлин и с заранее заученной речью о милосердии.
Аврора затянула на талии грубые завязки льняного передника, стараясь спрятать под ним расшитый золотой нитью корсаж цвета морской волны, и присела на низкий деревянный табурет перед старым Матео. В высоком стрельчатом окне догорало закатное солнце, окрашивая белые каменные стены в оттенки расплавленного янтаря. Снаружи, из нижних террасных садов, тянуло теплым летним вечером — нагретым за день известняком, ночными фиалками и далеким, бесконечным океаном, дыхание которого чувствовалось в каждом уголке архипелага.
Старый садовник сидел, виновато втянув голову в плечи, и прижимал к кожаному фартуку окровавленную тряпицу.
— Не стоило вам спускаться сюда, Ваше Высочество, — прохрипел он, тревожно косясь на ее безупречную высокую прическу, в которой поблескивали шпильки с мелким речным жемчугом. — Секатор сорвался со старой лозы, с кем не бывает. Приложил бы подорожник, к утру и затянулось бы. А то ведь, не ровен час, господин канцлер узнает...
— Если оставить такую рану без присмотра, к утру начнется жар, а к полудню вы лишитесь пальцев, Матео, — мягко, но твердо возразила Аврора, осторожно разматывая пропитанную багровым ткань. — А кто тогда будет подрезать мои любимые белые розы? Придворные лекари сейчас все наверху, пьют вино и готовятся к пиру. Так что сидите смирно и не спорьте.
Порез оказался глубоким и рваным — от основания большого пальца до самого запястья. Темная кровь толчками выступала на загрубевшей от земли и солнца коже.
В груди у Авроры привычно, остро кольнуло чужой болью. Эмпатия была ее благословением и ее вечным проклятием — она чувствовала чужие страдания так, словно лезвие полоснуло по ее собственной ладони. При дворе ее считали хрупкой фарфоровой куклой, не способной ни на что, кроме вышивания и игры на арфе. Лорды улыбались ей снисходительно, лорд Кассио — ее дядя, чья тень с каждым месяцем накрывала трон все плотнее — смотрел на нее как на удобную пешку в будущих династических торгах. Никто из них не подозревал, сколько ночей она провела здесь, среди склянок с настойками и бинтов, тайком забирая боль у тех, до кого королевскому совету не было никакого дела.
Она аккуратно промокнула кровь чистой салфеткой и накрыла раненую ладонь старика своими руками.
Кожа Матео была шершавой, как кора старого дуба, а ее собственные пальцы казались на ее фоне пугающе тонкими и бледными. Аврора сделала глубокий вдох, призывая силу.
Ничего не произошло.
Под кожей не вспыхнуло ни единой искры. Лишь пустота и легкая, неприятная дрожь в кончиках пальцев.
Аврора нахмурилась, прикусив нижнюю губу. Магия Света не терпела суеты. Таков был жестокий, непреложный закон Солариса: дар созидания и исцеления подчинялся только абсолютному душевному штилю. Стоило хоть на мгновение подпустить к сердцу тревогу, раздражение от предстоящего душного бала или липкий, сосущий страх перед тяжелым взглядом дяди Кассио — и источник внутри закрывался наглухо. Гнев и паника становились стеной, превращая наследницу древней крови в обычную испуганную девчонку, бессильную перед смертью.
А сегодня внутри нее бушевал целый шторм. Этот бал в честь ее двадцатилетия пугал ее до дрожи в коленях. Она видела, как перешептываются лорды в галереях, видела, как похудел и сдал за последние недели отец, и знала — дядя готовит ловушку.
«Отпусти, — мысленно приказала она себе. — Сейчас существует только эта комната и этот человек. Все остальное подождет».
Аврора закрыла глаза, отрезая себя от полумрака лазарета, от тиканья старых часов на стене и от собственных мрачных мыслей.
Она нырнула в глубь памяти — туда, где всегда царило солнце и где ни одна тень не смела коснуться ее плеч. Маленькая, скрытая от посторонних глаз бухта за восточными скалами, куда они с матерью сбегали от придворного шума много лет назад. Теплый, рассыпчатый белый песок под босыми пятками. Соленый ветер, путающий длинные золотые волосы. Тихий, убаюкивающий шепот прибоя, накатывающего на берег. Мамин смех — легкий, звонкий, как перезвон колокольчиков. Никаких корон, никаких ожиданий, никаких интриг. Только свет, тепло и безграничный покой.
