Сказание о Двубережье. Книга 2

Манера его разговора заметно отличалась от привычной заискивающей, как с императором, и надменно подозрительной, как с остальными. Сейчас он говорил без лукавства, он боялся.

‒ Оставь клятвы своему глупому императору! Доказать делом свою верность у тебя будет возможность, ‒ заверила женская голова. Хотя утверждать, что она была женской, будет неверно. Принадлежала она существу явно женского пола, но выглядела не как человек. Снежно-белые волосы, овал лица, бледно-розовые губы ‒ здесь, без сомнений, дева, даже недурная собой. В остальном ‒ полнейшая дрожь по телу. Кожа цвета мела и такие же ослепительные звериные зубы. Верхние клыки заметно длиннее остальных, рот широкий, а язык раздвоенный, точно у змеи. Глаза кобры, пронизывающие страхом, жёлтые с чёрной серединой, смотрели придирчиво и надменно.

‒ Всё ли благополучно на правом берегу Эридена? Мои предчувствия тревожат мой сон.

‒ Ничего, что могло бы вас заинтересовать. Разве что смехотворная ситуация в Агурате. Не желая выходить замуж, своенравная дочь короля Бытора сбежала от папаши, а он начал сходить с ума и, остановив сражение (важный варварский праздник), отдал обречённых на смерть злодеев в услужение какому-то старику-крестьянину. За то, что тот, как говорят, откопал королю в навозе принадлежащий его роду старинный перстень.

‒ Что?! Что ты сказал!?

‒ Перстень-печать – древняя реликвия семьи Андрасов.

‒ Я про крестьянина-старика! Кто он таков?

‒ О нём мне мало что известно… ‒ Лукроян растерялся, ‒ не думал, что подобное может вас заинтересовать.

‒ Неужели это он… В каких землях у тебя есть верные соратники?

Лукроян, не раз перебиравший в уме своих «верных соратников», начал перечислять.

‒ Из Агурата со мной в тайной переписке брат Короля, Лиахлан Андрас.

‒ Ему можно доверять?

‒ Без сомнений, нет. Он алчен, своенравен и, что самое невообразимое, считает себя умнее всех остальных. Одним словом, мерзкий, но ночных голубей отправляет изрядно. Уж очень хочет занять место брата, да и к племяннице, думаю, неравнодушен.

‒ Возможно, уже поздно, но всё же не теряй с ним связь, чую, он ещё будет полезен. Какие земли следующие на пути к берегам Эридена?

‒ Юрендел – город-цитадель. Там есть несравненная Лиала. Красива, но, как по мне, глуповата.

‒ Не стоит недооценивать женщин!

‒ Прошу прощения.

‒ Продолжай.

‒ Властолюбива, своенравна. После смерти мужа (ходят слухи, что неслучайной) стала терять влияние в противостояниях с городским Агором. В подходящую минуту, думаю, не подведёт.

Лукроян невольно вспомнил разговор с императором.

‒ Это ведь у неё второе лунное око слепого Труанта?

‒ Магическая сфера? Да, у неё.

Собеседники замолчали. Лукроян ‒ в ожидании указаний, а женщина-змея, по-видимому, о чём-то размышляла.

‒ Мне нужно время для ответов. Будь возле ока после полуночи три последующие ночи.

Лукроян в душе огорчился. Ночевать в подвале, хоть и с хорошей меблировкой, ему не особенно хотелось.

‒ Кстати, а что там с тарианцами?

‒ Госпожа, как я и рассказывал ранее, почти все племена тарианцев истреблены. Наши совместные походы уничтожили их и без того не самый многочисленный народец. Сейчас их остатки неопасны и скрываются в глубине прибрежной чащи у самого отравленного тумана.

За многолетнее общение с женщиной-змеёй Лукроян так и не смог разгадать её крайнюю неприязнь к бедным тарианцам.

‒ Нужно уничтожить всех, до последнего младенца! ‒ повысила она голос, и Лукроян смиренно кивнул. ‒ Я прощаюсь с тобой, мой эллохонец, помни, ты сделал правильный выбор, и вскоре наступит время, когда ты пожнёшь плоды своего решения. Прощай! Три ночи после полуночи.

Не успел Лукроян открыть рот, как яркий свет погас, оставив за собой лишь тишину.

«Надо идти спать!» ‒ первое, что пришло в голову советника.

