Протокол Забвения

Он давно перестал замечать и то, и другое.

К полудню Даниэль обработал данные ещё троих субъектов. Φ = 3.21, 2.98, 3.56. Средние значения, средние люди, средние результаты. Ничего, что приблизило бы их к пониманию того, что делает некоторых – очень немногих – особенными.

Теория интегрированной информации, разработанная Джулио Тонони в начале века, предлагала элегантный ответ на вопрос «что такое сознание». Сознание – это не свойство отдельных нейронов и не магический дух, обитающий в машине тела. Сознание – это характеристика системы в целом, мера того, насколько хорошо эта система «знает» сама себя. Чем больше интегрированной информации содержит система – тем выше её Φ – тем «сознательнее» она является.

Красивая теория. Проблема была в практике.

Измерение Φ требовало невероятной вычислительной мощности. Для простейшей нейронной сети из ста нейронов полный расчёт занял бы больше времени, чем существует Вселенная. Человеческий мозг с его восьмьюдесятью шестью миллиардами нейронов и квадриллионом синаптических связей был принципиально недоступен для прямого анализа.

Даниэль и его команда потратили семь лет на разработку приближённых методов. Комбинация функциональной МРТ, магнитоэнцефалографии и алгоритмов машинного обучения позволяла получить оценку Φ с погрешностью – по их расчётам – около пятнадцати процентов. Достаточно для исследовательских целей. Недостаточно для индивидуальных диагнозов.

Но цифры накапливались. Паттерны проявлялись.

Средний человек – офисный работник, водитель автобуса, школьный учитель – показывал Φ около 3.2. Люди с медитативным опытом, художники, учёные – чуть выше, до 3.8. Буддийские монахи с десятилетиями практики – до 4.0, иногда 4.2.

А потом были исключения.

Пожилая женщина из Алгарве, никогда не медитировавшая, едва окончившая начальную школу. Φ = 4.6. Молодой программист из Порту, атеист и скептик. Φ = 4.8. Девочка-подросток из Коимбры, которую привели родители, обеспокоенные её «странностями». Φ = 5.1.

Что объединяло этих людей? Даниэль не знал. Три года исследований, сотни субъектов, терабайты данных – и никакой закономерности. Ни генетической, ни социальной, ни психологической.

Только метакогниция.

Способность сознания осознавать акт осознания. «Второе внимание», как называл это Кастанеда. Все высокие результаты демонстрировали её в избытке – способность наблюдать за собственными мыслями со стороны, отслеживать процесс мышления в реальном времени, рефлексировать над рефлексией.

Но что из этого было причиной, а что – следствием?

Даниэль потёр глаза. Вопросы множились быстрее ответов, и иногда – всё чаще – он задавался вопросом, не гонится ли за тенью.

Кафетерий на первом этаже предлагал стандартный набор университетской еды: салаты с подозрительной свежестью, сэндвичи в целлофане, супы из пакетов. Даниэль и Марина предпочитали скамейку во внутреннем дворике, куда солнце добиралось только в полуденные часы, но зато здесь можно было есть принесённое из дома.

Сегодня это были остатки вчерашнего ужина: рис с курицей по-африкански, рецепт матери Даниэля, умершей восемь лет назад. Марина утверждала, что его версия получается лучше оригинала. Он знал, что она лжёт из любви.

– Выходные, – сказала Марина, отламывая кусок хлеба. – У нас есть планы?

– Суббота – статья для Nature Neuroscience. Они хотят правки к понедельнику.

– А воскресенье?

Даниэль задумался. Воскресенья обычно проходили в тумане домашних дел: стирка, уборка, продуктовый магазин. Иногда – прогулка вдоль набережной, если погода позволяла.

– Ничего конкретного. Почему?

– Хосе звал на барбекю. Он наконец-то закончил ремонт террасы и хочет похвастаться.

Хосе Феррейра – брат Марины, старше её на четыре года, работавший электриком в порту. Они виделись нечасто: графики не совпадали, интересы – тоже. Хосе смотрел футбол и читал детективы; Даниэль не понимал ни того, ни другого.

