Духи безымянных вершин. Белое веретено

Сердолик успокаивал, когда кровь слишком сильно бурлила внутри, а юноша все сильнее выходил из равновесия. В такие моменты достаточно было одного прикосновения к каменной поверхности. Напитываясь спокойствием и одновременно мощью, он начинал видеть пещеру ярче, каждый день вгрызался киркой в скалу, предчувствую скорое появление нового камня.

Утром мать с тоской провожала его на промысел, всегда в слезах молила богов, чтобы охраняли каждый его шаг. Она делала обережные вышивки и ходила из угла в угол до тех пор, пока не примечала фигуру живого сына из крохотного оконца их невысокой избы.

– Я вижу, как она чахнет, мне горестно от этих страданий. Но как быть мне, идущему за голосом, который не замолкает? Как быть мне, идущему по тонкому острию своей судьбы?

Соседи то и дело кидали на мать тревожные взгляды и шушукались за спиной, что, мол, Наина совсем покой потеряла, из-за сына уже почти не осталось черных волос на материнской голове – седа как луна. А что толку – все равно уходит и все равно отпускает.

– Помню, подошел ко мне местный старец, будто от себя поговорить, но я-то знал, мать вразумить попросила. Стал наставлять, с высоты своих лет отчитывать, чтобы равнялся на мастеров, которые наземным способом добывают породу или не заходят сильно вглубь, потому что это полное безрассудство, прямая дорога к смерти.

Кирка зависла в воздухе, а потом ударилась снова, отчего по телу пошли волны. Юноша расхохотался.

– Дорога к смерти… Я и так мертв там, среди людей, а здесь, в пещере, как раз оживаю. Без камня, без сердолика моя жизнь пуста и бессмысленна, я просто нахожусь в человеческом теле, качусь по инерции, не видя просвета в каждом новом дне. Яркой рыжиной загораются мои глаза только в пещере. Скажите, какой прок в живом мертвеце, механически проживающем будни, которые отмерило ему затейливое мироздание? Уж не лучше ли все-таки идти своим путем… пусть даже столько раз та дорога вела не туда… Строки неизвестного заклинания вдруг сами выстроились в голове:

Столько раз та дорога вела не туда,

Либо шел не туда, заплетая дороги,

Но в скале ожидала родная душа.

Ты не бойся, не первый плутаешь так долго.

Столько раз точно кровью был выстрадан путь

Из сомнений, упреков, из страхов, ошибок,

Но ты видел всегда этот блеск, и как ртуть

Разливался покой после сильных ушибов.

Ты к нему приходил несмотря ни на что.

Только там находил свою точку опоры.

И казалось тогда, что живешь ты давно,

Много жизней потратил на эти узоры.

Сколько раз все бросал и лежал в пустоте,

Задыхаясь без воли, без силы потока.

Но вставал же! И шел к этой темной скале,

Наполняясь прохладными искрами тока!

В один миг все стало простым и понятным. Наконец-то он знал, что делать. Кирка выпала из ослабевших рук, он упал на колени, ударившись о рваную поверхность пещеры. Ссадины кровоточили, но ему не больно, ему больше никогда не будет больно.

Жилка на виске билась на разрыв, а сердце – его уже невозможно было унять, оно решило выстучать последнюю человечность, которая в нем осталась. Снова идут слова… вываливаются сами наружу из тонкой человеческой плоти… Сейчас… сейчас тот самый миг, когда нужно уйти…

…Чтобы сердце мое больше так не страдало,

Чтобы вечность прожить в центре древней скалы,

По которой душа моя долго скучала.

Схлопнулся момент, как будто горного мастера вовсе не было в летописи этого мира. Пришел покой и желанная тишина, и ее нарушали только капли воды, которые упрямо набирались на каменном потолке, срывались вниз и разбивались о сырой пол темной пещеры.

Если бы проходящий мимо человек внимательно прислушался к ним, то различил бы в этом зацикленном ритме три жутких слога, которые морозили кожу и заставляли заткнуть посильнее уши:

НА – И – НА – НА – И – НА – НА – И – НА…

***

Я вошел туда, где тьма окутала все вокруг. Да куда там – будто вся моя сущность стала мраком. Беспроглядным, пустым и в то же время полным тайного пространства. Не было ног, рук, все тело перестало существовать. Я стал этим мраком, в котором было все и не было ничего…

А потом появилась боль. Она окутала и пронзила меня с такой силой, что крик шел из несуществующего рта, и я выворачивался наизнанку, не зная, как вырваться из плена. И если бы эта боль была физической, то походила бы на вырезание сердца без наркоза. Но эта боль не ощущалась нервами тела. Напротив, она шла из души, попавшей в каменный плен. Что делать, я не знал, только корчился и метался во все стороны.

