Протокол Забвения

– Достаточной для чего?

– Не знаю. Но я знаю, что прошла какой-то порог. Что я – одна из тех, кого они ищут.

Даниэль почувствовал, как его сердце сжимается. Это была правда – он видел это, читал в её глазах так же ясно, как читал данные на своих мониторах.

Его жена прошла порог.

Он – нет.

Он знал это с той же ясностью, с какой она знала своё. Сканирование измерило его и нашло… недостаточным. Не то чтобы низким – его Φ был выше среднего, он годами тренировал метакогницию – но ниже порога. Ниже того, что искали Тихие.

Марина взяла его руку.

– Даниэль…

– Я знаю, – перебил он. – Я тоже знаю свой результат. Ты – урожай. Я – нет.

Слово прозвучало само собой. Урожай. Он не знал, откуда оно пришло – из того же места, что и имя «Тихие», из той части сознания, куда прикоснулось чуждое присутствие.

Марина смотрела на него. В её глазах – тёмных, глубоких, всегда таких уверенных – появилось что-то, чего он видел редко.

Страх.

Не за себя. За него.

– Что бы это ни значило, – сказала она, – мы разберёмся. Вместе.

Даниэль кивнул.

Но где-то глубоко внутри, в том месте, где живут истины, которые мы не хотим признавать, он уже знал: вместе больше не было категорией.

Тихие пришли собирать.

И они выбрали её.

Глава 2: Сканирование

Лиссабон, 70 часов до сбора

Марина помнила момент, когда впервые осознала, что она – другая.

Ей было семь лет. Летний день в Синтре, в доме бабушки – старом, каменном, с толстыми стенами, которые хранили прохладу даже в августовскую жару. Она сидела на подоконнике, глядя на сад, где её братья гоняли мяч, и вдруг – как щелчок выключателя – увидела себя со стороны.

Не метафорически. Буквально.

Маленькая девочка на подоконнике, тёмные волосы заплетены в косу, коленки в ссадинах, глаза – слишком серьёзные для ребёнка. Она видела эту девочку так ясно, словно стояла в углу комнаты и наблюдала. И одновременно – была ею, чувствовала холод камня под ладонями, слышала крики братьев за окном.

Два слоя восприятия. Два уровня реальности. Она внутри – и она снаружи, наблюдающая за собой.

Это длилось три секунды. Может, четыре.

Потом мир вернулся к обычному – одному слою, одной точке зрения. Но Марина запомнила. И с того дня начала замечать, что это происходит снова. И снова. Всё чаще.

Она не рассказывала никому. Дети инстинктивно знают, что некоторые вещи лучше держать при себе.

Сейчас, тридцать лет спустя, Марина сидела в их квартире в Алфаме и обрабатывала то, что произошло вчера. Обрабатывала – как хирург обрабатывает рану: методично, без паники, отсекая лишнее.

Даниэль спал – наконец-то, после бессонной ночи. Он заснул на диване, свернувшись калачиком, как делал всегда, когда был измотан до предела. Его лицо во сне казалось моложе, морщины на лбу разгладились, и Марина видела в нём того аспиранта, в которого влюбилась двадцать лет назад: увлечённого, немного растерянного, бесконечно любопытного.

Она любила его. Это было константой её жизни – такой же незыблемой, как законы термодинамики или анатомия человеческого тела. Но любовь не означала согласие. И сейчас, глядя на его спящее лицо, она знала: им предстоит разговор, который будет болезненным для обоих.

Корабль всё ещё висел за окном. Его геометрия в утреннем свете казалась почти красивой – если отвлечься от масштаба и невозможности.

Марина встала и подошла к окну.

Результаты сканирования – она всё ещё называла это так, потому что нужно было как-то называть – пришли не в виде цифр. Не в виде слов. Это было знание, вложенное напрямую в сознание, минуя органы чувств и языковые центры.

Но Марина была учёным – пусть и практикующим хирургом, а не теоретиком. Она умела переводить ощущения в данные.

Φ = 4.9.

Она знала эту цифру так же точно, как знала свой рост или группу крови. Четыре целых девять десятых – показатель интегрированной информации её сознания. Годы работы рядом с Даниэлем научили её понимать, что это значит.

