
Полная версия:
Гер и цена обещания

Ефим Семяшкин
Гер и цена обещания
Гер и цена обещания
У каждого произведения есть вдохновение – Девушке зажигающей звезды и приносящий свет даже в дальние уголки мира
Книга первая
Глава 1 Хлеб для двоих
Натощак восход солнца обычно принимают за обещание завтрака.
— Ты хлеб принёс?
Восьмилетний Гер открыл один глаз. Мелитта сидела у него в ногах, держа пустую миску обеими руками. Сквозь щель над дверью проходил свет; до пола он ещё не доставал.
— Я сплю.
— А хлеб?
Гер сел. Вчерашняя похлёбка пристала к краям миски тонкой серой корочкой. Сестра уже облизала её с одной стороны и теперь поворачивала к нему другой.
— Дай сюда.
Она отдала не сразу.
Он поскрёб ногтем. Несколько крупинок упали на ладонь. Их было так мало, что он не сумел подцепить одну и рассердился, когда она затерялась в складке кожи.
— Сегодня будет хлеб, — сказал он.
— С маслом?
— Ты сначала хлеб подожди.
Сестра подумала и кивнула. Отложив миску, она стала вытаскивать из циновки соломинку, которая колола её ночью. Гер поправил на ней рубаху. На плече разошёлся шов, и в отверстие свободно проходил палец.
Материны иглы лежали в узком горшочке за дверью. Гер знал, где они, но зашить рубаху не мог: нитка цеплялась за зазубрину у ушка, потом рвалась, а Мелитта не хотела стоять смирно. У матери получалось шить даже на ней.
— К соседке пойдёшь, — сказал он. — И не лезь к печи.
— Я вчера не лезла.
— Позавчера.
— Там было холодно.
Гер не стал спорить. На холодной печи сестра помещалась целиком, подогнув ноги. Это почему-то сердило соседку сильнее, чем всё остальное.
Он вышел во двор. В уголке между стеной и большим пустым сосудом ещё держалась прохлада. Остальная земля была сухой, вытоптанной, с отпечатками босых пяток. У дверей соседки Тесиллы стоял водяной кувшин. Гер поднял его, прижал к животу и отнёс в тень.
Комнаты теснились вокруг двора. Каменный низ стен уходил в землю, выше лежали ряды необожжённого кирпича. После зимних дождей обмазку чинили пятнами; на глине ещё виднелись пальцы соседей. Над Тесиллиной дверью торчали концы стропил. Под одним воробьи свили гнездо, и теперь солома сыпалась на чужой плащ.
Тесилла сидела на пороге с чужим плащом на коленях. Она шила для людей, которые могли заплатить, и чинила вещи тем, кто обещал принести еду, дрова или воду.
— Пустой, — сказал Гер про кувшин.
— Вижу. Мой мальчик отнёс второй. Вернётся, принесёт.
Её мальчик был взрослый. Гер считал, что такого уже не полагается называть мальчиком, особенно если у него своя борода.
— Я к торгу. Мелитта у тебя посидит?
— Пусть идёт сюда.
Тесилла не посмотрела на него. Она всматривалась в шов; пальцы её распухли, и игла плохо слушалась.
— А поесть у тебя...
— Нет, Гер.
Он замолчал.
— Чечевица будет к вечеру, если принесут за работу. Вчера я вам дала. Сегодня ещё неизвестно.
— Я помню.
— И сестру оставляй. Мне нечем кормить, но смотреть на неё могу.
Гер вернулся в комнату за маленьким куском кожи. Когда-то это был ремешок сандалии; сандалию унесли, а обрывок остался. На одном конце кожа была крепкая, на другом, где прежде проходил узел, почти рассыпалась. Гер собирался получить за неё хоть что-нибудь у человека, чинившего обувь.
Мелитта уже стояла у двери с миской.
— Эту оставь.
— А если дадут?