Юрендел

Людям часто присуще чувство крайней, безудержной алчности. Вечно изнывающие от нестерпимой жажды к богатству, они ошибочно измеряют счастье лишь достатком и выгодой, совершенно забывая о бескорыстной, чистой доброте.

Изречение из книги жизни Главного магистра Булата. Каскадан.

Располагаясь в центре правобережья, где река Арлигар впадает в полноводный Офребест, город Юрендел считался негласным символом и столицей торговли. Оружие, металлы, скот, мука, мех, утварь – всё, что можно было выгодно продать, везли, несли, катили, волокли именно сюда. Со всех четырёх концов в город спешили обозы и телеги, набитые тундрийским мехом, скрипящие от тяжести мешков с зерном с полей Берянских пашен, загруженные сочными фруктами из староманерного Каскадана.

Главенствовал город не только в делах купеческих, но и в составе Союзных земель Юрендела. Перед войной с Эллохом в союз входило Пригородное княжество и княжество Прилегающий Чурум (когда-то Чурумское) – все маленькие осколки разбитого зеркала Салсаларской империи, объединённые под твёрдой дланью князя Юрендельского. Но в отличии от Эллоха, предпочитавшего хорошую войну взамен хлипкого мира, горожане свой выбор остановили не на армии, а на развитии торговли, центром которой со временем стало маленькое, удобно расположенное село, название которого уже никто и не помнит. Именно сюда тогдашний князь перенёс свою новую столицу – Юрендел, а себя провозгласил королём. Шло время, город креп, ширился, как славный крепкий юноша весной.

Король умер, и, как ведётся в истории человеческой, на смену твердости духа сильного самодержца пришли распри и сумятица его наследников, приведшие к ослаблению трона и укреплению власти зажиточных горожан.

Первое, с чем решили бороться богатейшие – войско Союзных земель Юрендела (оно и поныне так называется). Возглавляемая королём армия, обласканная и горячо им любимая, стала первой жертвой борьбы за власть. Постепенно, шаг за шагом, войско почти разогнали, заменив его львиную долю наёмниками со всех уголков Двубрежья. Расплата настигла королевство, словно ворона отставшего утёнка, – с севера нагрянули эллохонцы.

Половина наёмников сбежали сразу же как новость разлетелась по округе. Молва о войске Эллоха тогда ещё не была настолько устрашающей, но всё же внушала нешуточную тревогу. Битва была проиграна, не успев начаться. Условия мира оказались позорными: Эллоху отходили княжества Пригородное, Чурум и часть принадлежащих Союзу Берянских пашен. Территории Союза земель Юрендела сузились до размеров самого княжества Юрендельского. Взамен заключался дружественный союз, обещавший взаимную военную помощь и новые торговые связи.

Как от брошенного камня в мутные воды Арлигара расходится множество водяных кругов, так и от красивейшего дворца Агора (наивысшего органа городского правления) отходят кольцевые улицы, с каждой следующей ширясь размерами и ужимаясь достатком на них живущих.

Брошенным же камнем был возвышающийся в сердце города роскошный дворец городского совета – самые молодые чертоги во всём Черноземье. Ранее принадлежали они юрендельским князьям (позже – королям), но, как уже известно, возрастающему влиянию и богатству членов городской знати противостояла слабая воля быстро сменяющих друг друга правителей города. Последнему из них, ныне покойному, Ми́нуту Алгустану, пришлось идти на уступки и отдать дворец под заседания Агора.

Между собой кольцевые улицы Юрендела разделялись неприступными крепостными стенами высотой в несколько человеческих ростов. Дабы попасть из одной улицы на другую, требовалось пройти в одни из четырёх хорошо охраняемых ворот, для пущей неприступности расположенных не друг напротив друга, а в разных местах. Каждый входящий в любые ворота города непременно платил подать и вносился в особые списки. Гостям, желавшим добраться до самого центра, приходилось раскошелиться на немалую сумму, которая шла на содержание наёмной армии, пеших и конных полков городской стражи. По одобрению Агора, после войны с Эллохом наёмники – для поддержания боевого навыка и злости – нередко участвовали в военных походах на стороне союзных городу государств. Как ни странно, в основном с тем же Эллохом. Стража же следила за порядком на улицах, охраняла главных лиц и вдовствующую королеву. Ряды её пополнялись солдатами из числа наёмников, снискавших доверие, либо сыновьями и племянниками городских господ.