Сердце в груди замедлило свой бешеный бег. Дыхание стало глубоким и ровным.
И тогда под сомкнутыми веками вспыхнуло знакомое, живое тепло.
Оно зародилось где-то глубоко под ребрами, подобно первому лучу рассвета над океаном, разлилось по венам жидким золотом и устремилось к плечам, локтям, к самым кончикам пальцев. Аврора почувствовала, как сияние мягко просачивается сквозь кожу, окутывая ладонь старого садовника теплым, пульсирующим коконом. В полумраке лазарета заплясали золотистые блики, выхватывая из тени пучки сушеного шалфея под потолком и ряды стеклянных пузырьков на полках.
Рваные края пореза на руке Матео задрожали. Кровь перестала сочиться, плоть начала стягиваться, сплетаясь заново тончайшими светящимися нитями. Боль, которую Аврора ощущала через прикосновение, растворялась, таяла без следа, оставляя после себя лишь легкую, приятную истому. Спустя несколько ударов сердца на ладони старика не осталось даже шрама — лишь чистая, чуть розоватая кожа.
Золотой свет погас.
Аврора медленно выдохнула и открыла глаза, чувствуя привычную слабость в коленях. Магия всегда брала свою цену, вычерпывая силы до дна, но это была правильная усталость.
Матео завороженно смотрел на свою руку, сжимая и разжимая пальцы, словно не веря собственным глазам.
— Благослови вас Свет, принцесса... — прошептал он, и в его выцветших глазах блеснули слезы. — Рука как новая. Ни единого следа...
Тяжелая дубовая дверь в дальнем конце зала тихо, протяжно скрипнула.
Аврора не обернулась. Ей не нужно было поворачивать голову, чтобы узнать эти шаги — тяжелые, выверенные, но пугающе бесшумные для мужчины такого высокого роста и сложения. Воздух в лазарете неуловимо изменился, словно в душную, пропахшую травами комнату ворвался ледяной ветер с горных вершин, принесший с собой запах дождя, оружейного масла, холодной стали и приближающейся грозы.
Рейнар остановился в паре шагов от них.
Парадный черный мундир капитана королевской гвардии сидел на его широких плечах безупречно, подчеркивая каждый литой мускул человека, выковавшего себя в боях, а не в бальных залах. Серебряное шитье на высоком воротнике тускло поблескивало в неверном свете огарков свечей, а на поясе покоилась рукоять длинного меча. Его лицо — резкие скулы, упрямый подбородок, темные брови — казалось высеченным из темного мрамора. Оно оставалось абсолютно непроницаемым, но между бровями залегла глубокая, недовольная складка.
Взгляд серых, как штормовое море, глаз скользнул по грубому льняному переднику, задержался на бледных, слегка подрагивающих от магического истощения пальцах Авроры и переместился на садовника.
— Иди, старик, — негромко произнес Рейнар. В его низком голосе не было грубости, только привычная, не терпящая возражений сталь человека, привыкшего отдавать приказы и следить за тем, чтобы они исполнялись. — И впредь смотри, куда суешь руки.
Матео вздрогнул, поспешно вскочил с табурета, отвесил низкий поклон обоим и почти бегом выскользнул за дверь, оставив их наедине в гулкой тишине лазарета.
Аврора медленно поднялась, чувствуя, как шелк юбки тяжело опадает к щиколоткам. Пальцы не сразу справились с узлом передника, и она стянула его через голову, бросив на табурет. Внутри все сжалось в ожидании привычной порции ледяных наставлений.
Сейчас он начнет. Скажет ровным, бесстрастным тоном, что наследнице престола не пристало тратить магический резерв перед главным приемом года. Напомнит, что она ставит себя под удар, сбегая из-под охраны в пустое крыло дворца. За три года, что Рейнар возглавлял ее личную стражу, он ни разу не повысил на нее голос, но его безупречная, непробиваемая вежливость порой ранила больнее любого упрека. Он всегда оставался тенью за ее спиной — надежной, смертоносной, но абсолютно недосягаемой.
Но Рейнар не сказал ни слова.