Глава 11 Жизнь - не чистовик

Он почувствовал, как грубая старческая рука ухватила его за рукав и потянула наверх, пытаясь выдернуть из черного оцепенения.

– Егор, возвращайся! Егор, слушай мой голос, очнись!

Шок от пережитого там, в горной пещере, нарастал, но инстинкт сработал безотказно – сдавленные до этого легкие наполнились нестерпимым жаром, заставляя сделать первый жадный вдох. Воздух внутри избушки был горячим, а в ноздри ударила знакомая горечь можжевелового пара.

Фантомная боль резала изнутри так сильно, будто за ребрами проворачивался каменный осколок с острыми краями. Даже моргать было невыносимо, и оставалось одно – ждать, когда отпустит.

Страшная сказка пришла без спроса, выкатилась из самых глубин подсознания, напомнив о давно забытом и не прожитом. Теперь страшная сказка виделась Егору во всем. Она смотрела из мутной глубины настенного зеркала, которое отражало не то его испуганный взгляд, не то серую каменную тень, пробегавшую по его лицу.

Страшная сказка заставляла трещать черную магическую свечу, вырастая позади нее уродливой тенью. Демонический полумрак завладел комнатой, оживил груду вещей в захламленном углу, поднимая и от них живые чудовищные тени, которые шевелились, подползали к его ногам.

Страшная сказка капала из ржавого рукомойника и монотонный звук воды напоминал о чем-то смутно-знакомом. В следующую секунду его пронзила догадка: эхо падающих капель повторяло по кругу те же самые слоги из того жуткого каменного сна.

Страшная сказка оскаливалась, подмигивала пламенем свечи, раскачивала тонкую паутину и тихо ждала… ждала, когда он ее прочитает. Тяжесть камня завладела телом и, сколько Егор ни пытался пошевелить хотя бы пальцами, ничего не выходило. Все его конечности стали неестественно плотными, холодными, сероватыми при тусклом свете.

За окном избушки бушевала свирепая уральская вьюга, ветви бились о стекла, стремясь добраться до человека темными бугристыми руками, и он вдруг понял, что это только начало – страшная сказка приоткрылась, но пока не дала себя прочитать.

– Чего ты боишься? Смерти? – голос отшельника прозвучал глухо, но отчетливо.

– Я не боюсь смерти, – выдохнул Егор, пытаясь унять мелкую дрожь, которая поселилась в теле.

– Тогда чего?

– Я боюсь стать песчинкой без цели и души. Пусть даже души камня.

Седой Никита медленно сел на колченогий табурет напротив бредящего Егора. Аккуратно поправив рукопись, почти упавшую на пол, он смотрел на своего гостя не с жалостью, а с суровым пониманием человека, который понимал все или практически все, что сейчас происходило в этой комнате.

– Как тоскливо… – покачал головой старик. – И как много вокруг песка.

– А что будет, когда его станет слишком много?

– Часы перевернутся и мир начнет играть в новую игру.

– Я был камнем, – Егор перевел взгляд на старика, в глазах его отразилась печаль. – Знаешь, когда-то давно я был очень усталым камнем. А потом превратился в человека, и снова обратно. Все равно не понимаю, как уловить связь, нить все время ускользает. Какая мне отведена роль в этом странном сюжете?

– Ты поймешь. Иди дальше.

Сухая старческая рука пододвинула к Егору кружку с чаем, в нем продолжали медленно вращаться можжевеловые ягоды, но теперь их ход напоминал движение веретена, которое однажды запустилось и теперь не знало, как остановиться. Егор смотрел, не отрываясь, на танец синих ягод.

– Я так устал, – прошептал он, чувствуя, как тяжесть продолжает наливать конечности, будто свинцом. – Ноги просят покоя и голова тоже.

– Рано. Сначала прошлое, тебе нужно снова отправиться туда.

– Снова?!

– Таков путь.

– А я вернусь? – Егор судорожно вцепился в морщинистую руку Седого Никиты. – Ты уверен, что эта чертова книга потом выплюнет меня так же, как сейчас и… живого?