Как водится повсюду, центральные улицы Юрендела пестрили богатством и скучной размеренностью. Чего не скажешь о городской окраине, где всегда толпились торговцы, зазывалы, воры, девки, невольники, воины и нищие – бурлящим разномастным фонтаном жизнь кипела на этих улицах города. Немало здесь прижилось и лихого народа: бежавшие за провинности порочные люди находили пристанище именно за первыми стенами. Преступников, исправно плативших подати, не выдавали, но если и здесь человек не прекращал лиходейничать, то ему непременно грозила виселица.

Из одиннадцати кольцевых улиц состоял Юрендел, из одиннадцати маленьких миров, где можно было увидеть роскошные носилки с лежащими на них вечно жующими, круглобрюхими господами и бегущих следом звонко щебечущих немытых детишек-попрошаек, кружащихся, будто назойливые мушки. Каждая улица открывала свой новый мир, не сравнимый с прошлым, меняла запахи, одежды, дома, даже люди вели себя как-то приветливее. Ах, эта могучая магия звонкой монеты! Казалось, что здесь всё существует лишь для одной цели ‒ купить, продать, а потом перепродать подороже. Каждый знал своё место, и это происходило вовсе не от понимания своего рода или звания, а зависело лишь от уплаченного золота и серебра. Если ты мог заплатить за все улицы, то имел право селиться на любой из них; если же только за первую, то будь любезен свой нос за ворота второй не совать.

Как повелось с давних времен, с изысканностью и ароматом благовоний повышалась и человеческая жадность. В самом центре города, бесспорно, проживали самые богатые горожане ‒ члены городского Агора, символы для поклонения, одни – жутко худые, другие – мерзко толстые. Одна часть из них затворнически не покидала центральных стен, другая же часто разъезжала по всему городу, с забавою наблюдая за происходящим на улицах. Здесь же находилась и главная площадь – Площадь Народа. Хоть это место и носило такое звучное название, из простого народа здесь могли бывать лишь слуги господ да привозившие съестные припасы торговцы (вторым по долгу службы задерживаться здесь не приходилось).

Вторая улица, немного уступавшая по красоте и роскоши первой, но более живая и молодая, ‒ улица Алиус, где возвышались старые палаты Агора, а ныне – новый дворец Короля, вернее, вдовствующей королевы. Здесь же проживали семьи членов совета и наибогатейшие горожане, не вошедшие в управленческий орган, но чьё мнение и состояние всё же носили значительный вес в обществе. Стена, а вернее, забор, разделявший первую и вторую улицы, доходил горожанам до пояса, так что разграничение носило лишь формальный оттенок.

Стена в десятки, а то и в сотни раз превышающая размеры вышеупомянутого забора отделяла Алиус от третей улицы – Бумажной. Её название говорило само за себя. Все дома на Бумажной улице занимали мелкие управляющие всевозможными вопросами жизни города и счетоводы. Хочешь узнать о ремонте дорог – иди на Бумажную, хочешь решить спор – иди на Бумажную, хочешь открыть лавку – иди на Бумажную, если вдруг что – иди на Бумажную. На улицах города её часто называют «теневой», скрытой громадным силуетом стены Алиуса, но знающие горожане объясняют это прозвище совсем иначе… Кстати, члены нынешнего Агора в большинстве своём выходцы как раз таки из семей, живших и трудившихся на Бумажной улице. Бывает же такое…

Четвёртую кольцевую заселяли ремесленники, но не те, что засучив рукава от зари до зари дубят кожу, пропитываясь солью, и не те, что ходят с вечно красными от жара кузнечного горна рожами. Нет. На четвёртой улице (Нунтон) творили ювелиры, парфюмеры, портные, швеи, стеклодувы, цирюльники – и все как один высшего звания: мастера гильдии, уважаемые творцы, снискавшие своим трудом признание, в первую очередь среди представителей городской элиты, другим словом, богачей.

Об улицах под номерами пять, шесть и семь можно рассказать по-отдельности, но это было бы в корне неправильно, так как они создавали свой непохожий мирок, мирок служивых людей. Самое примечательное в этой ситуации оказывалось расположение шестой улицы, где теснились все склады города. По первоначальной идее подобное соседство должно было наилучшим образом отразиться на сохранности всевозможного городского имущества, но не тут-то было. Служивые, в основном, конечно, наёмники, оказались чрезмерно нечистыми на руку людьми. Бывало и такое, что вычищали хранилища, в котором мог разместиться целый табун. Городские власти нашли выход: за разгром склада, хранилища или кладовой непременно полагалась смертная казнь; и не какая-нибудь через повешенье, либо отрубание головы, нет, полагалась казнь свирепая, с мучениями и пытками. Да еще и отряду, где служил несчастный воришка, а вернее, каждому десятому в отряде, отрубали руку – «Радуйся, что левую!»