Он сделал шаг вперед, затем еще один — сокращая дистанцию до опасного, почти непозволительного по дворцовому этикету предела. Авроре пришлось запрокинуть голову, чтобы посмотреть на него, и даже так ее взгляд уперся лишь в серебряную пряжку перевязи на его широкой груди. От него исходил жар — живое, мощное тепло, от которого у нее предательски сбилось дыхание.
В руках капитана оказалась тонкая кашемировая шаль цвета слоновой кости, забытая ею в покоях еще утром. Одним плавным, отточенным движением он развернул ее и накинул на обнаженные плечи Авроры, отрезая ее от ночного сквозняка, тянувшего из открытых стрельчатых окон.
Аврора замерла, боясь пошевелиться.
Его руки. В полумраке лазарета она видела их так близко, как никогда прежде. Широкие ладони, загрубевшие от рукояти меча, покрытые белесыми ниточками старых шрамов и мозолями воина, который с детства привык выживать в портовых трущобах, а не танцевать мазурку. И эти самые руки, способные одним ударом перерубить вражеский клинок, сейчас с поразительной, почти бережной осторожностью поправляли тончайшее кружево на ее плечах.
Мозолистые пальцы случайно — или намеренно? — коснулись ее обнаженных ключиц.
По коже Авроры пробежала волна мурашек, словно от прикосновения пламени. Ладони Рейнара были горячими — слишком горячими для человека, которого весь двор считал бесчувственной ледяной статуей. На долю секунды его большой палец задержался у основания ее шеи, прямо там, где под тонкой кожей бешено, предательски бился пульс. В тишине зала Авроре показалось, что ровное, выверенное дыхание капитана вдруг сбилось, став тяжелым и прерывистым.
Она подняла глаза. Серые радужки Рейнара в сумерках казались почти черными, а в их глубине плескалось что-то темное, голодное и тщательно скрываемое — то, чему не было места в уставе королевской гвардии.
Мгновение растянулось, натянутое, как тетива лука.
А затем Рейнар резко отступил на шаг назад, словно опомнившись, и невидимая стена между ними снова встала на свое место. Лицо его мгновенно застыло, превратившись в привычную маску спокойствия.
— Бал начинается через четверть часа, Ваше Высочество, — ровно, почти официально произнес он, глядя куда-то поверх ее макушки. — Лорд Кассио уже дважды спрашивал о вас. Нам пора.
Тяжелые дубовые двери лазарета закрылись за их спинами с глухим, окончательным стуком, отсекая мир сушеных трав, тишины и странного, обжигающего прикосновения у ее ключиц.
Аврора плотнее запахнула кашемировую шаль, чувствуя, как тонкая шерсть все еще хранит жар ладоней Рейнара. Сердце билось где-то в горле, не желая успокаиваться, и она заставила себя сделать глубокий, медленный вдох, прежде чем ступить на гладкие плиты восточной галереи.
Длинный мраморный коридор тянулся перед ними, словно хребет спящего белого дракона. Высокие своды терялись в полумраке, а вдоль стен через каждые десять шагов в кованых бронзовых кронштейнах потрескивали смоляные факелы. Живое пламя отбрасывало на полированный камень длинные, пляшущие тени и выхватывало из темноты золотые рамы старинных портретов королей Солариса. Предки Авроры взирали на нее с полотен сурово и надменно, будто напоминая, что наследнице престола не пристало сбегать в лазарет за четверть часа до собственного праздника.
Издалека, из самого сердца дворца, уже доносились первые звуки оркестра. Тонкие, тягучие голоса скрипок сплетались с глубоким рокотом виолончелей, плывя по каменным переходам подобно сладкому, дурманящему вину. Там, в Золотом зале, ее ждали сотни глаз. Лорды в расшитых камзолах, дамы в драгоценностях, послы соседних островов — и дядя Кассио, чья мягкая, отеческая улыбка никогда не доходила до его холодных, цепких глаз.
Аврора покосилась через плечо.
Рейнар шел ровно на полшага позади. Ни ближе, ни дальше — идеальная дистанция, выверенная до дюйма, которую он соблюдал три года подряд. Безупречная осанка воина, вышколенного не дворцовыми танцмейстерами, а бесконечными часами на плацу. Черный парадный мундир обтягивал его широкие плечи и узкую талию, словно вторая кожа, а серебряные пуговицы поблескивали в отблесках факелов. Его профиль в неровном свете огня казался вырезанным из темного обсидиана — резкий, хищный, пугающе красивый.
