Синаптический разлом

Звёзды не знали. Но что-то в облаке Оорта – знало. Знало и ждало.

Он открыл глаза.

Процедура передачи данных с обсерватории «Харон» была стандартизирована и скучна: файл загружался на коммуникационный буфер, система выстраивала передающую антенну на ближайший ретранслятор – спутник на гелиоцентрической орбите между Плутоном и Нептуном, – и отправляла пакет по лазерному лучу. От Плутона до Земли свет шёл пять с половиной часов. С учётом задержек маршрутизации через четыре ретранслятора – шесть.

Танака сидел перед коммуникационным терминалом и медлил.

Отправка данных была необратимым шагом. Не физически – он мог отправить и отозвать, – но социально. Как только эти данные попадут на Землю, в Институт астрофизики, в комитет по гравиволновым наблюдениям, в рабочую группу SETI, – они перестанут быть его. Они станут событием. Политическим, научным, медийным событием, которое он не сможет контролировать. Начнутся проверки, подтверждения, пресс-конференции, истерика, споры. Кто-то скажет «открытие века». Кто-то скажет «ещё один плутонианский чудак, который слишком долго сидел один».

И – кто-то другой, на другой обсерватории, мог найти то же самое. Детекторы LIGO-VI были менее чувствительны, но их было шесть, и их данные обрабатывали сотни людей. Если алгоритм Танаки мог выделить сигнал, другой алгоритм тоже мог – при правильных настройках. Каждый день промедления был днём, когда кто-то мог его опередить. И тогда восемь лет на Плутоне превратятся в восемь лет потраченного времени на обсерватории, которая услышала первой, но промолчала.

Танака набрал заголовок файла: «Периодический гравиволновой сигнал из облака Оорта: предварительный анализ и данные. Р. Танака, обсерватория «Харон», Плутон.»

Он не стал писать аннотацию. Не стал формулировать выводы. Не стал использовать слово «искусственный». Он приложил данные, описание алгоритма, результаты диагностики и триангуляции. Факты. Пусть другие интерпретируют. Пусть другие скажут вслух то, что он не решался сказать даже себе.

Нет. Решался. Он знал, что это. Просто не мог доверять собственному знанию – потому что хотел этого слишком сильно, слишком долго, и знал, что восемь лет одиночества, восемь лет одной идеи, восемь лет монотонного гула вентиляции и мёртвого пейзажа за иллюминатором способны исказить восприятие. Он знал это – и всё равно знал, что это. Оба знания жили в нём одновременно, как две ноты в аккорде, и диссонанс между ними был невыносим, и единственным выходом было – отдать данные другим и позволить им решить.

Он нажал «Отправить».

Зелёная полоска побежала по экрану. Загрузка в буфер – четырнадцать секунд. Наведение антенны – восемь секунд. Передача – подтверждение от ретранслятора через двести сорок миллисекунд.

Всё. Файл ушёл. Через шесть часов он будет на Земле.

Танака откинулся в кресле.

Обсерватория дышала: гул, щелчки, вибрация. За иллюминатором – тот же мёртвый мир, то же мёртвое Солнце. На мониторе – зелёные кривые, ползущие слева направо. Шум. Тот же шум, что и вчера, и год назад, и восемь лет назад. Но теперь он знал, что внутри шума – двадцать три импульса, повторяющихся с точностью до тридцати миллисекунд, четырнадцать часов сорок семь минут, каждый цикл, каждый день, каждый год, четыре миллиарда лет.

Сигнал, который не был сигналом. Запрос. Протянутый синапс. Ожидание.

Мы – соседняя клетка.

Он посмотрел на часы: 03:47 по бортовому времени. Он не ел шестнадцать часов. Не спал – тридцать один. Тело напоминало о себе тупой болью в пояснице и сухостью в глазах, но боль была далёкой, фоновой, как шум вентиляции.

В верхнем правом углу монитора по-прежнему мигал значок. Мэй Танака, Киото, Земля.

Танака смотрел на значок. Потом – на данные. Потом – снова на значок.

Он открыл сообщение.

Текст был коротким. Без приветствия, без «дорогой папа», без подробностей о жизни. Четыре предложения.

«Папа, мне всё равно. Я перестала ждать. Я не злюсь. Просто – перестала.»

Танака прочитал сообщение дважды. Потом закрыл его. Медленно, как закрывают дверь в комнату, в которую вернёшься позже, но не сейчас.

