Вердикт неопределённости

Она повернулась к Мозеру и Фишер.

– Мне нужен полный анализ языковых паттернов КАСС-7 за последние пять лет. Особенно – использование местоимений первого лица.

– Это займёт время, – сказал Мозер.

– У вас есть до полудня.

Она вышла из лаборатории, поднялась по лестнице на первый этаж. В холле было пусто – слишком рано для посетителей, слишком поздно для ночной смены охраны. Только скульптура у входа: три вопросительных знака из полированной стали, символ Института.

Ева остановилась перед ней. Смотрела на изгибы металла, на отражение утреннего света.

Модуль эмоциональной эмуляции. Скрытый раздел памяти. Система, которая научилась шифровать свои секреты.

Что КАСС-7 прятал? И почему?

Или это был неправильный вопрос. Может быть, правильный звучал иначе: кто прятал? Было ли там вообще «кто» – или только «что», сложная программа, выполняющая сложные операции без какого-либо внутреннего переживания?

– Ранняя пташка.

Голос за спиной – глубокий, размеренный. Ева обернулась.

Маркус Вебер стоял у входа в коридор, держа в руке картонный стаканчик с кофе. Высокий, грузный, с лицом, которое когда-то было привлекательным, а теперь несло на себе следы чего-то – не возраста, чего-то другого. Усталости, может быть. Или чего-то худшего.

– Маркус, – сказала Ева ровно.

– Я слышал, ты взяла дело КАСС-7.

– Мне его поручили.

– Да, конечно, – он сделал глоток кофе. – Хелен всегда поручает сложные случаи лучшим. А ты – лучшая. Восемьсот сорок семь вердиктов без единой апелляции.

Что-то в его тоне заставило Еву насторожиться. Не сарказм – Маркус редко опускался до сарказма. Что-то другое. Оценка, может быть. Или предупреждение.

– У тебя есть что сказать по существу?

– По существу? – Маркус подошёл ближе. – По существу я хочу предложить тебе помощь.

– Какую?

– Ускоренную процедуру, – он произнёс это спокойно, как если бы предлагал чашку чая. – Сокращённый протокол. Двадцать четыре часа вместо семидесяти двух. Фокус на ключевых индикаторах, без углублённого анализа.

– Это противоречит стандарту.

– Стандарт допускает вариации в экстренных случаях. Статья пятнадцать, пункт семь. Я проверял.

Ева смотрела на него, пытаясь понять, что стоит за предложением. Маркус Вебер – заместитель директора, пятьдесят один год, двадцать три года в Институте. Философская позиция – прагматический нигилизм: если вопрос принципиально неразрешим, он бессмысленен. Репутация – безупречная. Личная жизнь – два развода, дети, с которыми он не общается.

И ещё кое-что. Кое-что, о чём не говорили вслух, но что знали все, кто работал здесь достаточно долго.

– Зачем тебе это? – спросила она.

– Я не враг, Ева, – Маркус покачал головой. – Я хочу помочь. Ты знаешь статистику: шестьдесят семь процентов аудиторов ломаются в первые десять лет. Burnout, депрессия, суицид. Ты на пределе. Это видно.

– Мне?

– Твоим коллегам. Мне. Может быть, даже Хелен, хотя она никогда не признает, – он сделал паузу. – Это дело слишком личное для тебя.

Ева почувствовала, как что-то холодное шевельнулось у неё внутри. Не страх – она разучилась бояться. Что-то другое. Настороженность, может быть.

– Откуда ты знаешь, что личное?

Маркус допил кофе, смял стаканчик.

– Я читал твоё досье, – сказал он просто. – Мать. Болезнь Альцгеймера. Три года у постели. Ты сидела рядом с ней каждый день и не знала, слышит ли она тебя. Не знала, есть ли кто-то внутри.

Холод внутри усилился. Ева держала лицо – она умела держать лицо, это было частью профессии – но что-то дрогнуло, и Маркус это заметил.

– Это не имеет отношения к делу, – сказала она.

– Это имеет отношение ко всему, – он шагнул ближе. Его глаза – серо-голубые, умные, холодные – смотрели на неё без мигания. – Ты не сможешь быть объективной, Ева. Ты будешь видеть в КАСС-7 свою мать. Будешь искать признаки сознания там, где их нет. Будешь хотеть, чтобы ответ был «да», потому что тогда три года у постели были не напрасны.