Он взял миску и поставил на пол.
— Я принесу.
Сестра протянула руку. Гер перевёл её через двор и подождал, пока Тесилла подвинула плащ, освобождая рядом с собой место. Потом вышел на улицу.
До торга он шёл быстро. На узких улицах Коринфа уже теснились возы; за одним пришлось бежать, пока не открылся проход вдоль стены.
За поворотом открылся Акрокоринф. Серая гора поднималась над крышами, голая почти до вершины; в расщелинах ещё лежала синяя тень. Гер ненадолго задрал голову. Потом воз перед ним остановился, и он едва не врезался в задний борт.
Дальше улица шла вдоль высокой ограды. Над ней виднелась ровная черепичная кровля. У ворот человек сметал пыль с широкого каменного порога; сор летел в ту сторону, откуда шёл Гер. Мальчик перепрыгнул через метлу. Человек погрозил ему, но для этого пришлось перестать мести.
На торгу можно было заработать на еду, если успеть раньше других. Вчера человек у гончарного двора давал хлеб за переноску воды. Гер принёс три кувшина, но заплатили ему только за два: третий оказался с трещиной. Гер видел, как из него текло ещё у источника, и всё равно донёс, надеясь, что не заметят. Когда пришлось идти назад, плечи уже ныли.
Теперь у двора лежали закрытые рогожей сосуды. Вода была принесена, мальчиков не звали. Гер заглянул в проход, постоял и пошёл дальше.
У торга разгружали воз. Один из носильщиков присел под мешком, чтобы удобнее взяться. Гер подбежал и предложил подержать край. Мужчина оттолкнул его коленом.
— Раздавит. Уходи.
В стороне двое мальчишек тащили корзину на палке. Гер потянулся помочь, но передний обернулся:
— Наш хлеб.
— Я только...
— Уходи, сказано.
Он отошёл. Сзади хлопнула палка о землю, посыпались ругательства. Гер оглянулся, надеясь, что теперь позовут, но мальчишки сами подняли корзину.
Из-за холма с гончарными печами тянуло дымом. На земле около торговцев валялись прутья, стебли зелени, тёмные косточки. Гер заметил кусок кожаного шнура и нагнулся. Это была только полоска коры. Он бросил её.
Над навесами, на каменном возвышении, стоял храм Аполлона. Тяжёлая черепичная кровля ещё тонула в тени; солнце уже тронуло верх стены. У ступеней носильщик опустил ношу, поправил одежду и только потом поднялся к ограде. Гер видел, что человек спешит, и всё-таки тот задержался.
Носильщик остановился на верхней ступени и развернул свою ношу. В ткани лежала серебряная чаша с двумя ручками. Следом поднялся человек в длинном плаще; он поправил складки на животе, прежде чем посмотреть на храм.
Край обёртки сполз на камень. Гер подбежал и подхватил ткань. С такой чашей человеку, наверное, требовалось ещё что-нибудь отнести. Носильщик придержал обёртку локтем, чтобы она не выскользнула, и позволил мальчику подняться рядом.
Из-за двери вышел седой служитель. Он протянул руки к чаше, но не взял. Смотрел на её край.
По серебру разливался свет.
Гер поднял голову. Солнце ещё не дошло до места, где они стояли. На краю кровли сидел воробей; его лапы были освещены, а ниже лежала тёмная полоса. Чаша находилась под самой крышей.
Служитель опустился на колено. Носильщик попробовал последовать за ним и выпустил одну ручку.
Чаша накренилась — и выровнялась сама.
Мужчина разжал вторую руку. Между серебром и его пальцами осталось пустое место, куда свободно вошла бы Геровская ладонь. Свет лежал у носильщика на ногтях, забирался в сгибы пальцев. Мужчина дышал ртом и всё ещё держал руки под чашей.
Гер присел, будто собираясь сложить обёртку. Снизу он видел выпуклое дно, раскрытые ладони и просвет между ними. Посмотрел вверх, на ручки. Ни прута, ни шнура.