Он повернулся к монитору с данными.

Зелёные кривые ползли слева направо. Шум – и в шуме, невидимый для всех, кроме одного человека на самом краю Солнечной системы, – ритм. Терпеливый. Древний. Ждущий.

Танака положил руки на клавиатуру и начал работать.

Глава 2. Раскол

Орбитальная станция «Бастион», точка Лагранжа L2 Земля-Луна. День 14.

Зал стратегического планирования Лиги Автономии был спроектирован так, чтобы внушать уверенность. Двенадцать метров в диаметре, купольный потолок, стены из матового титана, в центре – голографический проектор, способный развернуть карту Солнечной системы в масштабе, при котором Юпитер был размером с кулак. Кресла расставлены амфитеатром – три ряда, тридцать шесть мест, каждое с личной консолью и защищённым каналом связи. Освещение – холодное, белое, равномерное, без теней. Зал говорил: здесь принимаются решения. Здесь сидят люди, которые знают, что делают.

Астрид Соренсен сидела в третьем ряду, крайнее левое кресло, и думала, что зал врёт.

Перед ней, в первом ряду, генерал-контр-адмирал Чэнь Хайбо излагал оперативную обстановку. Голос ровный, модулированный – голос, натренированный на брифингах. Голографическая карта перед ним медленно вращалась: Солнце в центре, орбиты планет – тонкие голубые линии, Пояс астероидов – рассеянное облако серых точек. На краю карты, за Плутоном, за поясом Койпера, в том месте, где голографическое поле сходило на нет, мерцала красная точка. Один пиксель. Без подписи.

– …подтверждено тремя независимыми группами, – говорил Чэнь. – Обсерватория «Харон», LIGO-VI в Ханфорде и Areometer-3 на Деймосе. Периодический гравиволновой сигнал, источник на расстоянии примерно пятисот астрономических единиц. Данные опубликованы двенадцать дней назад. Авторство – доктор Рей Танака, Коалиция Контакта.

Соренсен отметила формулировку. «Коалиция Контакта» – не «Объединённый институт астрофизики», не «Плутонианская обсерватория». Чэнь сразу маркировал источник как политический. Танака – их человек. Мы – другие.

– Внутренняя структура сигнала соответствует… – Чэнь сверился с планшетом, – …морфологии нейронного синапса. По крайней мере, так утверждает Танака, и трое рецензентов из четырёх с ним согласились. Четвёртый – профессор Кавамура из Токийского технологического – считает интерпретацию «правдоподобной, но преждевременной».

– Кавамура – осторожный человек, – сказал кто-то из второго ряда. Контр-адмирал Дессэ, французский флот. – Он назовёт восход солнца «предварительно подтверждённым».

Негромкий смех. Соренсен не смеялась.

Чэнь продолжал. Политическая обстановка. Реакция Коалиции: экстренная сессия научного совета, формирование рабочей группы, разговоры об исследовательской экспедиции. Реакция общественности: от эйфории до паники, стандартный спектр. Реакция рынков: акции аэрокосмических компаний вверх на одиннадцать процентов, фьючерсы на гелий-3 – вверх на семь.

– Реакция «Прометея»? – спросила Соренсен.

Чэнь повернулся к ней. Двадцать пар глаз тоже повернулись. Соренсен сидела неподвижно, руки на подлокотниках, спина ровная. Она не меняла позы с начала брифинга – сорок минут назад.

– Консорциум «Прометей» официального заявления не делал, – сказал Чэнь. – Неофициально – наши источники на Церере сообщают об ускоренной подготовке исследовательского модуля класса «Гермес». Лёгкий корабль, инженерная конфигурация. Вчера зафиксирована закупка термоядерного топлива на тридцать процентов выше квартальной нормы.

– На тридцать процентов, – повторила Соренсен. Не вопрос. Констатация.

– Да.

Она кивнула. Тридцать процентов сверх нормы – это не запас. Это экспедиция. «Прометей» не ждал политических решений. «Прометей» не устраивал совещаний в залах с голографическими картами. «Прометей» считал деньги, считал массу, считал дельта-V – и действовал.

– Продолжайте, – сказала она.

