Одна секунда выдержки

— Нет.

— Почему?

— Потому что ей писал политотдел, — сказал Лев. — Потому что ей вручали орден. Потому что её сын был на плакате по всей стране, и ей писали тысячи людей. Зачем ей ещё письмо от фотографа?

Это была правда. Это была самая чистая правда из всего, что он сказал за этот час, — и в то же время самая большая ложь, и он почувствовал это так ясно, как чувствуют вкус крови во рту, когда прикусишь щёку.

— Понятно, — сказала Марина.

Она закрыла блокнот.

* * *

Час кончился без пяти три. Марина посмотрела на часы — маленькие, на тонком ремешке, — и встала.

— Спасибо вам, Лев Борисович. Вы очень хорошо рассказываете.

— Двадцать лет тренировки.

— Да, — сказала она. — Заметно. Как по написанному.

Она не улыбнулась, когда это говорила. Она сказала это просто, как констатируют факт, — и Лев, который уже поднялся из кресла, чтобы проводить её к двери, остановился на полдороге.

Она взяла с вешалки пальто, надела, застегнулась. Надела шапочку. Перекинула через плечо сумку. Сумка была тяжёлая, кожаная, с медной застёжкой, и Лев, глядя на неё, вдруг подумал — без всякого повода, просто так, — что в такой сумке удобно носить фотографии. Большой формат, восемнадцать на двадцать четыре, проложенные газетой. Не помнутся.

Он отогнал эту мысль.

Марина взяла с тарелки пирожок с повидлом — так и не тронутый — и завернула в бумажную салфетку.

— Можно? Я маме отнесу. Она пирожки любит.

— Берите все.

— Одного хватит. — Она положила пирожок в карман пальто и пошла к двери. Взялась за ручку. Остановилась. Обернулась.

Она стояла в дверном проёме — опять против света со двора, опять силуэтом, как тогда, когда входила. Лица не было видно. Только контур. Только голос.

— Лев Борисович, — сказала она. — Последний вопрос. Можно?

— Можно.

— Что было на пятом кадре?

Он не понял. В первую секунду он действительно не понял, о чём она, — так, как не понимаешь слов на чужом языке, которые слышишь впервые. Потом понял.

Пятый кадр. Тридцать пятый на плёнке. Пустой бруствер.

Он не помнил, как ответил. Потом, вечером, он пытался вспомнить и не мог. Кажется, он сказал: «Каком пятом?» Или: «Не понимаю вас». Или просто: «Не помню». Наверное, «не помню». Это было ближе всего к правде.

— Не помню, — сказал он.

— А я видела, — сказала Марина.

И ушла. Дверь закрылась за ней мягко, без стука, — она придержала её рукой, — и в павильоне стало тихо. Тише, чем было до её прихода. Где-то за стеной, в соседнем дворе, кто-то колол лёд ломом — равномерно, глухо, как будто бил в подушку.

* * *

Фаина Григорьевна вернулась из бухгалтерии через полчаса и нашла его сидящим в кресле. В том же кресле, спиной к окну. Он сидел, положив руки на подлокотники, и смотрел на венский стул — пустой, освещённый ровным северным светом, с тарелкой на краю стола рядом, на которой лежал один пирожок с капустой.

— Ушла ваша корреспондентка? — спросила Фаина.

— Ушла.

— Ну и как? Хорошо поговорили?

— Очень, — сказал Лев. — Очень хорошо.

— А пирожок не съела.

— Один взяла. Для мамы. С повидлом.

— С повидлом самые лучшие, — сказала Фаина Григорьевна удовлетворённо и стала убирать со стола. — Вы бы поели, Лев Борисович. Вы с утра ничего не ели. Я видела.

— Поем.

Он не двинулся. Фаина Григорьевна посмотрела на него внимательнее — она была простая женщина, деревенская, из-под Рязани, и она умела смотреть на людей так, как смотрят на скотину, когда та заболела: без слов, сразу, всем телом.