Средний человек: 3.2. Опытные медитаторы: до 4.0. Порог, который искал Даниэль в своих исследованиях: около 4.7.

Она была выше порога.

Вторая цифра: метакогниция = 0.84.

Способность сознания осознавать акт осознания. То, что она испытывала с семи лет – взгляд на себя со стороны, наблюдение за собственными мыслями. Оказывается, это можно было измерить. И её показатель был в верхних пяти процентах человеческой популяции.

Марина усмехнулась – коротко, без веселья.

Всю жизнь она считала это особенностью, может быть, даже странностью. Оказалось – критерием отбора.

Флэшбек пришёл без предупреждения, как это бывает, когда мозг перегружен и защитные механизмы слабеют.

Ей четырнадцать. Больница в Лиссабоне – не та, где она будет работать через двадцать лет, другая, детская. Она лежит на каталке, потолок плывёт над ней, лампы оставляют цветные следы на сетчатке.

Аппендицит. Экстренная операция. Боль – такая, что хочется выть, но она не воет, только сжимает зубы и смотрит на потолок.

И тогда – снова это. Щелчок. Раздвоение.

Она видит себя на каталке: бледную, с капельницей в руке, с ужасом в глазах. И одновременно – наблюдает со стороны, откуда-то сверху, из угла операционной. Видит хирурга, который моет руки. Видит анестезиолога, проверяющего оборудование. Видит медсестру, которая держит её за руку и говорит что-то успокаивающее.

Боль не исчезает. Но становится – отдельной. Как будто это не совсем её боль. Как будто она смотрит фильм о девочке, которой больно, и сочувствует этой девочке, но сама – вне.

Наркоз накрыл её через минуту. Но эту минуту она запомнила на всю жизнь.

Позже, уже взрослой, она прочитает о диссоциации – защитном механизме психики, отключающем человека от невыносимого опыта. Но то, что испытывала она, было другим. Не отключением – расширением. Не бегством от боли – наблюдением за ней с более высокой точки.

Это сделало её хирургом.

Способность смотреть на страдание – чужое и своё – с отстранённой ясностью была бесценна в операционной. Когда под твоим скальпелем живой человек, когда одно неверное движение означает смерть или инвалидность, когда счёт идёт на секунды – нужно уметь выйти из эмоций. Наблюдать. Действовать.

Она не знала, что это называется метакогницией. Не знала, что это можно измерить. Но всю жизнь использовала это как инструмент.

И вот – кто-то измерил. И нашёл её достойной.

Даниэль проснулся около девяти.

Марина слышала, как он шевелится на диване, как кряхтит, разминая затёкшие мышцы. Потом – его шаги, шум воды из ванной, звяканье кофеварки на кухне.

Она не двигалась. Продолжала стоять у окна, глядя на корабль.

– Ты завтракала? – его голос из кухни.

– Нет.

– Яичница?

– Хорошо.

Обыденность. Бытовые ритуалы. Якоря, удерживающие их на плаву, когда мир вокруг сошёл с ума.

Через десять минут Даниэль принёс две тарелки. Сел рядом с ней на подоконник – широкий, как скамья, одно из преимуществ старых домов.

Они ели молча. Яичница была пережарена – Даниэль всегда её пережаривал, – но Марина не стала комментировать. Не сегодня.

– Интернет работает, – сказал он наконец. – Частично. Я проверил новости.

– И?

– Хаос. Правительства выступают с заявлениями, но никто ничего не понимает. ООН созвала экстренное заседание. Папа Римский призвал к молитве. Илон Маск написал в твиттере, что это «интересно».

Марина фыркнула.

– Ещё что-нибудь полезное?

– Учёные из SETI дают интервью направо и налево, но говорят очевидное: это не наша технология, мы не понимаем физику, мы не знаем их намерений. – Он помолчал. – Есть сообщения о массовых самоубийствах. В первые часы. Люди выбрасывались из окон, прыгали с мостов. Точных цифр нет, но…

Он не договорил.

Марина кивнула. Она понимала. Для некоторых людей крушение привычной картины мира было невыносимым. Легче умереть, чем принять, что всё, во что ты верил – о человечестве, о его месте во вселенной, о смысле существования – оказалось ложью.

Она не была из таких людей.

– Что ты чувствуешь? – спросила она.