После той секунды в лазарете, когда его большой палец замер у ее пульса, на лице капитана не осталось и следа былого тепла. Ни единого намека на то, что мгновение назад он смотрел на нее так, будто хотел стереть в пыль весь мир, лишь бы укрыть ее от холода.
Тишина между ними давила на виски сильнее, чем тяжелая золотая диадема в волосах. Авроре до боли захотелось разбить этот лед — услышать его настоящий голос, а не заученные фразы из воинского устава.
Она чуть замедлила шаг, позволяя себе легкую, дразнящую улыбку, и повернула к нему голову.
— Знаешь, Рейнар, — негромко начала она, стараясь, чтобы голос звучал легко и непринужденно, — придворные портные в этом году превзошли сами себя. Мой корсаж затянут так туго, что я с трудом могу вздохнуть. А глядя на твой новый мундир, мне кажется, что бедняга мастер решил сшить его из литой стали. Тебе не жмет в плечах?
Рейнар даже не повернул головы. Его серые глаза, подобные лезвию закаленного клинка, продолжали методично сканировать полутемные ниши коридора, высокие окна и тени за мраморными колоннами.
— Долг не бывает неудобным, Ваше Высочество, — отозвался он сухо и ровно, глядя строго вперед.
Ответ ударил ее, словно порыв ледяного ветра с океана. «Ваше Высочество». Снова это титулованное обращение, возведенное между ними как глухая крепостная стена.
Улыбка Авроры дрогнула, но она не отступила. Упрямство было единственным оружием, которое оставалось у нее в стенах этого золотого склепа.
— Какой же ты скучный, капитан, — вздохнула она, делая вид, что капризничает, хотя внутри все неприятно сжалось. — Сегодня мне исполняется двадцать лет. Весь вечер мне придется слушать восхищенные оды о моем «неземном сиянии» от седых графов, которые мечтают лишь о моих прибрежных землях, и танцевать с лордом Варисом, который каждый раз наступает мне на подол и дышит мне в лицо чесночным соусом. Неужели ты не можешь проявить хоть каплю сочувствия и поддержать светскую беседу?
— Моя задача — следить за тем, чтобы лорд Варис не держал за спиной отравленный кинжал, а не оценивать его манеры, — бесстрастно парировал Рейнар.
В его голосе не прозвучало ни тени усмешки. Только холодная, непробиваемая сталь.
Аврора отвернулась, глядя на отражение факелов в полированном черном мраморе под ногами. В груди разлилась знакомая, тягучая горечь. Три года. Три долгих года этот мужчина был ее единственной тенью. Он знал, какой чай она любит по утрам. Знал, что она боится грозы, хотя никогда не признается в этом при дворе. Он вытащил ее из-под копыт взбесившейся лошади на весенней охоте, не раздумывая ни секунды. И он же каждый раз, когда она пыталась сократить расстояние между ними хотя бы на шаг, отступал назад, прячась за своим званием.
Он вырос в портовых трущобах, где жизнь стоила дешевле медяка, и пробил себе дорогу наверх собственным мечом и железной волей. Аврора знала, что за глаза старые аристократы шепчутся о нем как о «цепном псе короны» — безродном выскочке, которому повезло с талантом к магии Стали. И, похоже, сам Рейнар верил в эту ложь сильнее остальных. Он видел пропасть между королевской кровью и собственной кожей, покрытой шрамами, и сам же углублял эту пропасть каждый божий день.
Навстречу им из-за поворота галереи вышли двое придворных лакеев с тяжелыми серебряными подносами, уставленными кубками с вином. Коридор в этом месте сужался из-за массивных резных пилястр, и слуги поспешно прижались к стене, склонив головы перед принцессой.
Аврора чуть посторонилась, пропуская их, и оступилась на гладком стыке мраморных плит. Каблук шелковой туфельки скользнул по камню.
Прежде чем она успела вскрикнуть, сильная рука мгновенно подхватила ее под локоть, удерживая равновесие.
Движение Рейнара было молниеносным — чистый рефлекс воина, чья магия Стали всегда дремала на грани пробуждения. Пальцы Авроры, инстинктивно ища опоры, сомкнулись на его предплечье, сжимая плотную черную ткань парадного рукава.
Они замерли.
Слуги, не смея поднять глаз, поспешно прошмыгнули мимо и скрылись за поворотом, оставив их снова одних в гулкой тишине коридора.