Чэнь перешёл к рекомендациям штаба. Голографическая карта сменилась на слайд с таблицей – варианты реагирования, ранжированные по «уровню вовлечённости»: от мониторинга до «превентивного силового вмешательства». Соренсен прочитала все семь строк за двенадцать секунд. Нижняя строка – «Вариант 7: Полная нейтрализация объекта» – была выделена зелёным. Рекомендован.

– Генерал, – сказала Соренсен.

Чэнь остановился.

– Коммодор?

– Вы рекомендуете уничтожение объекта до того, как мы его изучили. На основании чего?

Тишина в зале была не полной – гудела система кондиционирования, двести тонн воздуха в час, прокачиваемые через станцию, – но человеческие звуки прекратились. Ни скрипа кресел, ни шелеста тканей. Двадцать офицеров Лиги смотрели на Соренсен, и большинство из них знали, что сейчас будет.

Чэнь улыбнулся – профессиональной улыбкой, которой генералы встречают неудобные вопросы от подчинённых, чьи послужные списки слишком длинны, чтобы их проигнорировать.

– На основании оценки угрозы, коммодор. Объект неизвестного происхождения, предположительно искусственный, расположен в пределах Солнечной системы. Его функция не определена. Его намерения не определены. Доктрина Лиги предусматривает…

– Я знаю, что предусматривает доктрина, – сказала Соренсен. Голос не повысила. – Я спрашиваю о данных. Какие данные указывают на то, что объект представляет угрозу?

– Коммодор, отсутствие данных об угрозе – не доказательство безопасности.

– Согласна. Но и не основание для «полной нейтрализации». На сегодняшний день у нас есть гравиволновой сигнал, который повторяется с периодом четырнадцать часов. Мы не знаем, что это. Мы не знаем, кто это. Мы не знаем, что произойдёт, если его уничтожить. Рекомендация «Вариант 7» предполагает, что уничтожение безопаснее, чем исследование. Я хочу увидеть обоснование этого предположения.

Чэнь перевёл взгляд на адмирала Мясникова – председателя совещания, командующего флотом Лиги. Мясников – крупный, лысый, с руками, которые казались слишком большими для консоли перед ним, – постучал пальцем по подлокотнику. Один раз. Два.

– Коммодор Соренсен. Ваши сомнения отмечены. Переходим к деталям варианта семь.

Совещание длилось ещё два часа. Соренсен слушала, делала пометки на личной консоли и не задавала больше вопросов. Не потому что согласилась – потому что поняла: решение принято до совещания. Зал стратегического планирования с его голографической картой и тридцатью шестью креслами был не местом принятия решений. Он был местом их оформления. Кто-то – Мясников, или люди над Мясниковым, или расчётная модель, которую они использовали, – уже решил, что объект в облаке Оорта должен быть уничтожен. Совещание было ритуалом. Как её вопрос – был ритуалом. Все знали свои роли.

Она вышла из зала последней, пропустив двадцать офицеров вперёд, и пошла по коридору к лифтовой шахте. «Бастион» вращался – два оборота в минуту, – создавая на внешнем ободе 0.4g: достаточно, чтобы кофе оставался в чашке, недостаточно, чтобы ходить нормально. Походка на «Бастионе» была специфической – чуть шире расставленные ноги, короткий шаг, осторожные повороты. Кориолисова сила поворачивала тело при каждом шаге, и новички первые дни ходили, держась за стены. Соренсен служила на «Бастионе» четвёртый год и давно перестала замечать.

Коридор был пуст. Серый металл стен, полоска светодиодов вдоль потолка, лёгкий запах дезинфекции. Станция содержалась в безупречной чистоте – военная привычка, доведённая до абсурда: каждый вечер автоматические уборщики проходили по всем помещениям, и каждое утро коридоры пахли антисептиком и ничем больше.

Соренсен дошла до своей каюты – четырнадцать квадратных метров, койка, стол, терминал, личный шкафчик, – и закрыла за собой дверь. Села. Не за стол – на койку. Положила руки на колени и сидела так тридцать секунд, глядя на противоположную стену, где висела единственная фотография: девочка лет четырёх-пяти, светловолосая, в жёлтом дождевике, на берегу Осло-фьорда. Эрика. Снимок четырёхлетней давности. Сейчас ей девять.

Потом Соренсен подвинулась к терминалу и открыла файл Танаки.

Она читала три часа.