За домами пятой улицы, складами шестой и казармами седьмой находился Фунтон – улица ремесленников низкой квалификации. Тут-то можно было вдоволь насмотреться на красные рожи, загорелые руки, замасленные кафтаны и фартуки. Женщины здесь работали в половину мужского, а дети – в половину женского – все всегда были при деле. Одни трудились с грёзами о чистоплотном Нунтоне, где их ожидали слава и признание, другие же – с неприятными воспоминаниями о Сереброкошельной улице, куда возвращаться никому не хотелось.

Сереброкошельная своим прозванием была обязана всё подмечающему глазу народа. Улицу заселяли разбогатевшие работники и их семьи. Хотя «разбогатевшие» – слишком громкое слово, скорее здесь подходит «скопившие средства». А так как эти средства зачастую состояли из серебра, появилось и соответствующее название. Никому из нас не скрыться от народной молвы.

Куда хуже дела обстояли на Шерстяной улице. Люди отсюда вместе с сереброкошельными тянулись утренней длинной вереницей в ворота Футона, но в отличие от вторых, им доставалась самая грязная работа. Никаких тебе подмастерьев, никакой тебе хорошей платы, всё больше уборка, разгрузка, лопата.

Замыкал череду колец Юрендела Ветреный проезд. И тут удивительный взгляд городской наблюдательности не дал промашки. Словно ветер, попадали сюда гости города, осматривались, принюхивались да и разбредались, кому куда позволял кошелёк: кто в наём, а кто и нанимать.

Глава 7

Смерть «короля одной улицы», как прозвали Минута Алгустана, по подавляющему мнению окружающих, совершенно не отразилась на внешности красавицы Лиалы. Никто не поверил в проплаканные ночи в тоске и скорби по любимому человеку, о которых поначалу повсюду шептались молодые служанки. Но что бы там ни говорили злые языки, мужа Лиала любила. Любила, как любит молодая женщина пожилого заботливого супруга, вперемешку с дочериной признательностью и уважением к полуопальному монарху.

Минут, несмотря ни на что, всегда был добр и нежен к Лиале, даже когда прислужники доносили порочащие слухи о похождениях молодой и ветреной супруги. Лиала же никогда не позволяла своему взгляду надолго задерживаться на других мужчинах при дворе, даже небезразличных ей – все её похождения скрывала завеса тайны. По причине возраста супруга, детей у них не было, а выходить из этого положения каким-либо другим путём Лиала наотрез отказалась – смирившийся с бездетностью король это ценил.

Когда же правителя не стало, все стремительно поменялось. Несносные члены Агора – «горсть отмытых бродяжек», как назвала их королева – на третий же день значительно урезали все расходы на содержание королевской четы, оставив Лиале пару прислужниц и старого лакея. Как по обыкновению водится в таких ситуациях, в непримиримую борьбу вплелась взаимная ненависть: одних – из-за красоты и назойливости, другой – из-за недоступных богатств и власти.

Но на всеобщее удивление, «вертихвостка», как в личных беседах обзывали Лиалу во властных кругах, повела себя чрезмерно неожиданно. Вдовствующая королева явно захотела заслужить любовь народа, отчего стала устраивать постоянные пожертвования сиротам, выезжала давать милостыню беднякам и самое главное – в качестве монаршей особы начала принимать просителей, как раньше это делал король. Подобные выходки не на шутку обеспокоили Агор.

День выдался безумно скучным. Вдовствующей королеве пришлось выслушать не один десяток просящих, нуждающихся, угнетённых и обиженных. Всем она обещала разобраться в их непростых ситуациях и непременно помочь. К вечеру у нее страшно разболелась голова, как по обыкновению происходило в дни приёма горожан, отчего потребовался срочный отдых. Две пышногрудые служанки сопроводили Её Величество в покои.

В свои тридцать лет Лиала Алгустан, Королева Союзных земель Юрендела, больше походила на девицу перед замужеством, нежели на убитую горем вдову. Лиалу с уверенностью можно было отнести к тем женщинам, которые с приходом зрелых лет становились лишь краше и приятнее, о чём Её Величество прекрасно знала и прилагала немало усилий для того, чтобы эту красоту поддерживать. Всегда идеально ухоженная, одетая по последней городской моде, с ежедневно меняющимися восхитительными причёсками, она затмевала всех местных красавиц, оставаясь самой обсуждаемой женщиной города.