Даниэль посмотрел на неё. В его глазах – усталость, страх, и что-то ещё. Решимость, может быть.

– Я чувствую, что нужно что-то делать. Что нельзя просто сидеть и ждать.

– Ждать чего?

– Не знаю. Но они пришли не просто посмотреть. Они нас сканировали. Измеряли. А когда что-то измеряют – это обычно подготовка к действию.

Марина отставила пустую тарелку.

– Ты думаешь о работе.

– Я думаю о том, что знаю. – Он встал, начал ходить по комнате – привычка, которую она наблюдала двадцать лет. Так он думал: в движении, сжигая нервную энергию шагами. – Они измерили наше сознание. Это очевидно. То, что мы чувствовали во время сканирования – это был тест. Оценка Φ и метакогниции. Именно то, что я изучаю.

– Логично.

– И результаты… – Он остановился, посмотрел на неё. – Ты сказала, что почувствовала себя «достаточной». А я – нет. Я чувствовал… – он поискал слово, – пустоту. Как будто меня взвесили и нашли лёгким.

– Недостаточно лёгким, – поправила Марина. – Ты не прошёл порог.

– Да.

Молчание. За окном – корабль, неподвижный и безразличный к их маленькой драме.

– Что это значит, по-твоему? – спросила Марина.

– Я не знаю. Но я собираюсь выяснить.

Следующие несколько часов Даниэль провёл за ноутбуком.

Марина наблюдала за ним – как он щёлкает по клавишам, открывает десятки вкладок, читает, делает заметки, снова читает. Она знала этот режим: охота за данными, попытка выстроить систему из хаоса. Так он всегда работал, когда сталкивался с чем-то непонятным.

Она не мешала ему. Вместо этого – думала.

О том, что произошло. О том, что это означало. О том, что она чувствовала.

Страх? Да, где-то на периферии сознания. Тихий, контролируемый, как фоновый шум. Но не доминирующий.

Что доминировало – и это было странно, почти стыдно признать – это любопытство.

Что там?

Вопрос крутился в голове, возвращаясь снова и снова. Тихие пришли собирать. Собирать тех, кто прошёл порог. Тех, чьё сознание было – что? Достаточно сложным? Достаточно интегрированным? Достаточно интересным?

Собирать – куда? Зачем? Что происходит с собранными?

Она не знала ответов. Но хотела знать. Хотела так сильно, что это желание почти заглушало страх.

Двадцать лет в хирургии научили её многому. Каждая операция – прыжок в неизвестность. Каждый пациент – уравнение с десятком переменных. Она привыкла работать без гарантий, принимать решения в условиях неопределённости, действовать, когда правильного ответа не существует.

Это было похоже.

Только масштаб – другой.

К полудню Даниэль оторвался от экрана.

– Я нашёл кое-что, – сказал он. Его голос был странным – напряжённым, как струна перед тем, как лопнуть.

Марина подошла, встала за его спиной, глядя на монитор.

Форум. Один из тех анонимных ресурсов, где люди обсуждали всё подряд – от теорий заговора до рецептов выпечки. Тема была создана вчера, уже после появления корабля.

Заголовок: «Кто ещё чувствует себя ВЫБРАННЫМ?»

Сотни сообщений. Тысячи.

«Во время той заморозки я почувствовал, что меня… приняли? Не знаю, как объяснить. Как будто сдал экзамен, о котором не знал».

«То же самое! Я всю жизнь ощущала себя странной, не такой как все. А теперь – как будто кто-то сказал: ты достаточно хороша».

«А я – наоборот. Чувствую себя отбракованным. Как дефектный товар на конвейере».

«Мой муж – в первой категории. Я – во второй. Что это значит для нас?»

Марина читала, и с каждым сообщением картина становилась яснее.

Человечество разделилось. Не по географии, не по расе, не по богатству – по какому-то внутреннему критерию, который большинство даже не могло назвать. Одни чувствовали себя «принятыми», «достойными», «выбранными». Другие – «отвергнутыми», «недостаточными», «пустыми».

И, судя по комментариям, первых было меньше. Значительно меньше.

– Вот здесь, – Даниэль указал на сообщение ниже.