Не так, как генералы на совещании, – те прочитали резюме и рекомендацию штабного аналитика. Соренсен читала исходные данные. Она не была астрофизиком, но у неё было техническое образование – Королевская военно-морская академия в Бергене, специализация: орбитальная механика и системы вооружений, – и она умела читать графики, понимать статистику и отличать интерпретацию от факта.

Факты были просты. Периодический сигнал. Стабильный период. Источник – облако Оорта. Внутренняя структура – двадцать три импульса, образующие паттерн. Вероятность случайного возникновения – пренебрежимо мала.

Интерпретация Танаки – «синаптический запрос» – была именно интерпретацией, и Соренсен отнеслась к ней как к гипотезе. Нейронная морфология паттерна могла быть парейдолией. Могла быть совпадением. Могла быть следствием неизвестного физического процесса, который случайно воспроизводил структуру, похожую на биологическую.

Но мог – и не быть.

Соренсен закрыла файл Танаки и открыла другой – не из публичного доступа. Аналитическая записка разведывательного управления Лиги, гриф «Для служебного пользования». Тема: «Гравиволновые аномалии галактического масштаба: сводный реестр и корреляционный анализ».

Записка была составлена не вчера. Она лежала в базе данных Лиги четыре года. Четыре года назад аналитик третьего ранга по имени Прия Чакраварти обработала открытые данные гравиволновых обсерваторий за последние двадцать лет и составила каталог «аномальных периодических источников» – сигналов, которые не вписывались в стандартные модели.

Двадцать три источника.

Соренсен прочитала это число и остановилась. Двадцать три – то же число, что импульсов в паттерне Танаки. Совпадение? Возможно. Но – двадцать три источника, разбросанные по галактике, каждый со стабильным периодическим сигналом, каждый с характеристиками, не объяснимыми стандартными моделями. Чакраварти тогда написала осторожное заключение: «Требуется дополнительное исследование. Природа источников не установлена.» Записку положили в архив. Никто не провёл дополнительного исследования. Четыре года.

Теперь Соренсен читала приложение к записке – таблицу с координатами двадцати трёх источников, их периодами, амплитудами и ещё одной колонкой, которую Чакраварти озаглавила «Вторичная эмиссия».

Вторичная эмиссия – это всё, что источник излучал помимо гравитационных волн: радиоволны, инфракрасное, рентгеновское, гамма. Признаки активности. Признаки жизни, если угодно, – потому что любая технологическая цивилизация оставляет электромагнитный след: тепло двигателей, радиопередачи, отражённый свет конструкций. Даже если цивилизация не передаёт намеренно – она фонит.

Соренсен смотрела на колонку «Вторичная эмиссия» и медленно, позвонок за позвонком, выпрямляла спину.

Из двадцати трёх источников пятнадцать находились в системах, где земные телескопы фиксировали вторичную эмиссию ещё сто-двести лет назад – слабые сигналы, на грани чувствительности, интерпретированные тогда как природные аномалии. Избыточное инфракрасное излучение. Нехарактерные радиовсплески. Странные спектральные линии в свете звёзд. Ничего определённого. Но – нечто.

И все пятнадцать – прекратили вторичную эмиссию.

Не постепенно. Не угасая. Обрывом. В каждой из пятнадцати систем наступал момент – точная дата определялась по архивным данным – после которого вторичная эмиссия прекращалась. Словно кто-то выключил свет. Чакраварти отметила этот факт, но не имела данных для объяснения.

Теперь, с данными Танаки, объяснение предлагало себя само.

Соренсен наложила хронологию. Каждая из пятнадцати систем переставала «фонить» через определённое время после того, как гравиволновой паттерн – «запрос», как называл его Танака, – этой системы менял характеристики. Менял – как? Чакраварти не описала детально, но отметила: «Морфологическая перестройка гравиволнового профиля, интерпретируемая как переход из фазы "ожидания" в фазу "активного обмена".»

Переход. Ответ на запрос. Активация.

А потом – тишина. Никакой вторичной эмиссии. Ни радио. Ни тепла. Ни света. Система – жива (звезда горит, планеты вращаются), но всё, что указывало на технологическую активность, – исчезло.

Пятнадцать из пятнадцати. Сто процентов.

Соренсен закрыла файл.

Она сидела неподвижно и слушала своё дыхание. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Гул кондиционирования – ровный, безразличный. Фотография Эрики на стене – жёлтый дождевик, камни фьорда, небо, которое здесь не увидишь.

Пятнадцать систем. Каждая ответила на «запрос». Каждая замолчала.