— Вы чего, Лев Борисович? — спросила она тихо. — Обидела вас, что ль?

— Нет, — сказал он. — Нет, Фаина Григорьевна. Она меня не обидела. Она мне… — он поискал слово, — напомнила.

— Про войну?

— Про пирожки, — сказал Лев и встал. — Про то, что их надо снимать горячими. А мы снимали холодными. И пар из чайника. Вы были правы, Фаина Григорьевна. Это обман.

— Да ну вас, — сказала Фаина и махнула полотенцем. — Нормальные пирожки. Хорошие. Все так снимают.

— Все, — согласился Лев. — Все так снимают.

Он подошёл к окну и посмотрел во двор. Во дворе было пусто. Снег на брусчатке подтаял, и в лужах отражалось небо — серое, ровное, мартовское, без единого облака, без единой тени. Свет был мягкий, рассеянный, очень хороший. Самый лучший свет для портрета. Такой свет ничего не прячет.

Он стоял и смотрел на этот свет, и думал о том, что она видела пятый кадр. Значит, видела и шестой. И первый, и второй, и третий. Значит, нашла в архиве конверт со штампом полевой почты. Значит, держала в руках полоску плёнки, которую он, Лев Аронов, капитан, в ночь на двадцать второе августа сорок второго года, в три часа ночи, в землянке, при красном фонаре, отрезал ножницами — шесть кадров, как сказал Гуревич, — и отдал, и не вспоминал больше никогда. Почти никогда. Только каждую ночь.

Значит, она видела, как Саша смеётся.

Он понял, что ему от этого не страшно. Ему было страшно двадцать три года — что кто-нибудь найдёт, кто-нибудь увидит, кто-нибудь спросит. А теперь кто-то нашёл, и увидел, и спросил. И страха не было. Было что-то другое, чему он не знал названия, — похожее на то, что чувствуешь, когда в лаборатории, после многих часов в темноте, наконец включаешь белый свет и щуришься от него, и глазам больно, и всё вокруг выглядит не так, как ты помнил, — плоским, бедным, обыкновенным.

— Фаина Григорьевна, — сказал он, не оборачиваясь. — Давайте ещё раз пирожки. С самого начала. Горячие.

— Опять печь?

— Опять печь.

Фаина вздохнула, пошла к плитке и загремела сковородой.

Лев стоял у окна. Он думал, что нужно позвонить домой и сказать Аде, что задержится. Он думал, что нужно позвонить в «Знамя юности» и попросить к телефону корреспондента Ильину. Он думал, что не сделает ни того, ни другого.

Пирожки он отснял к семи вечера, горячими, с настоящим паром. Пар на снимке вышел мутным, бесформенным, некрасивым, и Зинаида Львовна на следующий день забраковала все кадры до одного и велела переснять — с чайником.

Глава 6. Секунда

Подо Ржевом, 21 августа 1942

Его разбудила тишина.

Ракеты перестали. Он лежал и не мог понять, что не так, а потом понял: за дверью блиндажа больше не вспыхивало. Небо в щели было серое, ровное. Ночь кончилась. Немцы тоже спали.

Он сел. Нащупал рядом вещмешок. «Лейка» была на месте, в плащ-палатке. Три заряженных кассеты в жестянках. В камере — плёнка номер четырнадцать, тридцать кадров уже отснято: Тимофеев с котелком, Жумабаев, Лузгин, бойцы у бруствера, Рябов в своём шарфе. Шесть кадров оставалось.

Шесть хватит, подумал он. На карточку и на газету. С запасом.

Саши в блиндаже не было.

Лев вышел. Окоп был серый, мокрый, тихий. Дождь кончился ночью, и вода на дне стояла неподвижно, как в пруду, и в ней отражалось небо — светлеющее, без облаков. Будет ясно. Будет хороший свет.

Саша сидел на корточках у воды и умывался.

О