Духи безымянных вершин. Белое веретено

Сердолик успокаивал, когда кровь слишком сильно бурлила внутри, а юноша все сильнее выходил из равновесия. В такие моменты достаточно было одного прикосновения к каменной поверхности. Напитываясь спокойствием и одновременно мощью, он начинал видеть пещеру ярче, каждый день вгрызался киркой в скалу, предчувствую скорое появление нового камня.

Утром мать с тоской провожала его на промысел, всегда в слезах молила богов, чтобы охраняли каждый его шаг. Она делала обережные вышивки и ходила из угла в угол до тех пор, пока не примечала фигуру живого сына из крохотного оконца их невысокой избы.

– Я вижу, как она чахнет, мне горестно от этих страданий. Но как быть мне, идущему за голосом, который не замолкает? Как быть мне, идущему по тонкому острию своей судьбы?

Соседи то и дело кидали на мать тревожные взгляды и шушукались за спиной, что, мол, Наина совсем покой потеряла, из-за сына уже почти не осталось черных волос на материнской голове – седа как луна. А что толку – все равно уходит и все равно отпускает.

– Помню, подошел ко мне местный старец, будто от себя поговорить, но я-то знал, мать вразумить попросила. Стал наставлять, с высоты своих лет отчитывать, чтобы равнялся на мастеров, которые наземным способом добывают породу или не заходят сильно вглубь, потому что это полное безрассудство, прямая дорога к смерти.

Кирка зависла в воздухе, а потом ударилась снова, отчего по телу пошли волны. Юноша расхохотался.

– Дорога к смерти… Я и так мертв там, среди людей, а здесь, в пещере, как раз оживаю. Без камня, без сердолика моя жизнь пуста и бессмысленна, я просто нахожусь в человеческом теле, качусь по инерции, не видя просвета в каждом новом дне. Яркой рыжиной загораются мои глаза только в пещере. Скажите, какой прок в живом мертвеце, механически проживающем будни, которые отмерило ему затейливое мироздание? Уж не лучше ли все-таки идти своим путем… пусть даже столько раз та дорога вела не туда… Строки неизвестного заклинания вдруг сами выстроились в голове:

Столько раз та дорога вела не туда,

Либо шел не туда, заплетая дороги,

Но в скале ожидала родная душа.

Ты не бойся, не первый плутаешь так долго.

Столько раз точно кровью был выстрадан путь

Из сомнений, упреков, из страхов, ошибок,

Но ты видел всегда этот блеск, и как ртуть

Разливался покой после сильных ушибов.

Ты к нему приходил несмотря ни на что.

Только там находил свою точку опоры.

И казалось тогда, что живешь ты давно,

Много жизней потратил на эти узоры.

Сколько раз все бросал и лежал в пустоте,

Задыхаясь без воли, без силы потока.

Но вставал же! И шел к этой темной скале,

Наполняясь прохладными искрами тока!

В один миг все стало простым и понятным. Наконец-то он знал, что делать. Кирка выпала из ослабевших рук, он упал на колени, ударившись о рваную поверхность пещеры. Ссадины кровоточили, но ему не больно, ему больше никогда не будет больно.

Жилка на виске билась на разрыв, а сердце – его уже невозможно было унять, оно решило выстучать последнюю человечность, которая в нем осталась. Снова идут слова… вываливаются сами наружу из тонкой человеческой плоти… Сейчас… сейчас тот самый миг, когда нужно уйти…

…Чтобы сердце мое больше так не страдало,

Чтобы вечность прожить в центре древней скалы,

По которой душа моя долго скучала.

Схлопнулся момент, как будто горного мастера вовсе не было в летописи этого мира. Пришел покой и желанная тишина, и ее нарушали только капли воды, которые упрямо набирались на каменном потолке, срывались вниз и разбивались о сырой пол темной пещеры.