‒ Я разденусь сама! Задёрните занавески и уходите. Ко мне никого не пускать! Я хочу побыть одна.

Услышав распоряжение, девушки-служанки задвинули плотные шторы, погружая роскошную спальню в непроглядную темноту.

Последние слова подействовали на них особенно заметно. Небрежно поклонившись, они заторопились поскорее удалиться. Давно изучившие привычки госпожи, девицы знали, что в подобные моменты быстрота ценилась важнее манер. Дверь за ними аккуратно закрылась, и королева осталась сидеть одна в кромешной темноте.

Когда удаляющиеся шаги стихли, она подошла к двери и заперла её на ключ. От усталости и раскисшей «дневной» Лиалы не осталось и следа ‒ в неё словно вселилась энергия. Несмотря на темноту, королева двигалась быстро и уверенно, видимо, подобные вещи ей приходилось делать не впервые. На невысоком столике, окружённом красивой белой мебелью, она зажгла длинную свечу. Свеча озарила спальню бледно-голубоватым светом, напоминающим свет лунного сияния.

Подойдя к книжному шкафу, Лиала опустилась на колени и стала выкладывать с нижних полок толстые громоздкие тома. По тому, как каждая новая книга всё с большим пренебрежением падала на пол, становилось понятно, что Её Величество начинала раздражаться. Наконец, закончив с книгами, Лиала спешно достала маленький ключик, из того места, где женщины обычно хранят очень важные, но миниатюрные вещи. С ликующим блеском в глазах, стоя на коленях перед книжным шкафом, Королева Юрендела открывала свой потайной ящик.

‒ Скоро закат! – раздражённо торопилась она, пытаясь попасть в такую же, как и ключик, маленькую замочную скважинку.

Наконец раздался звук открывающегося замка, и Лиала, словно кошка, ворующая рыбу, что-то схватив двумя руками, проворно встала и поспешила к горящей на столе свече. Поставив на стол шкатулку немалых размеров, она осторожно её открыла. В шкатулке, на мягком красном бархате, лежал размерами с девичью головку шар. Внутри его, словно пытаясь выбраться наружу, кружились и бились о стенку, сходились и расходились тысячи маленьких звёздочек. Их было так много, словно всё звёздное небо заключили внутрь этого предмета. Мгновение Лиала наблюдала за танцем маленьких огоньков и меридианой всполохов. Опомнившись, она взяла свечу и, склонившись над сферой, произнесла вполголоса:

‒ Ты, что слышишь меня на другом конце, ты, что видишь меня, словно в реке! Говори со мной! ‒ после чего пролила на шар несколько капель голубоватого воска. Маленькие звёздочки-огоньки чуть померкли и вместо сумбурных движений стали вращаться по кругу в одном направлении, ровно распределившись по всему шару. С каждой секундой частички уплотнялись, образуя очертания лица зрелого мужчины.

‒ Приветствую тебя, о прекрасная и ни с кем не сравнимая Лиала. Мой день наполнился смыслом и будет прожит не зря! – неожиданно заговорила голова в шаре.

‒ Ах, какой же ты льстец, Лукроян, – улыбнулась Лиала. Подобные комплименты не очень ей были по душе, она до жути не любила эту дурацкую манеру его поведения.

‒ Цветок небесный, величественный и неописуемый, как же я рад тебя видеть! ‒ не унималась голова, распыляясь в пламенных комплиментах.

‒ Ну хватит! ‒ уже раздраженно возразила королева. ‒ У нас и так мало времени!

‒ Согласен, Ваше Величество, время подобно воде в руках ‒ безвозвратно утекает сквозь наши пальцы, ‒ словно пытаясь ещё пуще подзадорить выходившую из себя собеседницу, продолжал философствовать мужчина.

Лиала, прекрасно знавшая, с кем имеет дело, внутри себя кипела от гнева и при других обстоятельствах с грохотом бы разбила эту ужасно ценную и не менее редкую штуковину, но на карту было поставлено слишком многое, и ссориться из-за глупого желания показать своё превосходство она не хотела. Возобладав над собой, она ответила.

‒ Мой дорогой Лукроян, думаю, что мы, как старые друзья, можем обойтись без церемониальных поклонов и правил придворного этикета.