– Там, внутри, тот, кто был тобой задолго до Егора. Иди его путем как наблюдатель.

– Наблюдатель? Да я на своей шкуре испытал то же, что и он!!! – завопил он. – Ты хоть знаешь, каково это?! Все нутро как будто загребает ковшом чудовищного экскаватора! Мне казалось, что металлические зубья рвут мои ребра на куски!

Егор прикрыл глаза, воспоминания тут же вновь захлестнули, и он прижал ладонь к груди в стремлении нащупать пульс, человеческий пульс, однако находил внутри только глухую каменную тяжесть.

– То старая боль, фантомная. Отпусти сегодняшнего Егора, больного и немощного и проживи того, кого уже нет. Но проживи так, чтобы не чувствовать его страданий.

Егор молчал, глядя на свечу, прогоревшую на треть. В голове пульсировали непривычные обжигающие мысли. Тот, прошлый, совершил страшную ошибку, пожелав стать камнем. Но ведь ошибаться – это нормально. Это как раз и есть главный признак того, что ты живой.

«Без ошибок в мире живут только роботы, потому что все вокруг само по себе мертвое. И только человек способен оживлять. А что, если я и правда смогу исправить?»

Он думал о том, что идеально – значит по программе, где каждый шаг прописан для тех, кто не умеет чувствовать. Так живут почти все, день за днем люди движутся одними и теми же маршрутами. А вот если время от времени кто-то застревает в текстурах, потому что не желает идти проторенным путем.

«Нас с детства учили, что ошибки равно плохо, что нужно сразу делать все набело и если не исправляешь, то ты неудачник, достойный жалости. А ведь жизнь – не чистовик. Без поисков и промахов не написать СВОЕЙ истории. За каждой ошибкой всегда открывается новая тайная и очень интересная дверь…» – от новой мысли по телу Егора прошли мурашки.

– Моя душа все еще там, а здесь камень, только это понимаю. Столько лет я ходил заведенным механизмом. Не видел настоящих красок, но описывал их, не знал любви, а просто читал о ней.

– Ты понял самое главное, Егор, – улыбнулся Седой Никита. – И это половина дела. Тайга успела найти тебя сегодняшнего, чтобы поменять местами души.

Глаза Егора блеснули в полумраке:

– Горный мастер ошибся, став камнем, а я все исправлю.

Он протянул руку в сторону книги. Листок со стихотворением был развернут и лежал поверх обложки, хотя Егор мог бы поклясться, что Седой Никита не поднимал его с пола. Рука застыла над листком и в этот миг слова ожили, стали густо наливаться чернилами.

Далеко в чаще послышался протяжный тоскливый вой как знак того. Егор сделал вдох, медленно закрыл глаза и вновь отправился во мрак прошлого.

– И вернется равновесие в наш лес, и станет на правильный путь Белое Веретено…

Глава 12 Заброшенная деревня

Можно моргать до бесконечности, мотать головой в надежде увидеть перед собой что-то другое, но выбора у него не было. Егор застыл, привыкая к новой картинке. Как во сне растворились бревенчатые стены Никитиной избы, пропал можжевеловый запах, забрав с собой тепло маленькой неказистой печки.

От того настоящего, откуда Егор пришел, осталась только зима. Морозная, с крупенистым снегом, бьющим наотмашь колючими осколками. Ушли в небытие привычные скрипы и шорохи старого дома, уступив место тишине, в которой единственный звук издавал только снег. Оставалось смотреть, изучать новое пространство, отбросив резкую «склейку» того прошлого и того настоящего.

Голова сама собой запрокинулась наверх, но и там не было надежды на свет – свинцовые уральские сумерки затянули небо серым плотным щитом и казалось, что серость эта давит на землю, заставляя сутулить плечи и смотреть себе под ноги.

Стараясь не обращать внимание на зловещую атмосферу, он огляделся. То там, то тут проступали очертания заброшенных лиственничных срубов, которые почернели и обветрились, превратившись в немых мертвецов. Дерево, ставшее морёным от частых дождей, блестело металлом на фоне летящего острого снега.

Маленькие волоковые оконца с продавленными стеклами (или тем, что было вместо них раньше) напоминали бездонные провалы, из которых глядела на Егора глухая и зловещая тьма. Сами же дома напоминали великанов, которые спали мертвым сном.