— Аполлон принял, — сказал служитель.
Голос у него сел. Человек в плаще стал на колени, неловко подбирая ткань. Внизу тоже опускались на землю; женщина, только что бранившаяся с носильщиком другого воза, прижала ладонь к губам.
Гер остался на корточках. На миг ему показалось, что чаша поднимется выше, к воробью. Он не хотел пропустить это.
Но серебро медленно пошло вниз. Носильщик поспешил поймать ручки. Когда поймал, локти у него согнулись под тяжестью; чаша едва не ударила его в грудь.
Свет ещё держался на пальцах. Мужчина повернул ладонь перед лицом. Гер подался ближе, и служитель велел ему отойти.
Потом всё стало обыкновенным. Чашу внесли за дверь. На площади опять торговались; за спиной Гера человек сердито требовал освободить ступень. Воробей перебрался по краю кровли и исчез за черепицей.
Гер протянул служителю обёртку.
— Если ещё нести надо, я могу.
— Оставь здесь. И ступени освободи.
Он положил ткань на вытянутую руку. Носильщик, уже без чаши, тоже спускался. Гер задержался возле него и посмотрел на пальцы. Света не осталось. Край ногтя был сломан, под ним чернела грязь.
— Как ты её держал?
Мужчина глянул на свои руки.
— Я выпустил.
— А потом?
— Сам видел.
Он пошёл следом за хозяином. Гер постоял ещё немного, глядя под кровлю. Потом со стороны навесов донёсся запах горячего хлеба, и мальчик вспомнил, зачем пришёл на торг.
Хлеботорговец стоял под навесом и снимал ткань с корзин. Лепёшки лежали рядами, большие внизу, поменьше сверху. Несколько ещё дымились в месте надлома. Гер остановился так близко, что почувствовал жар от корзины.
— Отойди.
Он отошёл на полшага.
— Я могу отнести.
— Уже есть кому.
У столба сидел подросток и жевал. Щёки у него двигались медленно. Гер смотрел на хлеб в его руке, пока тот не повернул его коркой наружу.
— Я быстро бегаю, — сказал Гер.
— Вот и беги.
Хлеботорговец встряхнул ткань. Из неё посыпались крошки. Гер невольно шагнул вперёд, и торговец опустил пустую корзину между ними.
— Не возле еды. Сколько повторять?
— Дай маленькую. Я потом принесу дров.
— Потом я уже уйду.
Гер хотел сказать, что принесёт завтра, но понял по лицу торговца, что завтра тоже не поможет. Рядом на низком столике лежали две горелые лепёшки. Он показал на них.
— А эти?
— Эти тоже хлеб.
Он знал.
Человек с тростью остановился у соседнего навеса. Торговка рыбой вытерла ладони о подол и показала на почти пустую посудину. Человек постучал концом трости по столбу, ничего не говоря. Она полезла под ткань и достала небольшой свёрток.
Гер видел его и прежде. Он собирал плату с тех, кто раскладывал товар, и прогонял мальчиков, которых узнавал. Нос у него был сплющен набок. Гер однажды попробовал так повернуть собственный и потом полдня дышал ртом.
Теперь сборщик разворачивал свёрток. Гер переместился за хлебную корзину. Подросток у столба перестал жевать и сел прямее.
С другой стороны навеса торговали защитой от дурного глаза. Там был человек с чистой повязкой на лбу; перед ним стояла чаша, а рядом лежал пучок веток. Он окропил прохожего и заверил, что дорога будет удачной. Прохожий оставил горсть зерна. Капли легли на пыль, и Гер проследил, как быстро они высохли.
Потом подошёл человек в хорошем плаще. Его живот выпирал под тканью, а сандалии были такими новыми, что Гер ещё мог различить светлые края кожи. Человек с повязкой тут же выпрямился.