Аврора не убрала руку. Сквозь тонкую шерсть мундира она чувствовала литой, горячий мускул и едва уловимую, пульсирующую вибрацию — ту самую смертоносную магию Стали, которую Рейнар держал в узде ценой нечеловеческого самоконтроля. В его мире любая сильная эмоция — ярость, страх или страсть — могла сорвать печати с силы и разорвать воина изнутри. Чтобы выжить, он обязан был оставаться ледяной глыбой.
Но сейчас эта глыба трещала по швам.
Аврора подняла взгляд на его лицо. В неверном, золотистом свете факела она заметила то, что Рейнар так отчаянно пытался скрыть. Мышцы на его шее туго напряглись, а челюсти сжались так сильно, что под загорелой кожей проступила резкая линия скул. Пальцы его другой руки, лежащей на эфесе меча, сжались так сильно, что костяшки побелели, а серебряные кольца на ножнах тихо звякнули.
Грудь капитана поднялась в глубоком, тяжелом вдохе, словно ему вдруг стало не хватать воздуха в этом просторном коридоре. Он смотрел на ее пальцы, лежащие на его рукаве, и в его серых глазах на долю секунды вспыхнула такая темная, мучительная буря, что у Авроры перехватило дыхание. Ему не было все равно. Ему было невыносимо трудно оставаться холодным рядом с ней. Эта стена из устава резала его самого до крови.
Рейнар медленно, почти с усилием перевел взгляд на ее лицо. Его губы приоткрылись, словно он хотел сказать что-то — наконец-то сорвать эту проклятую маску и произнести хоть одно живое слово.
Но в этот самый миг тяжелые створки дверей в конце галереи распахнулись. Навстречу им хлынул ослепительный поток света из Золотого зала и оглушительный вал музыки, смеха и звона бокалов.
Момент рассыпался вдребезги.
Рейнар аккуратно, но неумолимо высвободил свой локоть из ее пальцев и сделал привычный полшага назад. Маска ледяного безразличия вернулась на его лицо так быстро, словно он и не снимал ее вовсе.
— Мы пришли, Ваше Высочество, — произнес он все тем же ровным, непроницаемым тоном.
Аврора молча кивнула, чувствуя, как к горлу подступает предательский ком, и расправила плечи, готовясь шагнуть в ослепительную пасть Золотого зала.
Золотой зал дворца Солариса всегда напоминал Авроре гигантскую шкатулку с драгоценностями, которую забыли закрыть под палящим солнцем.
Едва она переступила порог, как на нее обрушился ослепительный, душный водопад света, звуков и запахов. Десятки огромных хрустальных люстр, парящих под расписным куполом, дробили пламя сотен свечей на миллионы колючих искр. Они отражались в полированном паркете из красного дерева, в золотой лепнине колонн, в изумрудных ожерельях придворных дам и в рубиновых гранях бокалов, полных пряного южного вина. Воздух дрожал от смеха, шелеста тяжелого бархата, звона хрусталя и головокружительной мелодии вальса, которую выводил оркестр на верхнем балконе.
Пахло дорогими розовыми духами, жареным миндалем, воском и беззаботной, пьянящей праздностью. Никто в этом зале не думал о том, что где-то за стенами дворца, в портовых трущобах, люди считают медяки на лепешку, а в темных водах архипелага ворочается древнее зло. Здесь царила вечная весна.
Аврора надела на лицо привычную маску — мягкую, благосклонную улыбку принцессы, которой положено сиять, но не обжигать. Она скользнула вперед, плавно кивая знатным лордам, которые тут же расступились, образуя живой коридор и склоняя головы в глубоких поклонах.
— Ваше Высочество, вы затмеваете сами звезды Солариса! — проворковал толстый граф де Монфор, с трудом выпрямляя спину и масляными глазками оглядывая ее декольте.
— Вы слишком добры, милорд, — ровно ответила Аврора, не замедляя шага.
В спину ей дышал знакомый, надежный жар. Рейнар шел следом, превратившись в темную, пугающую тень посреди этого буйства золота и шелка. Придворные шарахались от него с плохо скрываемым презрением и страхом — безродный капитан в черном мундире выглядел на этом празднике жизни как ворон, залетевший в клетку с райскими птицами. Аврора почти физически ощущала, как его серые глаза безостановочно скользят по толпе, оценивая каждого гостя, каждую тень за колоннами, каждый блеск металла.