– Во сколько?

– К трём. Можем уйти к шести, если тебе станет невыносимо.

– Мне не становится невыносимо.

Марина подняла бровь.

– Прошлый раз ты ушёл в туалет и читал там статью сорок минут.

– Это была важная статья. Хабермас о квантовой когерентности в микротрубочках.

– Это был туалет моего брата.

Даниэль не нашёл контраргумента.

– Ладно, – признал он. – Иногда мне становится немного… некомфортно. Но это не значит, что я не хочу идти.

– Ты не хочешь идти.

– Я хочу хотеть идти. Это считается?

Марина засмеялась – тем низким, грудным смехом, который он полюбил ещё на первом курсе, двадцать лет назад, когда она была студенткой медицинского, а он – аспирантом когнитивных наук. Они встретились на междисциплинарном семинаре, посвящённом, по иронии судьбы, природе сознания. Она задала докладчику вопрос, который тот не смог опровергнуть. Даниэль влюбился где-то между вторым и третьим её предложением.

– Считается, – сказала она. – Я позвоню Хосе, скажу, что мы будем.

Солнце светило ярко, по-осеннему остро. Лиссабон в октябре – один из лучших городов в мире: туристы уже схлынули, жара спала, но дни ещё длинные и тёплые. В воздухе пахло морем и жареными каштанами от лотка у входа в университет.

Даниэль посмотрел на часы. 13:47.

– Мне пора возвращаться, – сказал он. – В два тридцать конференц-звонок с Цюрихом. Они хотят обсудить протокол совместного эксперимента.

– Швейцарцы?

– ETH. У них есть оборудование, которого у нас нет. Сверхпроводящий квантовый интерферометр. Если объединить его с нашими методами…

– Вы сможете измерять Φ точнее?

– Теоретически – да. Практически… – Он пожал плечами. – Посмотрим.

Марина собрала остатки обеда в контейнер.

– Я в операционной до шести. Потом – заеду за продуктами. Тебе что-нибудь нужно?

– Кофе. Закончился.

– Опять?

– Ты знаешь мою норму.

– Твоя норма – это медленное самоубийство сердечно-сосудистой системы.

– Ты – хирург, а не кардиолог.

– Я – твоя жена. Это даёт мне право на экспертное мнение.

Она наклонилась и поцеловала его – быстро, по-деловому, но её губы на мгновение задержались у его виска.

– Увидимся вечером, – сказала она и ушла, её силуэт растворился в тени коридора.

Даниэль остался сидеть ещё минуту, глядя на небо над внутренним двором. Безоблачное, синее, совершенно обычное.

Потом встал и пошёл обратно в лабораторию.

Конференц-звонок с Цюрихом затянулся. Швейцарцы – педантичный народ – хотели обсудить каждую деталь протокола: калибровку оборудования, синхронизацию данных, распределение авторства в будущих публикациях. Последний пункт занял больше всего времени.

Даниэль сидел перед ноутбуком, слушая монотонный голос профессора Мюллера, и думал о том, как странно устроена наука. Люди, посвятившие жизнь поиску истины, тратили половину рабочего времени на политику, иерархии и территориальные споры. Кто будет первым автором? Чья лаборатория получит кредит за прорыв? Чьё имя войдёт в историю?

Сознание – главная загадка Вселенной. Проблема, над которой бились философы от Платона до Чалмерса. И вот они сидят и обсуждают, кто будет указан в строке «corresponding author».

– …таким образом, мы предлагаем провести первый совместный эксперимент в январе, – закончил Мюллер. – Если это устраивает португальскую сторону.

– Устраивает, – сказал Даниэль, возвращаясь к разговору. – Я отправлю вам скорректированный протокол до конца недели.

– Превосходно. Есть ещё вопросы у коллег?

Экран был разделён на шесть окон: четверо швейцарцев в стерильных белых халатах, Даниэль в своём захламлённом кабинете и его ассистентка Карла, присоединившаяся из дома из-за простуды.

– Никаких вопросов, – сказала Карла хриплым голосом.

Остальные покачали головами.