«Работаю в лаборатории нейронаук в MIT. Мы провели экспресс-опрос среди сотрудников и студентов. Корреляция с показателями Φ, которые мы измеряли ранее, – почти идеальная. Те, у кого Φ выше 4.7, чувствуют себя "выбранными". Ниже 4.7 – "отвергнутыми". Погрешность – менее 5%».

Марина выпрямилась.

– Они отбирают по уровню сознания.

– Да. – Даниэль повернулся к ней. – И ты – в верхней категории. А я – нет.

Его голос был ровным, но она слышала то, что он скрывал. Боль. Страх. И – хуже всего – стыд. Как будто его результат был личным провалом, а не просто… данностью.

– Даниэль…

– Нет, подожди. – Он встал, снова начал ходить. – Давай подумаем логически. Они отбирают людей с высоким Φ и метакогницией. Зачем? Единственный вариант, который имеет смысл – им нужны наши сознания. Не тела, не ресурсы, не планета. Сознания.

– Для чего?

– Не знаю. Но если они собирают сознания – значит, есть процесс сбора. Момент, когда они… – он замялся, – извлекают то, что им нужно.

– И ты хочешь этому помешать.

Это не было вопросом. Марина знала его двадцать лет. Знала, как работает его голова.

– Да, – сказал он. – Я хочу найти способ защитить тебя.

Она ожидала этого. И всё равно – слова ударили больнее, чем она предполагала.

– Защитить меня, – повторила она медленно.

– Да. Если сбор связан с измерением Φ – значит, теоретически можно снизить показатель. Подавить активность определённых зон мозга. Сделать тебя… невидимой для них.

– Сделать меня другим человеком.

Даниэль остановился.

– Что?

– Моё Φ – это не случайность. Это то, что делает меня мной. Моя способность к рефлексии, к осознанию, к глубокому мышлению. Если ты подавишь это – что останется?

– Ты останешься! Живая, здоровая, рядом со мной…

– Это буду не я.

Тишина. Тяжёлая, давящая.

Марина подошла к нему, взяла за руки. Его ладони были холодными и влажными.

– Послушай меня. Я понимаю, что ты чувствуешь. Ты хочешь защитить меня – это естественно. Но ты не можешь защитить меня от того, чем я являюсь.

– Я могу попытаться…

– Нет. – Она сжала его руки сильнее. – Даниэль, я не хочу быть защищённой. Не так.

Он смотрел на неё – и она видела, как в его глазах борются два импульса. Любовь, которая хотела удержать. И уважение, которое требовало отпустить.

– Тогда что? – спросил он. – Просто ждать, пока они придут и заберут тебя?

– Я не знаю. Но я знаю, что не хочу убегать от ответа, прежде чем узнаю вопрос.

Флэшбек. Снова без предупреждения.

Ей двадцать два. Первый год резидентуры. Первая смерть на её руках.

Пожилая женщина, семьдесят восемь лет, инсульт. Операция шла хорошо – насколько могла идти хорошо операция на мозге у пациента такого возраста. А потом – кровоизлияние. Массивное, неконтролируемое. Её руки – ещё неопытные, дрожащие – не успели. Ничьи руки не успели бы.

После операции она вышла в пустой коридор и села на пол. Не плакала – не умела плакать от горя, это пришло позже, с годами. Просто сидела и смотрела в стену.

И тогда – снова то ощущение. Раздвоение. Она видела себя со стороны: молодую женщину в хирургическом костюме, с пятнами крови на рукавах, с пустыми глазами. И одновременно – была ею, чувствовала тяжесть в груди, горечь во рту.

Это часть профессии, сказала она себе, наблюдая за собой извне. Люди умирают. Ты будешь терять пациентов. Вопрос не в том, как избежать этого – а в том, как жить с этим.

Она встала. Вернулась к работе. Следующий пациент ждал.

Эта способность – видеть себя со стороны в моменты кризиса – спасала её снова и снова. Когда муж коллеги угрожал ей в коридоре больницы. Когда диагноз матери оказался неоперабельным. Когда она держала в руках мозг ребёнка и знала, что одно неверное движение – и этот ребёнок никогда не заговорит.

Она не сходила с ума. Не выгорала. Не теряла человечность.

Она наблюдала. И действовала.

– Ты хочешь знать, – сказал Даниэль.

Это не было вопросом. Он тоже знал её двадцать лет.

– Да.

– Даже если это опасно. Даже если это означает…

– Даже если.