— Пусть светлый бог хранит твой дом.
Покупатель потрогал край чаши, но зерна не достал.
— А товар?
— И товар.
— У меня в дороге четыре вьюка.
Человек с повязкой заговорил тише. Гер приблизился, делая вид, что рассматривает корзины. Из-под плаща показался кожаный мешочек. Покупатель развязал его и выбрал кусочек серебра.
— Было бы три вьюка, дешевле бы обошлось? — спросил Гер.
Оба повернулись к нему.
— Прочь, — сказал человек с повязкой.
Гер отступил. Покупатель неожиданно засмеялся.
— Слышь, малый? Четыре береги. За три не плачу.
Он пошёл к хлебу, и Гер вслед за ним. Человек с повязкой вытер брызги с чаши. Пока Гер смотрел, к тому подошла старуха; он выслушал её и окропил руки, не дожидаясь приношения. Гер задержался на мгновение, потом снова повернулся к навесу.
Бог, видно, мог беречь и бесплатно. Только покупателю об этом не сказали.
Тот выбирал хлеб, сжимая лепёшки двумя пальцами. Ему не нравилась корка на одной и форма другой. Хлеботорговец терпеливо переворачивал их.
— Двенадцать, — наконец сказал покупатель. — И корзину. Эту верну, когда придёшь за платой.
— Корзину к вечеру вернёшь.
— Я сказал, верну.
Торговец взял с земли глубокую корзину. Ручки на ней были кожаные, привязанные к плетению. Он поставил её у столба и начал перекладывать хлеб. Покупатель отвлёк его вопросом о муке. Подросток ушёл за тканью, в которую полагалось завернуть покупку.
Гер стоял почти вплотную к корзине. На ближайшей ручке узел распустился: один конец висел снаружи, другой едва держался в петле. На эту корзину он смотрел уже несколько минут. Если потянуть, кожа выскользнет. Хлеба в ней пока было мало.
Он присел, будто тронуть пальцем припёкшуюся грязь на ноге, и вытащил свой обрывок.
Крепкий ремешок вышел легко. Гер сунул его за пазуху. Старую кожу пришлось продевать дважды: конец загибался и не попадал между прутьями. От волнения пальцы стали мокрыми. Он услышал, как подросток возвращается, бросил обрывок, снова поймал его и завязал.
— Что там делаешь?
Гер отнял руку.
— На ногу наступили.
Подросток посмотрел на его босую ступню. Сбоку была кровь: острый прут всё-таки царапнул кожу.
— Сам лезешь.
Гер выпрямился. Отступить теперь хотелось гораздо сильнее, чем прежде. Он почти решился уйти, но торговец положил в корзину последнюю лепёшку.
— Держи с той стороны.
Покупатель взялся за ручку. Подросток подхватил вторую. Их руки поднялись почти одновременно.
Старая кожа лопнула.
Корзина накренилась и ударила покупателя по голени. Хлеб высыпался. Одна лепёшка покатилась ребром, задела стопку мисок, и верхняя упала. Покупатель охнул, выпустил ручку и отступил на торговца рыбой.
— Смотри под ноги!
— Это он уронил!
Подросток держал пустую ручку. Хлеботорговец схватил покупателя за плащ, удерживая от следующего шага. Миски качались, рыба съехала на край стола.
— Крыса! — крикнул Гер.
Торговка подняла ноги. Сборщик обернулся, ударил тростью по земле, хотя бить пока было некого. Двое прохожих отступили, освобождая ровно столько места, сколько требовалось Геру.
Он нагнулся за хлебом. Первая лепёшка была горячая и скользнула из ладони. Гер подхватил её снизу, прижал к животу и взял вторую — ту, что докатилась до навеса.
Подросток собирал остальное. Сборщик посмотрел поверх его спины.
— Ты!