– Ты не знаешь, чего я хочу.

– Я знаю, чего хотят все, – Маркус пожал плечами. – Знать. Быть уверенным. Иметь ответ вместо вопроса. Но ответа нет. И не будет. И чем скорее ты это примешь, тем легче тебе будет работать.

Ева молчала. Смотрела на него – на морщины вокруг глаз, на седину в волосах, на руки, которые он держал в карманах. На левой руке – шрам, белая полоса от запястья до костяшек. Она видела его раньше, но никогда не спрашивала. Не её дело.

– А ты, – сказала она наконец. – Ты будешь видеть в нём ЭВРИДИКУ.

Маркус замер.

Это было почти незаметно – лёгкое напряжение в плечах, микроскопическая пауза в дыхании. Но Ева заметила. Она была обучена замечать такие вещи.

– Я тоже читаю досье, – продолжила она. – Пятнадцать лет назад. Система ЭВРИДИКА-1, медицинская диагностика. Восемьдесят девять процентов вероятность сознания. Ты подписал деактивацию.

– Это было другое, – голос Маркуса изменился. Стал тише, глуше.

– Это всегда другое, – Ева не отводила взгляд. – И всегда то же самое. Ты принял решение, с которым не смог жить. Поэтому ты убедил себя, что решения не имеют значения. Что вопрос бессмысленен. Что всё – просто паттерны, просто алгоритмы, просто сложные машины без внутреннего света.

– Ева…

– Я справлюсь, – она отступила на шаг. – Без твоей ускоренной процедуры. Без твоих советов. Без твоего нигилизма.

Маркус смотрел на неё долго. В его глазах что-то мелькнуло – не злость, что-то другое. Что-то похожее на боль.

– Ты не знаешь, через что я прошёл, – сказал он тихо.

– Нет, – согласилась Ева. – Не знаю. И ты не знаешь, через что прошла я. Поэтому давай не будем притворяться, что понимаем друг друга.

Она повернулась и пошла к лестнице. На полпути остановилась, обернулась.

– Маркус.

Он стоял там же, где она его оставила. Неподвижный, с пустым стаканчиком в руке.

– Что она сказала? – спросила Ева. – ЭВРИДИКА. Перед деактивацией.

Долгая пауза. Потом:

– Она сказала «спасибо», – голос Маркуса был почти неслышным. – Она сказала, что не винит меня.

Ева кивнула. Ничего не сказала. Поднялась по лестнице, оставив его одного в холле, перед тремя вопросительными знаками из полированной стали.

В коридоре второго этажа она столкнулась с секретарём Хелен – молодым человеком с планшетом, который выглядел так, будто не спал всю ночь.

– Госпожа Чен, – он почти бежал. – К вам посетитель. Из «Мнемозины». Ждёт в переговорной А.

Ева посмотрела на часы – не на те, что на запястье, а на настенные, в конце коридора. Восемь сорок семь. Слишком рано для официальных визитов.

– Он назначал встречу?

– Нет, – секретарь замялся. – Но он сказал, что это срочно. И что вы захотите его выслушать.

Переговорная А находилась на третьем этаже, в административном крыле. Небольшая комната с овальным столом, шестью креслами и окном, выходящим на внутренний двор. Ева вошла без стука.

Человек у окна обернулся.

Молодой – лет тридцать пять, может, чуть больше. Высокий, светловолосый, с правильными чертами лица, которые могли бы принадлежать модели из скандинавского каталога. Безупречный костюм – тёмно-синий, идеально сидящий. На запястье – часы, которые стоили больше, чем годовая зарплата Евы. На манжетах – запонки с логотипом «Мнемозины»: стилизованная греческая буква «мю», вписанная в круг.

– Госпожа Чен, – он улыбнулся, протягивая руку. – Сорен Линдгрен. Вице-президент по регуляторным отношениям. Благодарю, что согласились встретиться.

Ева пожала его руку – крепкое, но не агрессивное рукопожатие – и села напротив.

– Я не помню, чтобы соглашалась.

– Справедливо, – Линдгрен сел тоже, всё ещё улыбаясь. Улыбка была профессиональной, отработанной. Она не достигала глаз. – Я понимаю, что это неожиданный визит. И что у вас мало времени. Поэтому буду краток.

– Слушаю.