Он отвернулся, посмотрел в окно. Корабль висел там же – неподвижный, безразличный к их спору.

– Я не могу, – сказал он тихо. – Не могу просто отпустить тебя. Не могу принять, что ты можешь исчезнуть, и я не сделаю ничего, чтобы этому помешать.

– Я не прошу тебя отпустить. Я прошу тебя понять.

– Понять что?

Марина помолчала, собираясь с мыслями. Это было важно – найти правильные слова. Слова, которые он услышит.

– Всю жизнь, – начала она, – я чувствовала, что со мной что-то не так. Не плохое – просто другое. Я видела мир иначе, чем другие люди. Думала иначе. Чувствовала иначе. Это делало меня хорошим хирургом. Это делало меня… мной.

Она подошла к нему, встала рядом.

– И вот – впервые – кто-то подтвердил, что я не выдумывала. Что это реально. Что есть параметр, который можно измерить, и мой показатель – высокий. Не средний, не обычный – высокий.

– Марина…

– Подожди. Дай мне закончить. – Она взяла его за руку. – Я не знаю, что Тихие хотят от нас. Может быть, это ужасно. Может быть, сбор – это смерть в каком-то смысле. Но может быть – нет. Может быть, это что-то, чего мы даже не можем себе представить.

– И ты готова рискнуть, чтобы узнать?

– Я всю жизнь рисковала, чтобы узнать. Каждая операция – риск. Каждый разрез – шаг в неизвестность. Разница только в масштабе.

Даниэль молчал. Его рука в её руке была неподвижной, напряжённой.

– Я не прошу тебя принять это сейчас, – сказала Марина мягче. – Я знаю, что тебе нужно время. Но пожалуйста – не пытайся спасти меня от меня самой.

День клонился к вечеру.

Они обедали – или пытались обедать – остатками еды из холодильника. Магазины, по слухам, работали, но очереди были километровыми, и никто не хотел выходить надолго. Корабль всё ещё висел в небе, и каждый взгляд на него напоминал: мир изменился.

Даниэль снова сидел за ноутбуком. Читал, искал, анализировал. Марина не спрашивала, что именно – знала, что он всё равно расскажет, когда будет готов.

Она думала о другом.

О том, что чувствовала во время сканирования.

Три секунды. Застывший мир. Прикосновение чего-то огромного, непостижимого.

Но не только это.

Был ещё момент – короткий, почти неуловимый – когда она почувствовала… ответ? Не слова, не образы. Скорее – направление. Как будто кто-то указал: вот туда.

Туда – это куда?

Она не знала. Но знала, что хочет узнать.

Вечером пришли первые официальные сообщения.

Не от правительств – те всё ещё повторяли пустые формулы о спокойствии и контроле. Сообщения пришли изнутри – от людей, которые, как Марина, чувствовали себя «выбранными».

Форумы взорвались. Социальные сети – тоже. Люди делились опытом, сравнивали ощущения, пытались понять.

И постепенно – картина прояснялась.

«Я чувствую, что они хотят нас через трое суток. Не знаю, откуда это знание – но оно точное».

«72 часа. У меня то же самое. Как будто таймер в голове».

«Сбор будет через три дня. Это не интерпретация – это факт. Я знаю это так же, как знаю своё имя».

Марина читала и чувствовала, как пазл складывается.

72 часа. Трое суток. Обратный отсчёт.

Она посмотрела на часы. Прошло около тридцати часов с момента сканирования. Значит – ещё примерно сорок два часа. Меньше двух суток.

– Даниэль.

Он поднял голову.

– Я знаю, – сказал он. – Я тоже это читал.

– Семьдесят два часа.

– Да.

Он встал, подошёл к ней. Его лицо было серым от усталости, глаза – красными. Но в них горело что-то, чего она не видела раньше.

– У меня есть идея, – сказал он. – Возможно – способ защиты.

– Даниэль…

– Нет, послушай. – Он взял её за плечи. – Я не прошу тебя соглашаться сейчас. Но позволь мне хотя бы попробовать. Позволь мне сделать что-то – вместо того чтобы просто ждать.

Она смотрела на него – на этого человека, которого любила двадцать лет, который знал её лучше, чем кто-либо, и всё равно не понимал.

Или понимал – но не мог принять.