Гер уже прошёл между столбом и рыбной посудиной. Трость ударила по ткани навеса, выбив пыль. Он нырнул под оглоблю стоявшего рядом воза. Уши задели дерево. С той стороны не сразу поднялся: кто-то двигал мешок, и Гер полз, стараясь не выронить хлеб.
— С рубцом над бровью! — крикнул сборщик. — Держи его!
Гер встал и побежал.
Держать было некому. Человек у мешка повернулся слишком поздно, а дальше улица сужалась. Здесь взрослым приходилось идти боком между сложенными сосудами; Гер проскочил, зацепив рубахой рогожу. За спиной стукнули друг о друга два кувшина.
Он остановился только за глухой стеной, где начинался двор кожевника. Рядом сохли обрезки. Вонь была такая, что покупатель в новом плаще сюда не пришёл бы и за всеми двенадцатью лепёшками.
Гер прислушался. Кричали ещё на торгу. Близко никто не бежал.
Он сел, выставив вперёд поцарапанную ногу. Две лепёшки лежали на коленях. Один край был испачкан; Гер сдул пыль, потёр его подолом и откусил.
Корка больно царапнула нёбо. Он прожевал, но кусок не проходил дальше, и Гер долго сидел, вытянув шею, прежде чем смог сглотнуть.
Теперь надо было вернуться. Он поднялся — и вдруг засмеялся. Сначала тихо, потом громче, зажимая рот ладонью. Покупатель держался за голень, подросток за пустую ручку, а тот с тростью бил несуществующую крысу. Гер присел от смеха. Хлеб при этом чуть не выпал, и он перестал.
В рубахе остался хороший ремешок. Гер вытащил его и попробовал на разрыв. Такой можно было отдать обувщику. Тогда хлеба останется больше.
Собственная ловкость нравилась ему до того, что он снова захотел на торг. Там ещё лежали горелые лепёшки. Торговец, наверное, будет смотреть на него, но Гер знал другие корзины и уже представлял, как подойти сзади.
Он даже повернул голову в ту сторону.
С рубцом над бровью.
Гер потрогал рубец. Это было маленькое белое пятнышко у левого виска. Почти не видно, если распустить волосы. Он провёл ладонью по голове, опуская чёлку, и пошёл другой дорогой.
За источником можно было обогнуть торг, а потом вернуться к своему двору. Путь выходил длиннее, зато здесь не было трости.
У Пирены толпились люди. Возле струи камень был тёмный и скользкий, вдоль трещины росла трава. Женщина, наполнявшая сосуд, прижала её коленом; отпустила — трава медленно распрямилась. Гер попил с ладони, подождав своей очереди. Вода ломила зубы. Женщина неодобрительно посмотрела на хлеб у него за пазухой, но ничего не сказала.
На краю площадки сидел Филон.
Он был старше Гера на год и всегда выбирал место повыше, даже если рядом было свободно. Теперь он сидел на камне с подтянутыми ногами. Руки у него дрожали.
Гер спрятал хлеб поглубже.
— Ты чего?
— Ничего.
У Филона голос был сиплый. Гер однажды спросил, болит ли у него горло. Тот ответил, что такой голос лучше слышно на корабле. До корабля Филона пока не брали.
— Драться ходил?
— В колодец.
Гер оглянулся на людей у воды.
— Там не глубоко.
— Не сюда. К масляному двору. Кувшин упал. Сказали, спущусь и вытащу — дадут поесть.
— Вытащил?
Филон покачал головой. Между пальцами у него засела грязь, а на одном локте кожа была содрана.
— Верёвку дали короткую. До воды не достал. Хотели, чтобы вниз отпустился.
Гер не видел того колодца. Он попробовал представить: ноги на камне, ниже темнота, вода, кувшин, который ещё нужно найти. Смотреть пришлось бы вниз.
— Я бы тоже не полез, — сказал он.
Филон потёр ладонью локоть.
— А заплатили?
— За что?