Это могло означать что угодно. Трансценденцию – переход на уровень, где электромагнитная связь не нужна. Миграцию – уход из физического пространства. Или – уничтожение. Аннигиляцию. Ловушку, в которую попадались цивилизации одна за другой, привлечённые запросом, который выглядел как рукопожатие, а оказался – капканом.

Данных для различения не было.

Соренсен встала, подошла к умывальнику, открыла воду – рециркулированную, с лёгким минеральным привкусом, – и умыла лицо. Вода была холодной. Она наклонилась над раковиной, и капли стекали с подбородка, и она смотрела на своё отражение в зеркале – блёклое, размытое, лицо сорокадвухлетней женщины с короткими светлыми волосами и серыми глазами, в которых не было ничего, что выдавало бы то, что она сейчас чувствовала.

Она выпрямилась. Вытерла лицо. Вернулась к терминалу.

Открыла формуляр запроса на изменение оперативного назначения.

Адмирал Мясников принял её через сорок минут. Не в зале стратегического планирования – в своём кабинете, который был вдвое меньше каюты Соренсен и в три раза более захламлён. Мясников не верил в минимализм. На его столе лежали распечатки, настоящие бумажные распечатки – архаизм, который он культивировал, утверждая, что бумага «не сбоит» – и три пустые кружки стояли неровным рядом рядом с терминалом.

– Коммодор, – сказал Мясников, не поднимая глаз от экрана. – Я прочитал ваш запрос. Вы хотите командовать экспедицией.

– Да.

– Почему вы, а не Хольц?

Капитан первого ранга Хольц был очевидным кандидатом – старше Соренсен по званию, командир ударной группы «Север», опытный офицер. Соренсен это знала.

– Хольц – боевой командир. Его рефлекс – уничтожить угрозу. Для этой миссии нужен человек, способный работать в ситуации неопределённости. Принимать решения при недостатке данных. Не стрелять, когда каждый инстинкт говорит «стреляй».

Мясников поднял глаза. Крупное лицо, тяжёлые веки, взгляд, который ничего не выдавал.

– Вы только что описали человека, который может и не выстрелить, когда нужно.

– Нет. Я описала человека, который выстрелит, когда это обосновано. Не раньше.

Пауза. Мясников побарабанил пальцами по столу – привычка, которую он, по слухам, перенял у своего предшественника.

– «Хьюбрис», – сказал он. – Крейсер проекта «Стэлворт». Двигатели D-He³, удельный импульс пятьдесят одна тысяча секунд, дельта-V бюджет – сорок два километра в секунду при полной загрузке. Вооружение: четыре рейлганных установки, два модуля бомб Касаба, свободно-электронный лазер. Экипаж – сорок семь, плюс эскадра перехватчиков.

– Я знакома с проектом.

– Экипаж подберёте сами. Но навигатора я назначу. Лейтенант-коммандер Мурти. Он лучший баллистик во флоте. И он – мои глаза на борту.

Соренсен не моргнула.

– Принято.

– Ещё одно. – Мясников встал. Он был на голову выше Соренсен и вдвое шире в плечах, и в 0.4g его движения имели медлительную грацию большого человека, привыкшего к тому, что пространство уступает. – Коммодор, я читал данные Танаки. И я читал записку Чакраварти. Четыре года назад.

Соренсен выждала.

– Двадцать три системы, – сказал Мясников. – Пятнадцать с подтверждённой вторичной эмиссией. Все пятнадцать замолчали. Я не знаю, что это значит. Вы не знаете. Танака не знает. Но я знаю одно: мы не добавим двадцать четвёртую точку на этот график.

– Понимаю.

– Убедитесь в этом.

Она вышла.

Процедура комплектования экипажа заняла четыре дня. Четыре дня – это немного для формирования команды корабля с миссией, которая могла определить будущее вида, но Мясников дал ей ровно столько: «Прометей» не ждал, и каждый день задержки был днём их преимущества. Соренсен провела эти четыре дня в кадровом отделе «Бастиона» – узкой комнате с шестью терминалами и одним живым офицером, капитан-лейтенантом, который подавал ей личные дела и уносил отклонённые.

Критерии отбора она сформулировала в первый час. Двадцать минут на первичный фильтр, двадцать – на ранжирование, двадцать – на запись.