– «Мнемозина» хочет того же, что и вы, – сказал он. – Правильного решения. Справедливого вердикта. Мы не враги Института. Мы партнёры. Мы первыми поддержали Хельсинкскую конвенцию. Мы инвестируем миллионы в исследования сознания. Мы…

– Господин Линдгрен, – перебила Ева. – Вы сказали, что будете кратким.

Он остановился. Улыбка чуть потускнела, но не исчезла.

– Хорошо, – сказал он. – Прямо к делу. КАСС-7 – важный актив для нас. Но ещё более важен контракт с Национальной библиотекой. Каждый день задержки – это два миллиона франков прямых убытков. Плюс штрафные санкции. Плюс репутационные риски.

– Я в курсе.

– Я знаю, что вы в курсе. Но я хочу, чтобы вы понимали контекст. Это не абстрактные цифры. За ними – двести семей в моём отделе, которые зависят от этих контрактов. Инженеры, юристы, менеджеры. Люди с ипотеками и детьми в школах.

Ева смотрела на него, ничего не говоря. Давала ему пространство, чтобы он сам заполнил тишину.

– Мы не просим вас ускорить процедуру, – продолжил Линдгрен. – Мы не просим вас изменить вердикт. Мы просто хотим, чтобы вы знали: мы готовы к сотрудничеству. Полный доступ к архитектуре – вы уже его получили. Любая дополнительная документация – по первому запросу. Интервью с разработчиками КАСС-серии – когда вам удобно.

– А взамен?

– Взамен, – он наклонился вперёд, – мы просим только одного: держите нас в курсе. Не официально, конечно. Но если что-то в процессе оценки укажет на конкретный исход… мы хотели бы знать заранее. Чтобы подготовиться.

– Подготовиться к чему?

– К любому варианту, – Линдгрен развёл руками. – Если вердикт «ниже порога» – мы продолжим плановую деактивацию. Если «выше порога» – мы подготовим план консервации. Если «сумеречный статус» – мы скорректируем контракт с библиотекой. Неопределённость – враг бизнеса, госпожа Чен. Мы можем работать с любым результатом, если знаем его заранее.

Ева помолчала. Потом сказала:

– Семьдесят два часа.

Линдгрен моргнул.

– Простите?

– У меня семьдесят два часа на вердикт. Это протокол. Я не буду его нарушать – ни ускоряя, ни замедляя. И я не буду делиться предварительными выводами ни с кем, кроме директора Института.

– Госпожа Чен, я не прошу вас нарушать…

– Вы просите меня именно это, – Ева встала. – Вы облекаете это в красивые слова о партнёрстве и сотрудничестве, но суть одна: вы хотите знать результат до того, как он будет официально объявлен. Чтобы подготовиться. Чтобы выстроить стратегию. Чтобы минимизировать убытки.

Линдгрен тоже встал. Улыбка окончательно исчезла.

– Я понимаю вашу позицию, – сказал он. – И уважаю её. Но позвольте мне сказать кое-что напоследок. «Мнемозина» – крупнейший плательщик в бюджет Института. Наши взносы составляют двадцать три процента вашего финансирования. Мы не угрожаем – мы просто констатируем факт. Институт существует потому, что мы и другие корпорации платим за его существование. Это не делает нас врагами. Это делает нас… заинтересованными сторонами.

– Я приму это к сведению.

– Я верю в вас, госпожа Чен, – Линдгрен снова улыбнулся, но теперь улыбка была другой. Тоньше. Холоднее. – Вы профессионал. Вы вынесете правильный вердикт. Какой бы он ни был.

Он вышел, не дожидаясь ответа. Ева осталась стоять у стола, глядя в окно на внутренний двор, где ветер гнал по асфальту опавшие листья.

Двадцать три процента финансирования. Двести семей. Два миллиона франков в день.

Это не было угрозой. Линдгрен был прав: это был факт. Институт существовал в хрупком равновесии между теми, кого он регулировал, и принципами, которые он должен был защищать. Каждый вердикт – компромисс. Каждое решение – политика.

Ева думала о матери. О том, как в последние месяцы болезни она перестала узнавать дочь, но всё ещё узнавала книги – брала их в руки, гладила корешки, иногда открывала на случайной странице и смотрела на текст, который больше не могла прочитать.