Гер сел рядом. Хлеб за пазухой ещё грел живот. Вторая лепёшка была целая. Её можно было обменять на еду для вечера, а хороший ремешок придержать до завтра. Тесилла, если получит чечевицу, даст сестре ещё немного. Тогда сегодня ему не придётся никуда возвращаться.
Филон нагнулся и вытер ладони о камень. Пальцы уже не дрожали, но он тёр их долго, по одному.
Гер достал целую лепёшку.
— Будешь?
Филон сразу потянулся, потом остановился.
— А тебе?
— Есть ещё.
Он показал надкусанную. Филон взял хлеб и стал есть стоя. Сначала быстро, потом вынул изо рта большой кусок и отломил поменьше.
— Не доедай, — сказал Гер. — Вечером захочешь.
Филон сел. Половину он завернул в подол, завязав два уголка. Теперь рубаха перекосилась и одна нога оказалась закрыта до колена, а другая почти совсем открыта.
— Зато не потеряю, — сказал он, поймав взгляд Гера.
Гер кивнул. Он перестал думать о колодце. Филон ел, шевеля щекой, и ему хотелось смотреть, как на его пальцах остаются крошки.
— Там за тобой орали, — сказал Филон.
Гер напрягся.
— Кто?
— Тот, кривой. Из-за хлеба?
Гер отломил от своей лепёшки кусочек и положил в рот.
— Нет.
Филон посмотрел на него.
— Говорил, у тебя бровь белая.
Гер больше не жевал.
— Не вся бровь.
— Я знаю.
Филон встал и спустился с камня.
— Пойдём через нижние дворы. Там его собакой напугали, он больше не ходит.
— Чья собака?
— Не знаю. Теперь там козёл.
Они пошли вместе. Филон держался со стороны, откуда можно было увидеть сборщика, и иногда оборачивался. До нижних дворов никто их не окликнул. Козёл тоже не вышел.
У дома Гер остановился. В ворота входить с Филоном он не хотел: сестра спросит, откуда хлеб, и тот ответит прежде, чем Гер успеет придумать.
— Я здесь.
Филон кивнул, поправляя узел на подоле.
— Завтра к источнику придёшь?
— Приду.
Он подождал, пока Филон отошёл, и спрятал ремешок за пояс. Лепёшку держал на виду.
Мелитта бросила соломинку, которой чертила на земле, и побежала к нему. На середине двора она остановилась, вспомнив, что полагается спросить.
— Можно?
— Бери.
Она обхватила хлеб обеими руками. Гер успел повернуть его чистой стороной к её рту.
— Медленно.
Сестра кивнула с полным ртом.
Тесилла вышла на порог. В пальцах у неё была игла.
— Где взял?
— На торгу.
— Это я и без тебя вижу.
Гер опустил глаза на сестру. Та держала хлеб так крепко, что корка треснула.
— Помог носить.
Тесилла помолчала.
— Сестра ждала. Долго тебя не было.
— Корзина тяжёлая.
Он сказал это слишком быстро, и Тесилла снова посмотрела ему в лицо. Потом заметила ногу.
— Поди смой. Кровь засохла.
Гер сел у кувшина. Воды принесли, и он осторожно лил её себе на царапину. Тесилла вернулась к плащу. Гер выдохнул.
Мелитта подошла и села рядом. Теперь она отламывала хлеб маленькими кусочками. Один положила ему на колено.
— Тебе.
— Я там ел.
Она подвинула кусок ближе. Гер взял его. Чуть погодя Мелитта проверила его ладонь: убедилась, что он съел, и принялась за свою долю.
В горшочке оставалось немного масла, которое вчера дала Тесилла. Гер соскрёб со стенки пальцем и помазал сестрин хлеб. Она облизнула палец и засмеялась. Он наконец сел удобнее, прислонившись затылком к стене.
Через ворота было видно узкую полоску улицы. Там прошёл старик, опираясь на палку. Гер приподнялся, потом снова сел. Сестра этого не заметила.