‒ Что ж, тогда перейдём к делу, ‒ поняв, что ничего не получится, и переменив голос, ответила мужская голова. ‒ Мне необходимо, чтобы ты немедленно, после нашего разговора, приступила к поиску очень важных для меня людей.

‒ Что же это за люди?

‒ Это старик и ребёнок, – улыбнулся Лукроян.

‒ Ты шутишь?

‒ Вовсе нет.

‒ Да ты знаешь, сколько в Юренделе стариков и детей? Это невыполнимо! ‒ возмутилась королева.

‒ Пусть в вашем смрадном городе людей, как муравьёв, но и ты ведь не базарная девка! Ты королева! Я ожидал, что в твоём городе у тебя всё схвачено! К тому же я знаю, что вы записываете всякого, кто заходит за стены улиц. Пусть надёжные люди проверят списки за последние дни, расспросят стражников, горожан.

Повисла тишина. Лиала прокручивала в голове, сможет ли она, не привлекая к себе лишнего внимания, найти в городе нужных Лукрояну людей, и кто ей в этом сможет помочь. Выбор был невелик.

‒ Прости, порою я бываю резка на выводы, но ты ведь знаешь мой несдержанный нрав. Это моё проклятье, – стала кокетничать королева.

‒ Если бы ты избавилась от вспыльчивости, то уже давно правила бы всем Черноземьем, ‒ мирным тоном отвечал Лукроян. ‒ Мне нужно непременно отыскать и схватить этого старика. Прошу, постарайся. С виду он обычный седой старикан, с залысиной, невысок ростом. Он неприметен, но вот его спутники… Хотя не ручаюсь, что они будут с ним, но всё же… Кроме мальчика с ним будут двое размалёванных северян-дикарей, один из них крепко ранен, и старый мечник Ружин Анторус из окрестности Буллуд-Дора.

Вся перечисленная компания поражала своим составом и разношёрстностью. Судя по крайней заинтересованности Лукрояна, он явно что-то затевал и хотел использовать Лиалу вслепую.

‒ Я так понимаю, что рассказать мне, кто они и что тебе от них надо, ты не желаешь? ‒ спросила Лиала.

‒ Вы как всегда неслыханно сообразительны, Ваше Величество! ‒ издевательски ответил Лукроян и добавил: – Это всего лишь беглые крестьяне с Берянских пашен. Смутьян-зачинщик и его дитя.

‒ Ты лжёшь! Я пальцем не пошевелю! Сам приезжай и ищи своих стариков и детей! ‒ Лиала вскочила на ноги и, упёршись руками о стол, склонилась над шаром. ‒ Я хочу знать! Не держи меня за дуру, Лукроян!

‒ Успокойся! Это сущая правда. Важнее то, что этот человек жутко опасен для нашего спокойствия. Старик ‒ неисправимый заговорщик и саботажник, по нему давно плачет петля. А хрупкое дитя ‒ послушная игрушка в его ловких руках. Когда названные люди попадут ко мне, я выполню свою часть уговора.

Глаза Королевы широко раскрылись от удивления, шокированная новостью, она снова села.

‒ Ты не врёшь мне? ‒ с девичьей надеждой спросила она.

‒ Я даю тебе слово! Или моего слова недостаточно?

‒ Достаточно…

Внезапно возникшая невесть откуда голова так же внезапно растворилась, и маленькие звёздочки, рассеявшись, снова стали двигаться хаотично. «Закат», ‒ подумала Лиала. После солнечного заката, когда просыпался месяц, её шар становился обычной стекляшкой. Молодую женщину это уже абсолютно не занимало. Откинувшись на диване, она в умилении мечтала, словно дитя. Представляла, как верхом на снежно-белой кобыле каскаданской породы во главе стотысячного войска победительницей въедет в главные ворота Юрендела. Как маленькие дети будут бросать под ноги её лошади свежесобранные полевые цветы, а весь город будет ликовать, встречая свою королеву-избавительницу. Всё станет совершенно другим: взявшая в свои хрупкие руки поводья правления городом королева подарит людям покой и справедливость.

Подобное с особой монаршего звания происходило довольно редко, но если уж и накатывали порывы мечтаний, то им Лиала отдавалась со всей свойственной её характеру страстью. Обычно этот калейдоскоп восторженных представлений плавно переходил в житейские раздумья о будущем устройстве города и о важных королевских заботах. В этот раз всё прервалось на самом интересном месте – всему виной была смена караула. Топот копыт прискакавших стражников звонким эхом разносился по двору замка, отталкиваясь от каменных стен.