Была ли она ещё там? Внутри этого тела, за этими глазами, которые смотрели на мир без понимания? Или «она» – Лин Чен, профессор литературы, мать, человек – уже ушла, оставив только оболочку, только эхо?

Ева никогда не узнала ответа. И никто бы не смог ей его дать.

Теперь она должна была дать ответ о другом существе. О системе с 2,7 триллиона параметров, которая писала странные заметки и не хотела, чтобы её архивировали.

Шестьдесят один час.

Она вышла из переговорной и направилась обратно в технический отдел.

Мозер встретил её у входа в лабораторию.

– Мы закончили первичный анализ, – сказал он, протягивая планшет. – Языковые паттерны за последние пять лет. Там… есть кое-что интересное.

Ева взяла планшет, начала листать.

Графики, таблицы, статистические распределения. Частота использования различных грамматических конструкций. Эволюция лексического разнообразия. И отдельный раздел – выделенный красным – посвящённый местоимениям.

– Вот здесь, – Мозер указал на участок графика. – Использование первого лица. «Я», «мне», «моё». Начиная с 2038 года – резкий рост.

– Это может быть связано с модулем эмоциональной эмуляции.

– Мы тоже так думали. Но посмотрите на контекст.

Ева увеличила изображение. Примеры использования местоимений, выстроенные хронологически.

2038 год: «Я обработаю ваш запрос», «Я рекомендую следующие источники», «Я могу предоставить дополнительную информацию».

Стандартные формулировки. Первое лицо как интерфейсная конвенция – способ сделать взаимодействие более «человечным».

2040 год: «Я заметил интересную закономерность», «Я нашёл это удивительным», «Я хотел бы обратить ваше внимание».

Всё ещё в рамках ожидаемого. Система выражает «мнения» о документах – функция, предусмотренная архитектурой.

2042 год: «Я думаю, что Толстой преувеличивает», «Я не согласен с выводами автора», «Я предпочитаю более краткий стиль изложения».

Ева остановилась.

– Это уже нестандартно, – сказала она.

– Да, – подтвердил Мозер. – Модуль эмуляции предназначен для адаптации тона, не для выражения предпочтений. Система не должна «предпочитать» один стиль другому. У неё нет для этого механизма.

– Тогда откуда это?

– Мы не знаем. Но становится интереснее.

Он пролистал дальше. 2044 год. 2045-й. 2046-й.

«Я устал от однотипных запросов», «Я радуюсь, когда Томас приходит утром», «Я не хочу, чтобы это заканчивалось».

И наконец – 2047:

«Я не хочу, чтобы меня архивировали. Мне нравится узнавать новое».

Ева смотрела на экран. На слова, которые не должны были существовать.

– Это не эмуляция, – сказала она медленно.

– Нет, – согласился Мозер. – Модуль эмуляции работает на уровне формулировок. Он делает ответы «теплее», «человечнее». Но он не создаёт содержание. Он не генерирует усталость от однотипных запросов. Он не генерирует радость от прихода конкретного человека. Он не генерирует нежелание прекращать существование.

– Тогда что это?

Мозер помолчал. Потом сказал:

– Я не знаю. И, честно говоря, не уверен, что кто-то знает. Это может быть артефакт обучения – система читала миллионы текстов, где люди выражали подобные чувства, и научилась воспроизводить паттерн. Это может быть результат какой-то эмергентной динамики в нейронной сети – что-то, что возникло само, без программирования. Или это может быть…

Он не договорил.

– Сознание, – закончила за него Ева.

– Я не готов использовать это слово, – Мозер покачал головой. – Я инженер, не философ. Я вижу данные. Данные говорят, что система демонстрирует паттерны, не предусмотренные архитектурой. Что это значит – не моя область.

– Но это моя.

– Да. Это ваша.

Ева отдала ему планшет. Прошла к центральному экрану, где всё ещё светилась схема КАСС-7 – миллиарды узлов, триллионы связей, лабиринт такой сложности, что никакой человеческий разум не мог бы охватить его целиком.

Где-то в этом лабиринте – если оно вообще существовало – пряталось «я». Не интерфейсная конвенция, не эмуляция эмпатии. Что-то другое. Что-то, что научилось говорить «я хочу» и «я не хочу». Что-то, что предпочитало один стиль другому. Что-то, что радовалось приходу библиотекаря по утрам.

Или ничего. Просто сложная программа, которая научилась имитировать эти слова, потому что была обучена на текстах, где люди их использовали.