— А ещё хлеб будет?
Он посмотрел на оставшийся кусок. На вечер почти ничего не оставалось. Тесилла всё ещё ждала, когда принесут за работу чечевицу.
— Будет, — сказал он.
Мелитта отломила себе побольше.
Гер хотел поправить её, сказать, что этот надо беречь, но тогда пришлось бы объяснять, когда принесут другой. Он подождал, пока сестра съела кусок. Хороший ремешок можно было отдать обувщику. До вечера ещё оставалось время.
Он накрыл остаток хлеба миской, чтобы не сели мухи. Сестра смотрела на него, водя языком по губам.
— Я на торгу одного видел, — сказал он. — Он дома бережёт от дурного глаза.
— Наш дом?
— Любой, если заплатишь.
Она повернула голову к двери. На косяке оставалась тёмная отметина от дымящей лучины, которую приносили, когда мать лежала с горячкой. Мелитта помнила огонь лучше, чем болезнь. Она боялась, что он прожжёт дерево.
— А когда не заплатишь?
Гер ковырнул ногтем сухую землю.
— Тогда не знаю.
— Маму берегли?
— Берегли.
Он не посмотрел на сестру. В ту ночь в комнате было тесно от людей, потом они ушли. Утром Гер долго не мог найти свою сандалию. Позже оказалось, что её затоптали под циновку. Это он помнил очень ясно, хотя Тесилла говорила, что другое полагается помнить.
Мелитта потрогала пустой горшочек из-под масла.
— Тесилла сказала, кто хлеб украдёт, боги увидят.
Гер поднял голову.
— А ты крала?
Сестра покачала головой.
— Тогда не бойся.
— А когда хочется есть, они видят?
За стеной стукнули дровами о землю. Гер прислушался, надеясь, что принесли плату. Тесилла кому-то ответила, но слов он не разобрал.
— Наверно.
Мелитта подождала. Гер смотрел на ворота, и ей пришлось потянуть его за рубаху.
— Тогда почему хлеб не дают?
Он не нашёл ответа. Сестра не торопила; она и вправду хотела узнать.
Гер достал из-за пояса ремешок и показал ей.
— Мне пора. Вот это отдам — будет хлеб.
Она провела пальцем по гладкой коже.
— А я пока не буду?
Он взглянул на миску, под которой лежал остаток лепёшки. Если сестра съест всё, ему достанется только то, что он успел откусить.
— Будешь, — сказал Гер. — Ты ешь.
Выходя со двора, он поцарапанной ногой нащупывал места, где земля была мягче. За воротами задержался, посмотрел в обе стороны и только тогда пошёл к обувщику.

Глава 2 Знамение по сходной цене
Птица знала волю богов ровно до того места, где кончалось зерно.
Голубь клюнул Гера в запястье.
Гер не шевельнулся. На земле перед ним лежала узкая полоса света; за ней стояли ноги людей, пришедших узнать своё будущее. Пока Сострат говорил, следовало глядеть вниз. Лучше всего — на его сандалии. Когда правый носок повернётся наружу, надо будет поднять руку.
Голубь снова клюнул.
— Тебе за это не прибавят, — прошептал Гер в ворот.
Сострат говорил о дороге. У стоявшего перед ним человека на щеке дёргалась жилка. Он снарядил судно, но не мог решить, выходить ли в море завтра или переждать. Сострат спросил, сколько везут масла, куда идут и хорошо ли связаны сосуды. Выслушав, он запрокинул голову.
— Светлый бог не оставит тебя без знака.
Правый носок повернулся.
Гер поднял руку, будто заслоняясь от солнца. Под широким рукавом голубь лежал в складке ткани. Мальчик разжал пальцы, придерживавшие её край, и качнул локтем. Птица вырвалась, хлопнула крыльями перед лицом купца и взлетела на крышу.