Крыши почти всех изб давно провалились под тяжестью снега, добавляя сумрака и без того мрачной обстановке. Кое-где виднелись серые и корявые углы покосившихся заплотов, что в незапамятные времена заботливо ограждали деревенские дома от непрошенных гостей и зверья.

Создавалось ощущение, что деревня эта, расположенная почти у самого подножия незримого хребта Нары́, была зажата в тиски бесцветной и молчаливой тайгой. Отрезанная от живого мира. Пустынная, без признака человека.

Выйдя из немого оцепенения, Егор попытался вдохнуть морозный воздух, но он не обжег горло, не сковал легкие ледяным пленом, а, напротив, прошел сквозь него так, будто он был пустым местом в этом мистическом пространстве.

С недоверием Егор вытянул руку навстречу летящему снегу, но колючие ледяные иглы били по бледным пальцам, летели в лицо, не вызывая никаких ощущений. Не было холодно, ветрено. Все это напоминало страшный фильм, вот только зритель находился не в мягком кресле, а по ту сторону экрана.

Обозримое пространство звенело, сизый куржак покрывал острые иглы сосен, намертво вцепился в остовы когда-то жилых домов. Егор понимал, что все это проекция, на которую нужно реагировать спокойно. Но он был заперт в теле, которое больше не чувствовало физический мир, а просто наблюдало за ним – и это пугало, пугало до жути.

Первый шаг дался с трудом. Егор ожидал, что провалится по колено в крупенистый наст, но ничего такого не произошло: не были ни привычного хруста, ни единого следа. Не желая верить глазам, он обернулся и долго рассматривал ровную, не тронутую белую пелену позади себя. Жуткая тишина доводила до безумия, обострила слух.

«Нужно как-то смириться с мыслью, что здесь меня просто не существует. Я всего лишь фантомная тень из будущего. Если я этого не приму это, то просто свихнусь», – уговаривал себя Егор.

В попытке пройти дальше по заброшенной деревне он вдруг наткнулся на поваленный ствол здоровой реликтовой ели, которая рухнула когда-то, скорее всего от старости. Теперь же она вся обросла острым таежным куржаком и стала похожа на колючее сизое чудовище.

Животный инстинкт подсказывал, что нужно перелезть через ствол, ухватившись руками за корявые ветки. Но что-то внутри противилось принимать картинку за реальность. Егор сделал обычный шаг и прошел насквозь, не ощутив привычного сопротивления. Вместо этого почувствовал, как по его телу идет волна, как твердое дерево прошивает его насквозь тошнотворной вибрацией, эхом той самой кирки, которая ударяется о породу и берет человека в каменный плен.

Глухой урем сомкнулся плотным кольцом вокруг мертвой уральской деревни, сжимая ее и отрезая от внешнего мира. Холодный молчаливый хребет Нары́ был единственным свидетелем того, что происходило здесь раньше и происходит сейчас. Глаза Егора едва различили угрюмые вершины, затянутые в саваны снегов и стоявшие поодаль от основного хребта.

Вчерашний Егор, который ехал в тайгу за старой сказкой, не знал местности и даже на карте вряд ли бы нашел заброшенные дома. Егору, который стоял сейчас в эпицентре безлюдной деревни, не требовались карты – внутри него уже включился некий загадочный компас, интуитивно ведущий к цели.

Не Егор, а когда-то живший тут молодой горный мастер водил глазами по старым избам, безошибочно узнавая каждую такой, какой она была в самом начале. Веками спавшая родовая память пульсировала, не давала покоя.

Именно сюда, на эту самую деревню, множество лет назад нашло нечеловеческое проклятие, из-за которого пострадала и несчастная старуха Наина, и ни в чем не повинные местные жители. Деревня-призрак выжидательно глядела на Егора, ожидала чего-то.

Он и сам сейчас был похож на бледного призрака, одиноко плывущего между домами. Егор понимал, что нужно выбрать избу, с которого он начнет болезненный путь вглубь веков.

Небольшое серое облако сдвинулось, выпуская полноватую луну, которая, в свою очередь, уронила тусклый свет на забор одного покосившегося дома. Сочтя это знаком, Егор приблизился туда, желая получше рассмотреть строение.

На вид это была обычная старая изба, похожая на остальные, но, подойдя к ней вплотную, он почувствовал, как больно кольнуло в груди сердце, предчувствуя мысль-озарение.