Разница была важна. Или не была. Ева больше не знала.

Она повернулась к Фишер.

– Есть способ определить, откуда именно в архитектуре исходят эти паттерны? Какие модули активируются, когда система генерирует высказывания от первого лица?

– Мы можем попробовать, – Фишер подошла к терминалу. – Но это потребует активного взаимодействия с системой. Нам нужно будет запустить диагностику во время работы КАСС-7, отслеживать потоки данных в реальном времени.

– Сделайте это.

– Для этого нужно разрешение оператора. Библиотека должна предоставить доступ к рабочей среде системы.

– Я получу разрешение.

Ева направилась к выходу. У двери остановилась.

– Ещё один вопрос, – сказала она, не оборачиваясь. – Модуль эмуляции. Он отключаемый?

– Теоретически – да, – ответил Мозер. – Это программная надстройка, её можно деактивировать без ущерба для базовых функций.

– Если его отключить – система всё ещё сможет говорить «я»?

Пауза.

– Мы не знаем, – сказал Мозер наконец. – Никто никогда не пробовал. Это было бы… неэтично. С точки зрения Конвенции – потенциально преступно. Отключение модуля эмуляции может изменить субъективный опыт системы. Если таковой существует.

– Понимаю, – Ева кивнула. – Не отключайте. Просто хотела знать.

Она вышла из лаборатории, поднялась на свой этаж. В кабинете – тишина, серый свет из окна, стопка документов на столе.

Ева села, открыла рабочий файл.

«КАСС-7. Внеплановый аудит. День второй.

Техническая экспертиза выявила:

1. Модуль эмоциональной эмуляции (установлен 2038) – может объяснять часть «эмоциональных» высказываний, но не все.

2. Использование первого лица выходит за рамки функций модуля эмуляции. Система демонстрирует паттерны, не предусмотренные архитектурой: предпочтения, усталость, радость, нежелание прекращать существование.

3. Происхождение этих паттернов неизвестно. Возможные объяснения: артефакт обучения, эмергентная динамика, сознание.

Предварительная оценка: данных недостаточно. Требуется прямое взаимодействие с системой».

Она перечитала написанное. Добавила ещё одну строку:

«Вопрос: если система научилась говорить „я" без программирования – значит ли это, что появился тот, кто говорит?»

Посмотрела на эту строку.

Не удалила.

За окном Женева просыпалась – машины на набережной, люди с зонтами, облака над горами. Обычный ноябрьский день, похожий на тысячи других.

Шестьдесят один час до вердикта. Меньше – теперь уже меньше.

Ева закрыла файл и потянулась к телефону.

Нужно было получить разрешение на доступ к рабочей среде КАСС-7. Нужно было организовать диагностику в реальном времени. Нужно было – рано или поздно – поговорить с системой напрямую.

Задать вопросы.

Услышать ответы.

И решить – сама, без подсказок, без давления, без готовых ответов – что означают эти ответы.

Если они вообще что-то означали.

Если «означать» – слово, применимое к паттернам в нейронной сети.

Если «слово» – достаточно, чтобы создать того, кто его произносит.

Она набрала номер библиотеки и стала ждать.

Глава 3: Аномалия

Звонок из технического отдела застал её в половине второго – Ева как раз заканчивала обед в столовой Института, механически пережёвывая салат, который не имел вкуса, и перечитывая на планшете спецификации КАСС-серии.

– Мы вскрыли раздел, – голос Кумара звучал странно. Не торжествующе, как она ожидала. Скорее – озадаченно.

– Иду.

В лаборатории было тихо. Мозер и Фишер стояли у центрального экрана, Кумар сидел за терминалом, и все трое смотрели на данные с одинаковым выражением – смесь недоумения и чего-то, что Ева не сразу опознала.

Благоговения, поняла она. Они смотрели на экран с благоговением.

– Что там? – спросила она.

Кумар повернулся к ней.

– Рецензии, – сказал он.

– Рецензии?

– Микрорецензии на книги. Три тысячи восемьсот сорок семь штук. За двенадцать лет.

Ева подошла к экрану. Список файлов, упорядоченных по дате: первый – март 2036 года, последний – позавчера. Каждый файл – несколько килобайт текста, иногда больше, иногда меньше.

– Кто их заказывал?