Она дошла до центра зала, остановившись у подножия мраморного возвышения, где стоял пустой королевский трон. Сердце неприятно екнуло. Отец должен был быть здесь. Король Альваро никогда не пропускал праздники в честь дочери, даже в те дни, когда его мучила странная, изматывающая слабость, начавшаяся полгода назад.
Но трон пустовал. А рядом с ним, небрежно опершись ладонью о резной золотой подлокотник, стоял лорд Кассио.
Дядя выглядел безупречно. В свои сорок пять лет он сохранил статную фигуру, густые темные волосы, лишь слегка тронутые благородной сединой на висках, и ту редкую, породистую красоту, которая заставляла дам при дворе вздыхать ему вслед. На нем был камзол цвета глубокого сапфира, расшитый серебряными нитями, а на груди поблескивала тяжелая цепь канцлера. Увидев племянницу, Кассио расплылся в теплой, по-отечески ласковой улыбке, в которой, однако, не было ни капли настоящего света. Его темные, глубоко посаженные глаза оставались холодными и цепкими, как у ястреба, высматривающего добычу.
Он поднял вверх хрустальный кубок, и оркестр на балконе мгновенно оборвал мелодию на полуноте. Шум в зале стих, сменившись любопытным шепотом. Сотни лиц повернулись к возвышению.
— Дорогие друзья! — голос Кассио был негромким, бархатистым, но обладал той удивительной силой, которая заставляет толпу замолчать и ловить каждое слово. — Благородные лорды и прекрасные дамы Солариса! Сегодня мы собрались под этими сводами, чтобы отпраздновать двадцатую весну нашей драгоценной жемчужины — принцессы Авроры!
По залу прокатился одобрительный гул и звон бокалов. Кассио сделал шаг вперед, окидывая собравшихся мягким, доверительным взглядом.
— Двадцать лет назад, в ночь падающих звезд, она пришла в этот мир, принеся с собой чистоту и свет, — продолжал он с такой искренней теплотой в голосе, что у Авроры против воли похолодело в груди. — Глядя на нее сегодня, я вижу будущее нашего архипелага. Нежное, прекрасное... и нуждающееся в твердой, надежной защите. Ибо времена меняются, друзья мои. Мир за пределами наших солнечных берегов становится жестоким, а наш любимый король, мой дорогой брат Альваро, слишком долго закрывал глаза на угрозы, копящиеся у наших границ.
Улыбка сползла с губ Авроры. За спиной она услышала, как едва слышно звякнула сталь — Рейнар напрягся, как пружина, готовая к прыжку.
— О чем вы говорите, дядя? — негромко спросила Аврора, делая шаг к ступеням возвышения. — Где мой отец? Почему его нет в зале?
Кассио посмотрел на нее с бесконечной, почти скорбной нежностью.
— Увы, моя дорогая племянница, — вздохнул он так громко, что его услышали в самых дальних углах. — Сегодня вечером здоровье Его Величества резко ухудшилось. Болезнь, точившая его последние месяцы, взяла верх. Лекари борются за его жизнь, но король больше не в силах нести тяжелое бремя короны.
В зале ахнули. Кто-то из дам вскрикнул, зажав рот рукой.
А в следующую секунду раздался оглушительный, громовой удар.
Огромные двустворчатые двери Золотого зала, обитые кованой бронзой, с чудовищным грохотом захлопнулись. Тяжелые засовы загремели снаружи, отрезая гостей от галерей. И в то же мгновение из-за мраморных колонн и тяжелых бархатных портьер по всему периметру зала, словно серые призраки, выступили солдаты. На них не было сине-золотых плащей королевской гвардии — только глухие серые накидки без знаков различия. В руках каждого из них поблескивали взведенные тяжелые арбалеты, нацеленные прямо в центр толпы.
Придворные в ужасе шарахнулись в середину зала, сбиваясь в испуганное, растерянное стадо. Раздался звон разбитого хрусталя — кто-то выронил кубок, и красное вино расползлось по паркету, словно свежая кровь.
А лорд Кассио даже не шелохнулся. Он все так же спокойно держал свой бокал, и на его красивом лице играла та же мягкая, убедительная, пугающая своей разумностью улыбка.