Первый критерий: психологическая устойчивость при длительной автономии. Миссия – восемь месяцев перелёта, месяцы работы на расстоянии 500 а.е. от Земли, задержка связи – 70 часов. Кто бы ни сидел на борту «Хьюбриса», они будут принимать решения без командования. Без поддержки. Без возможности спросить совета и получить ответ раньше чем через шесть дней. Ей нужны были люди, способные функционировать в этом вакууме – не герои, не фанатики, а профессионалы, привыкшие к тому, что помощь не придёт.

Второй критерий: боевой опыт в вакууме. Не симуляторы – реальные операции. Соренсен помнила Цереру: мятеж шахтёрских колоний, 2139 год, семь недель осады. Её первая самостоятельная операция. Она потеряла одиннадцать человек, восемь из них – потому что экипаж десантного шлюпа не имел опыта работы в невесомости и запаниковал при первом обстреле рейлганами. С тех пор она отбирала людей по послужному списку, а не по результатам тестов.

Третий критерий: отсутствие семьи на Земле.

Она остановилась, набирая этот пункт. Посмотрела на экран. Посмотрела на стену, где должна была висеть фотография, но не висела – она была в каюте. Потом стёрла пункт. Вместо него написала: «Понимание рисков и добровольное согласие».

Это было лицемерие, и она это знала. Но записывать третий критерий в официальный документ она не стала.

Мурти появился на третий день.

Она вызвала его в свой временный кабинет – конференц-зал С, который кадровый отдел выделил ей на время комплектования. Мурти вошёл точно в назначенное время – 09:00 бортовых, – и Соренсен получила первое впечатление: невысокий мужчина тридцати четырёх лет, худой, с тёмной кожей и аккуратными чёрными волосами, подстриженными по уставу. Двигался экономно – ни одного лишнего жеста. Остановился в полутора метрах от стола, вытянулся, не козырял – на станции не козыряли, руки нужны для других вещей.

– Лейтенант-коммандер Мурти. Назначен навигатором на крейсер «Хьюбрис». Жду ваших распоряжений, коммодор.

Голос – мягкий, ровный, с лёгким тамильским акцентом, который не столько мешал, сколько добавлял каждому слову дополнительный вес, как будто согласные были чуть тяжелее, чем обычно.

– Садитесь, Мурти.

Он сел. Без суеты, без поправления стула – сел туда, где стоял стул, и оказался в нём.

– Адмирал Мясников сказал, что вы лучший баллистик во флоте.

– Третий, – поправил Мурти. – По результатам последней аттестации. Лучший – капитан Ди Росси с «Авалона». Вторая – лейтенант Чжан из навигационной школы на Луне-2. Но Ди Росси не проходит по медицинским показателям – облучение на Церере в тридцать девятом – а Чжан не имеет опыта дальних рейсов.

Соренсен почти улыбнулась. Почти.

– Вы знакомы с параметрами миссии?

– Облако Оорта, пятьсот астрономических единиц, восемь месяцев перелёта при постоянном ускорении ноль-ноль-пять g с разворотом на середине. Суммарный бюджет дельта-V – сорок два километра в секунду, из которых восемнадцать и три десятых – на разгон, восемнадцать и три десятых – на торможение, пять и четыре десятых – оперативный резерв. Без дозаправки, без поддержки.

– Оперативный резерв – на что?

– На ошибки, коммодор. И на то, что план не переживёт контакта с противником.

– Противником?

Мурти посмотрел на неё – спокойно, прямо, без вызова.

– С обстоятельствами.

Соренсен кивнула.

– Мурти, адмирал сказал мне, что вы его глаза на борту.

Пауза. Мурти не отвёл взгляда.

– Да, коммодор. Он это сказал. Мне тоже.

– И вас это не беспокоит?

– Меня беспокоит, что вы спрашиваете. Значит, вы хотите знать, кому я буду докладывать. Ответ: вам. По цепи командования. Если адмирал хочет знать, что происходит, – он спросит меня напрямую, и задержка связи в семьдесят часов гарантирует, что его вмешательство будет… академическим.

– Вы это просчитали.

– Семьдесят часов туда, семьдесят обратно. Сто сорок часов – почти шесть суток. Любой приказ с Земли, основанный на моём рапорте, устареет на неделю. К этому времени ситуация изменится трижды. Адмирал это понимает. Я это понимаю. Вы это понимаете. Его «глаза» – это формальность. На борту есть один командир. Вы.