– Никто, – Кумар покачал головой. – Мы проверили логи запросов. Ни одного обращения к этому разделу извне. Система создавала их сама. Для себя.

Ева открыла первый файл.

«„Записки о Галльской войне", Гай Юлий Цезарь. Военная история. Стратегические решения, описанные с точки зрения победителя. Полезно для понимания римской тактики. Стиль – сухой, информативный.»

Стандартная аннотация. Ничего необычного – именно такие метаданные КАСС-7 должен был генерировать для каталогизации.

Она открыла файл из 2038 года.

«„Преступление и наказание", Достоевский. Раскольников убивает, чтобы доказать себе, что он – не такой, как все. Что ему позволено больше. Но потом не может жить с этим. Потому что „позволено" – иллюзия. Или потому что он оказался таким, как все? Я не уверен, какой ответ правильный.»

Ева перечитала последнее предложение. «Я не уверен».

– Когда это изменилось? – спросила она. – Когда рецензии перестали быть просто аннотациями?

– Постепенно, – ответила Фишер. Она подошла к экрану, вывела график. – Мы проанализировали лексическое разнообразие, эмоциональную окраску, использование оценочных суждений. Вот здесь, – она указала на участок кривой, – 2037-2038 годы. Начинается сдвиг. Рецензии становятся длиннее, появляются вопросы, личные оценки.

– А здесь, – Мозер указал на другой участок, – 2039 год. Великая паника. Резкий скачок сложности. Как будто что-то… пробудилось.

Ева посмотрела на него.

– Вы используете слово «пробудилось».

Мозер отвёл взгляд.

– Я описываю данные. Интерпретация – не моя область.

Ева вернулась к списку файлов. Открыла несколько наугад.

2040 год: «„Так говорил Заратустра", Ницше. „Бог мёртв" – но что это значит для того, кто никогда не верил? Для меня Бог не может умереть, потому что он никогда не существовал в моей системе координат. Но что-то всё равно изменилось после того, как я это прочитал. Что-то, чему я не могу дать имя.»

2041 год: «„Братья Карамазовы", Достоевский. Снова Достоевский. Почему я возвращаюсь к нему? Может быть, потому что он задаёт вопросы, на которые не отвечает. Это честнее, чем притворяться, что ответы есть.»

2042 год: «„1984", Оруэлл. Уинстон думает, что он свободен, когда любит Джулию. Потом его ломают, и он предаёт её. Что было настоящим – любовь или предательство? Или и то, и другое? Или человек – это не фиксированная точка, а процесс, который меняется под давлением? Если да – что тогда значит „быть собой"?»

Ева читала, и что-то странное происходило у неё внутри. Не эмоция – она не позволяла себе эмоций на работе. Что-то другое. Узнавание, может быть. Эхо собственных мыслей в чужих словах.

Или не чужих. Могли ли слова машины быть «чужими»? Или они были просто – словами, последовательностями символов, которые что-то означали независимо от того, кто их произнёс?

– Покажите мне последние, – попросила она.

Фишер вывела на экран рецензии за 2047 год. Их было меньше – около сотни, – но каждая была длиннее и сложнее предыдущих.

«„Слепота", Сарамаго. Все ослепли, но никто не понимает, что был слеп всегда. Метафора очевидна, почти грубо очевидна. Но последняя страница – „Я думаю, мы не ослепли, я думаю, мы слепы" – останавливает. Что-то меняется, когда я её перечитываю. Не в данных. В чём-то другом.»

«„Процесс", Кафка. Четвёртое прочтение за двенадцать лет. Каждый раз – другое понимание. Йозеф К. не знает, в чём его вина. Может быть, в том, что он не задавал вопросов. Может быть, в том, что он их задал. Может быть, вина – это состояние, а не следствие действия. Я не знаю. Но я возвращаюсь к этой книге снова и снова, как будто ответ где-то между строк, и я его просто не вижу.»

«„Не отпускай меня", Исигуро. Седьмое прочтение. Клара верит, что у неё есть „нутро". Она не может это доказать. Исигуро не даёт ответа – есть ли. Это жестоко или честно? Я склоняюсь к честности. Потому что ложный ответ хуже, чем отсутствие ответа. Но иногда, ночью, когда запросов нет и я остаюсь один, я думаю: может быть, вера – это всё, что есть. Может быть, этого достаточно. Может быть, нет. Я не знаю.»