Маленькое волоковое оконце блеснуло отраженным лунным светом, а с ним пришло то самое, чего он жаждал увидеть, но вместе с тем и боялся. Чем дольше Егор глядел на зловещий и слепой остов просевшего дома, тем настойчивее отзывался камень в груди, притягивая незримой веревкой к черному порогу, связывая по рукам и ногам тугими путами.

Да, он понял, что это за дом, но изо всех сил боролся, чтобы не войти туда, потому что внутри ждал не приветливый свет и уютные занавески на окнах, не аромат горячих пирожков и чай с лесной земляникой.

«Может оставить эту избу на потом? – эхом отозвалась внутри малодушная мысль, которую тут же перебил другой голос. – Ты серьезно думаешь, что это как-то тебя спасет? Сколько не откладывай, рано или поздно тебе придется встретиться с этим лицом к лицу. Пойми, ты никогда не будешь готов, потому что к такому не подготовиться. Только глядя в глаза своим призракам, можно все понять и исправить. Хватит трусить, иди уже».

Глава 13 Первая нить прошлого

– Яков, сын, садись за стол, ужо все готово, – раздался откуда-то слева женский голос. – Брось камень, поешь, покуда не остыло.

– Погоди, мать, – беззвучно ответил голос.

Наина тяжело вздохнула, отодвинула от себя миску с дымящимся варевом и подошла к печке, чтобы поворошить угли, хотя те и без нее преспокойно сверкали в каменном зеве. Но хозяйке нужно было чем-то себя занять, поэтому она взяла кочергу и водила по углям, а в глазах ее билась, металась во все стороны мучительная тревога.

Наина была уже немолода. Сутулые плечи, грубые руки и резкие борозды морщин говорили о жизни, полной лишений и тяжелого труда.

Сизый, сотни раз заштопанный платок, скрывал волосы хозяйки, не позволяя хорошенько разглядеть их цвет, хотя, если присмотреться, то можно было уловить редкую каштановую прядь, в которую давно примешалось светлое серебро.

Ей было, пожалуй, лет 50, хотя на вид казалось больше. Темные глаза уже начали меркнуть, хотя в них еще проглядывалась несмелая надежда не то на себя, не то на великое провидение.

Медленные тяжелые шаги Якова вывели ее из задумчивости, и, вдруг засуетившись, женщина налила квасу из высокой бочки, подбежала к столу и заботливо поставила его возле деревянной плошки.

– Остыло небось, погреть? – наклонившись над юношей, спросила она.

– Не беспокойся, сядь рядом, что ты бегаешь все время, как заведенная? – раздраженно ответил сын.

– А как же? Ведь на весь день уходишь в такую-то сырость! А горячее согреет, силы даст. Да я и сама-то не больно голодна. Опосля поесть могу – все время мое.

– Не холодно мне, – голос его был отрешенным. – Руки-ноги холодны, но не чувствую озноба.

– Так и заболеть недолго, – всплеснула руками Наина. – А может не пойдешь на добычу-то? Дома посидишь.

«Побудешь со мной, в тепле, авось и отогреется сердце твое. Совсем ведь заледенел со своим сердоликом, будь он неладен, – добавила она про себя».

– Ещё чего, мать! – вспылил Яков. – Где ж это видано, чтобы горные мастера дома на печи возлежали, да промысел пропускали только ради того, чтобы погреться! Даже не начинай этот разговор.

– Сынок… – едва всхлипнула женщина, закрывая тяжелую дверь. – Ну хоть оберег при тебе, что я вышила, да под подклад схоронила. Пусть материнская любовь убережет от всякой напасти.

Медленно ступая по дощатому полу, Наина вернулась к столу и принялась собирать недоеденный завтрак. Вылив похлебку обратно в общую посудину, она поспешно перемыла плошки и снова было принялась ворошить огонь, только уже минуту спустя кочерга застыла в ее руке и сердце кольнуло от предчувствия.

В комнате Якова было тихо и пусто, словно и не жил там никто. На застланной кровати не было ни единой складки, половик не сдвинут и все вещи сына лежали нетронутыми.

Все, кроме одной… Рыжеватый камень с тонкими молочными прожилками, заботливо спрятанный под подушкой. Только он волновал его, только с ним Яков чувствовал себя живым. Взгляд юноши загорался, стоило положить на ладонь этот кусок холодной шершавой породы.