– Что за идея? – спросила она.

– ТМС. Транскраниальная магнитная стимуляция. Если правильно настроить параметры, можно временно подавить активность зон мозга, отвечающих за метакогницию. Снизить Φ ниже порога. Сделать тебя невидимой для сканирования.

– Временно.

– Да. На время сбора. Потом – можно будет восстановить.

– Ты уверен, что можно восстановить?

Пауза. Слишком долгая.

– Теоретически – да.

– Теоретически.

– Марина, я знаю, что это не идеально. Но это лучше, чем ничего. Лучше, чем просто позволить им забрать тебя.

Она молчала. Смотрела на него. На человека, который был готов сделать что угодно – даже изменить её сознание – чтобы не потерять.

Любовь или контроль? Где граница?

– Я подумаю, – сказала она наконец.

Это была ложь. Она уже знала ответ.

Но ему нужно было время. И ей – тоже.

Ночь. Вторая ночь нового мира.

Даниэль заснул за ноутбуком, голова на скрещенных руках, экран светился статьями о нейромодуляции.

Марина не спала. Стояла у окна, глядя на корабль.

Он казался почти красивым в лунном свете – если можно было назвать красивым объект, нарушающий все законы восприятия. Его грани преломляли свет странными способами, создавая узоры, похожие на северное сияние.

Что там?

Вопрос возвращался снова и снова.

Что они делают с собранными сознаниями? Куда их забирают? Что происходит потом?

Она не знала ответов. Никто не знал. Тихие – ироничное название для тех, кто не сказал ни слова – молчали.

Но молчание не означало пустоту.

Марина вспомнила то короткое ощущение во время сканирования. Направление. Указание. Вот туда.

Может быть, ответы были там.

Может быть, единственный способ узнать – пойти и посмотреть.

Она думала о смерти.

Не в первый раз – хирург не может не думать о смерти, она слишком часто рядом. Но по-другому.

Что такое смерть? Прекращение биологических процессов. Остановка сердца, мозга, дыхания. Тело становится объектом, материей без субъекта.

А что такое сбор?

Она не знала. Но чувствовала – это что-то другое. Не прекращение, а… переход? Трансформация? Слияние?

Слова не подходили. Язык был создан для описания человеческого опыта, а это – выходило за его пределы.

Страшно ли ей?

Да. Где-то глубоко внутри, в том месте, где живут первобытные инстинкты. Страх неизвестного. Страх потери контроля. Страх исчезновения.

Но страх был не главным.

Главным было любопытство.

Что там?

Вопрос, который определял её всю жизнь. Вопрос, который привёл её в медицину, в хирургию, в нейрохирургию – в самую глубину человеческого мозга, туда, где рождается сознание.

И вот – появился шанс задать этот вопрос по-настоящему. Не о чужом сознании – о своём. Не об абстрактной философии – о конкретном опыте.

Что там, по ту сторону?

Она не произнесла этого вслух. Не сейчас, не при Даниэле, который и так разрывался от страха и желания её спасти.

Но слова уже были в ней. Сформированные, готовые, ждущие своего часа.

Я хочу знать.

Утро пришло серое и туманное.

Даниэль проснулся рано – или не спал вовсе, она не была уверена. Он сидел за ноутбуком, глаза лихорадочно бегали по экрану.

– Я нашёл, – сказал он, когда она вышла из ванной. – Протокол ТМС, который может сработать. Нужно оборудование из лаборатории и несколько часов на калибровку, но…

– Даниэль.

Он остановился.

Марина подошла к нему. Положила руки на его плечи. Наклонилась, коснулась губами его лба.

– Спасибо, – сказала она. – За то, что ты делаешь. За то, что пытаешься.

– Но?

– Но я не буду использовать твоё устройство.

Она почувствовала, как напряглись его мышцы под её ладонями.

– Марина…

– Нет. Послушай меня. – Она присела рядом, взяла его руки в свои. – Я понимаю, почему ты это делаешь. Я люблю тебя за это – за то, что ты готов бороться за меня. Но это моя жизнь. Моё сознание. Мой выбор.

– Ты выбираешь смерть?

– Я не знаю, что я выбираю. Никто не знает. Но я знаю, что не хочу прятаться. Не хочу отказываться от части себя, чтобы избежать неизвестности.