– Тогда – до следующей среды. Auf wiedersehen.

Окна погасли одно за другим.

Даниэль посмотрел на часы. 14:35. Два часа жизни, потраченные на бюрократию. Но если сотрудничество с ETH выгорит, это может стать прорывом. Их квантовый интерферометр позволял отслеживать когерентность на субклеточном уровне – в микротрубочках нейронов, там, где, по гипотезе Пенроуза и Хамероффа, могли происходить квантовые процессы, связанные с сознанием.

Гипотеза была спорной. Большинство нейробиологов считали её слишком экзотичной, слишком далёкой от проверяемого эмпиризма. Но Даниэль научился не отбрасывать идеи только потому, что они казались странными.

Он потянулся, хрустнув позвонками, и встал из-за стола. Нужно было размять ноги. Может быть, выйти на лестницу, подышать.

Он сделал три шага к двери.

И мир остановился.

Это было не похоже ни на что из его опыта.

Не обморок – он оставался в сознании. Не паралич – его тело просто перестало подчиняться командам. Не галлюцинация – всё вокруг было реальным, осязаемым, присутствующим.

Просто мир замер.

Даниэль стоял посреди лаборатории, одна нога впереди другой, застывший в середине шага. Он видел монитор на столе – заставка продолжала двигаться, но медленно, так медленно, что каждый кадр длился вечность. Видел пылинки в луче света из окна – неподвижные, висящие в воздухе как микроскопические планеты.

Он не мог пошевелиться. Не мог закричать. Не мог даже моргнуть.

Но он мог думать.

Что происходит?

Ответ пришёл не словами – ощущением. Как будто что-то огромное, непостижимое, бесконечно чуждое прикоснулось к его разуму. Не грубо, не больно. Скорее как свет прожектора, скользящий по поверхности океана, освещающий на мгновение то, что обычно скрыто в глубине.

Его сканировали.

Даниэль понял это с абсолютной ясностью – той ясностью, которая приходит во сне, когда самые безумные вещи кажутся очевидными. Что-то изучало его сознание. Измеряло. Оценивало.

Как я измеряю Φ, подумал он. Только наоборот.

Прошла секунда. Или вечность. Или ничего.

Потом мир вернулся.

Даниэль качнулся вперёд, едва не упав, его тело завершило прерванный шаг с инерцией, которой не должно было быть. Он схватился за край стола, чтобы удержать равновесие. Сердце колотилось так, словно он пробежал марафон.

Три секунды, сказал голос в его голове. Не его голос – что-то другое, что-то, оставшееся после того прикосновения. Сканирование заняло три секунды.

Он посмотрел на часы. 14:37.

За окном что-то изменилось.

Сначала Даниэль не понял, что именно. Небо было тем же – синее, безоблачное. Солнце светило с той же стороны. Здания факультета стояли на своих местах.

Но что-то было не так.

Звуки.

Их не было.

Лиссабон – шумный город. Машины, мотоциклы, голоса, музыка из открытых окон, крики чаек над рекой. Этот фоновый гул настолько привычен, что замечаешь его только когда он исчезает.

Сейчас он исчез.

Даниэль подошёл к окну.

И увидел.

Корабль висел над городом.

Нет – над континентом.

Его размеры не поддавались осмыслению. Край структуры терялся где-то за горизонтом, возможно, над Мадридом или Пиренеями. Другой край – над Атлантикой. Корабль закрывал не солнце – солнце было слева, на западе, – но значительную часть неба, и свет, проходящий сквозь его странную геометрию, преломлялся непостижимыми способами.

Это не было похоже ни на один объект из человеческого опыта. Не металлический блеск космического корабля из фильмов, не органические формы инопланетных структур из научной фантастики. Поверхность казалась одновременно гладкой и текстурированной, углы – острыми и размытыми, пропорции менялись в зависимости от того, на какую часть смотреть.

Человеческий мозг не был создан для восприятия подобного. Даниэль чувствовал, как его визуальная кора пытается обработать информацию и терпит неудачу, снова и снова, создавая ощущение лёгкой тошноты.

И тишина.