Если бы проходящий мимо человек внимательно прислушался к ним, то различил бы в этом зацикленном ритме три жутких слога, которые морозили кожу и заставляли заткнуть посильнее уши:

НА – И – НА – НА – И – НА – НА – И – НА…

***

Я вошел туда, где тьма окутала все вокруг. Да куда там – будто вся моя сущность стала мраком. Беспроглядным, пустым и в то же время полным тайного пространства. Не было ног, рук, все тело перестало существовать. Я стал этим мраком, в котором было все и не было ничего…

А потом появилась боль. Она окутала и пронзила меня с такой силой, что крик шел из несуществующего рта, и я выворачивался наизнанку, не зная, как вырваться из плена. И если бы эта боль была физической, то походила бы на вырезание сердца без наркоза. Но эта боль не ощущалась нервами тела. Напротив, она шла из души, попавшей в каменный плен. Что делать, я не знал, только корчился и метался во все стороны.

Глава 11 Жизнь - не чистовик

Он почувствовал, как грубая старческая рука ухватила его за рукав и потянула наверх, пытаясь выдернуть из черного оцепенения.

– Егор, возвращайся! Егор, слушай мой голос, очнись!

Шок от пережитого там, в горной пещере, нарастал, но инстинкт сработал безотказно – сдавленные до этого легкие наполнились нестерпимым жаром, заставляя сделать первый жадный вдох. Воздух внутри избушки был горячим, а в ноздри ударила знакомая горечь можжевелового пара.

Фантомная боль резала изнутри так сильно, будто за ребрами проворачивался каменный осколок с острыми краями. Даже моргать было невыносимо, и оставалось одно – ждать, когда отпустит.

Страшная сказка пришла без спроса, выкатилась из самых глубин подсознания, напомнив о давно забытом и не прожитом. Теперь страшная сказка виделась Егору во всем. Она смотрела из мутной глубины настенного зеркала, которое отражало не то его испуганный взгляд, не то серую каменную тень, пробегавшую по его лицу.

Страшная сказка заставляла трещать черную магическую свечу, вырастая позади нее уродливой тенью. Демонический полумрак завладел комнатой, оживил груду вещей в захламленном углу, поднимая и от них живые чудовищные тени, которые шевелились, подползали к его ногам.

Страшная сказка капала из ржавого рукомойника и монотонный звук воды напоминал о чем-то смутно-знакомом. В следующую секунду его пронзила догадка: эхо падающих капель повторяло по кругу те же самые слоги из того жуткого каменного сна.

Страшная сказка оскаливалась, подмигивала пламенем свечи, раскачивала тонкую паутину и тихо ждала… ждала, когда он ее прочитает. Тяжесть камня завладела телом и, сколько Егор ни пытался пошевелить хотя бы пальцами, ничего не выходило. Все его конечности стали неестественно плотными, холодными, сероватыми при тусклом свете.

За окном избушки бушевала свирепая уральская вьюга, ветви бились о стекла, стремясь добраться до человека темными бугристыми руками, и он вдруг понял, что это только начало – страшная сказка приоткрылась, но пока не дала себя прочитать.

– Чего ты боишься? Смерти? – голос отшельника прозвучал глухо, но отчетливо.

– Я не боюсь смерти, – выдохнул Егор, пытаясь унять мелкую дрожь, которая поселилась в теле.

– Тогда чего?

– Я боюсь стать песчинкой без цели и души. Пусть даже души камня.

Седой Никита медленно сел на колченогий табурет напротив бредящего Егора. Аккуратно поправив рукопись, почти упавшую на пол, он смотрел на своего гостя не с жалостью, а с суровым пониманием человека, который понимал все или практически все, что сейчас происходило в этой комнате.

– Как тоскливо… – покачал головой старик. – И как много вокруг песка.

– А что будет, когда его станет слишком много?

– Часы перевернутся и мир начнет играть в новую игру.