Она видела это часто, но всякий раз пугалась ржавого отблеска в его глазах. Наина чувствовала, что Яков, ее милый Яков, единственный родной человек во всем мире, находился в плену у неведомой силы, бороться с которой было невозможно.

Женщина помнила до минут тот вечер, когда в их доме появился злосчастный сердолик, хотя отчуждение Якова произошло гораздо раньше. Понемногу, день за днем, он уходил в себя, терялся в каком-то своем мире, полном непонятной холодной страсти.

И вот однажды он явился домой в особенно возбужденном настроении. Глаза неестественно блестели, руки дрожали. Мать, как обычно, накрыла на стол, но Яков вместо ужина подошел к своей кровати и осторожно, словно боясь уронить, вынул из кармана рабочей куртки кусок рыжеватой породы.

Наина подошла ближе, но Яков вовсе не замечал ее присутствия. Вместо этого он завороженно смотрел на сердолик. Мать позвала его завтракать, но Яков не услышал. Она повторила, но снова не дождалась ответа, а потом ушла, задумчивая, хмурая.

Теперь-то она понимала, что именно в тот вечер потеряла Якова, но ничего не могла сделать. Первым желанием было выбросить камень или спрятать подальше. И даже один раз обернула его в тряпицу и кинула за печь. Вернувшись домой, Яков прямиком направился туда, достал находку и молча вернул на место, страшно сверкнув глазами в сторону матери. Новых попыток она не предпринимала, хотя частенько не выдерживала, заклиная сына всеми святыми, чтобы бросил он свой сердолик и перестал добывать породу подземным способом.

– Чахнешь ведь, таешь на глазах! – плакалась она ему. – Как же мне не горевать, как не беспокоиться о тебе, если сердце не обманешь. Ноет, ноет в моей груди слепое предчувствие, сынок! Не дает покоя, как злая вьюга. Ляжешь спать, а внутри колет, до боли колет…

– Мать, да ведь ты же ничего не понимаешь! Да ведь я живу этим, и камень от этого живой добываю! Предназначение само меня нашло, и противиться ему все равно, что идти против природы!

– Да разве предназначение дается, чтобы вредить? А я вижу, как ты таешь на глазах, чахнешь, и я вслед за тобою чахну тоже.

Каждое утро Наина провожала сына в каменоломню, каждое утро закрывала за ним тяжелую дверь, а потом смотрела в окно, и горькие материнские слезы текли по ее морщинистым щекам.

Весь день ее проходил в домашних хлопотах и в уходе за скотиной, а вечером она садилась возле окна за прялку и снова глядела в окно. Грубая нить легко сочилась сквозь пальцы, наматывалась на потемневшее от времени веретено.

Наина часто думала, что нить эта так же бесконечна, как ее горе, она тянется, подчиняясь ловким движениям, но все продолжается, продолжается без конца и края.

Сегодня он снова ушел в каменоломню. Хмурый и напряженный, отправился вслед за своим холодным каменным предназначением. И сегодня, как и вчера, и месяц назад, Наина надеется, что вернется – думать иначе нельзя.

Сытая скотина давно спала в хлеву, на огороде было убрано, аромат хлеба и щей заполнил натопленную избу. Наина сидела у окна перед зажженной лучиной, что-то пела и пряла тонкую нить из овечьей шерсти.

Небо было ясным, луна полной и ослепительно белой, и только ветер, истошно завывая, пытался найти щель, чтобы проникнуть в теплый деревенский дом. Но женщина не слышала этого воя. Все мысли ее были неизменно собраны на одной точке, что находилась далеко-далеко, где высится суровый хребет Нары́.

Вдруг что-то больно кольнуло ее в сердце, заставив разжать пальцы и схватиться за грудь. Тонкое веретено ударилось о пол, крутанулось наподобие детской юлы и завалилось на бок.

Страшный нечеловеческий вопль раздался в следующую секунду, когда она поняла, как будто услышала своими ушами, как падает тяжелая кирка, а вслед за ней и Яков ударяется о каменный пол.

Могильный холод сковал тело Наины, когда она, спустя несколько часов дошла до комнаты сына и вернулась, держа в побелевших руках сердолик. Окинув его бесцветным взглядом, женщина открыла тяжелую дверь избы и молча швырнула камень в черноту ночи. А потом захохотала так страшно, что Лохматый, их дворовый пес, с перепугу забился поглубже в будку.