– Я был камнем, – Егор перевел взгляд на старика, в глазах его отразилась печаль. – Знаешь, когда-то давно я был очень усталым камнем. А потом превратился в человека, и снова обратно. Все равно не понимаю, как уловить связь, нить все время ускользает. Какая мне отведена роль в этом странном сюжете?

– Ты поймешь. Иди дальше.

Сухая старческая рука пододвинула к Егору кружку с чаем, в нем продолжали медленно вращаться можжевеловые ягоды, но теперь их ход напоминал движение веретена, которое однажды запустилось и теперь не знало, как остановиться. Егор смотрел, не отрываясь, на танец синих ягод.

– Я так устал, – прошептал он, чувствуя, как тяжесть продолжает наливать конечности, будто свинцом. – Ноги просят покоя и голова тоже.

– Рано. Сначала прошлое, тебе нужно снова отправиться туда.

– Снова?!

– Таков путь.

– А я вернусь? – Егор судорожно вцепился в морщинистую руку Седого Никиты. – Ты уверен, что эта чертова книга потом выплюнет меня так же, как сейчас и… живого?

– Там, внутри, тот, кто был тобой задолго до Егора. Иди его путем как наблюдатель.

– Наблюдатель? Да я на своей шкуре испытал то же, что и он!!! – завопил он. – Ты хоть знаешь, каково это?! Все нутро как будто загребает ковшом чудовищного экскаватора! Мне казалось, что металлические зубья рвут мои ребра на куски!

Егор прикрыл глаза, воспоминания тут же вновь захлестнули, и он прижал ладонь к груди в стремлении нащупать пульс, человеческий пульс, однако находил внутри только глухую каменную тяжесть.

– То старая боль, фантомная. Отпусти сегодняшнего Егора, больного и немощного и проживи того, кого уже нет. Но проживи так, чтобы не чувствовать его страданий.

Егор молчал, глядя на свечу, прогоревшую на треть. В голове пульсировали непривычные обжигающие мысли. Тот, прошлый, совершил страшную ошибку, пожелав стать камнем. Но ведь ошибаться – это нормально. Это как раз и есть главный признак того, что ты живой.

«Без ошибок в мире живут только роботы, потому что все вокруг само по себе мертвое. И только человек способен оживлять. А что, если я и правда смогу исправить?»

Он думал о том, что идеально – значит по программе, где каждый шаг прописан для тех, кто не умеет чувствовать. Так живут почти все, день за днем люди движутся одними и теми же маршрутами. А вот если время от времени кто-то застревает в текстурах, потому что не желает идти проторенным путем.

«Нас с детства учили, что ошибки равно плохо, что нужно сразу делать все набело и если не исправляешь, то ты неудачник, достойный жалости. А ведь жизнь – не чистовик. Без поисков и промахов не написать СВОЕЙ истории. За каждой ошибкой всегда открывается новая тайная и очень интересная дверь…» – от новой мысли по телу Егора прошли мурашки.

– Моя душа все еще там, а здесь камень, только это понимаю. Столько лет я ходил заведенным механизмом. Не видел настоящих красок, но описывал их, не знал любви, а просто читал о ней.

– Ты понял самое главное, Егор, – улыбнулся Седой Никита. – И это половина дела. Тайга успела найти тебя сегодняшнего, чтобы поменять местами души.

Глаза Егора блеснули в полумраке:

– Горный мастер ошибся, став камнем, а я все исправлю.

Он протянул руку в сторону книги. Листок со стихотворением был развернут и лежал поверх обложки, хотя Егор мог бы поклясться, что Седой Никита не поднимал его с пола. Рука застыла над листком и в этот миг слова ожили, стали густо наливаться чернилами.

Далеко в чаще послышался протяжный тоскливый вой как знак того. Егор сделал вдох, медленно закрыл глаза и вновь отправился во мрак прошлого.

– И вернется равновесие в наш лес, и станет на правильный путь Белое Веретено…