Корабль не просто не издавал звуков – он поглощал их. Даниэль понял это, когда попытался закричать и услышал свой голос как далёкий шёпот, словно кричал в подушку. Звуковые волны затухали в присутствии этой структуры, рассеивались, исчезали.

Тихие, подумал он, и слово пришло откуда-то извне, из того места, куда прикоснулось нечто во время сканирования. Они называют себя Тихими.

Первые минуты прошли в оцепенении.

Даниэль стоял у окна, неспособный оторвать взгляд от невозможного объекта в небе. Его разум – тренированный, аналитический, привыкший к системному мышлению – пытался классифицировать происходящее и не находил категорий.

Это не могло быть реальным. Но было.

Это не могло быть галлюцинацией – объект не исчезал, не менялся, не вёл себя как порождение больного мозга.

Это не могло быть технологией человечества – ни одна страна, ни одна корпорация не обладала ничем подобным.

Следовательно, заключил логический голос в его голове, это не технология человечества.

Первый контакт.

Слова, которые писатели-фантасты повторяли десятилетиями. Слова, которые учёные SETI надеялись услышать. Слова, которые казались абстракцией, интеллектуальной игрой, темой для конференций и статей.

Теперь они стали реальностью.

Даниэль схватил телефон. Экран светился, батарея – восемьдесят три процента. Он набрал номер Марины.

Гудки – долгие, растянутые, как будто сигнал преодолевал расстояние большее, чем несколько километров до больницы. Потом – голос автоответчика.

Он попробовал снова. Тот же результат.

Открыл браузер. Страница загружалась мучительно медленно, пиксель за пикселем, потом – ошибка подключения. Обновил. Снова ошибка.

Вышел в коридор.

Здание гудело паникой.

Люди – студенты, преподаватели, административный персонал – толпились у окон, сталкивались друг с другом, кричали. Их голоса звучали приглушённо, словно через слой ваты, но эмоции были очевидны: страх, растерянность, неверие.

– Что это?! – женщина в деловом костюме схватила Даниэля за рукав. – Вы видели? Что это такое?!

Он не знал её имени. Что-то из администрации, может быть, бухгалтерия.

– Я не знаю, – ответил он. – Извините, мне нужно найти жену.

Он высвободился и направился к лестнице. Лифт, очевидно, был не лучшей идеей при чрезвычайных обстоятельствах – даже если работал.

На первом этаже царил хаос. Двери на улицу были открыты, и люди стояли снаружи, задрав головы к небу. Некоторые плакали. Некоторые снимали на телефоны. Некоторые просто стояли, как он минуту назад, парализованные невозможностью происходящего.

Даниэль протолкался к выходу.

Улица перед университетом – обычно оживлённая, полная машин и пешеходов – была странно пустой. Несколько автомобилей застыли посреди дороги, двери открыты, двигатели работают, но водителей не видно. Один грузовик врезался в фонарный столб – очевидно, в момент сканирования, когда водитель на три секунды потерял контроль.

Даниэль побежал.

Больница Санта-Мария находилась в четырёх километрах – слишком далеко для бега, но он не видел такси и не думал, что общественный транспорт работает. Он пересёк университетский кампус, выбежал на Авенида да Република и направился на север, к центру города.

Лиссабон разворачивался перед ним как сцена апокалипсиса.

Машины – десятки машин – застряли в пробке, которая никогда не рассосётся. Водители выбрались наружу и стояли, глядя в небо, их лица – одинаковые маски потрясения. Витрины магазинов – разбиты, но не от мародёрства, а от паники: кто-то пытался выбежать и не заметил стекла. Сигнализации выли, но даже их звук казался приглушённым, далёким, нереальным.

Человек в костюме сидел на тротуаре, прислонившись спиной к стене банка. Его губы шевелились, но Даниэль не слышал слов. Молитва? Проклятие? Он не остановился, чтобы узнать.

Группа подростков – школьники в форме – стояла в кружок, их телефоны направлены вверх. Один из них смеялся – истерический, срывающийся смех человека, который не знает, как ещё реагировать.

Старуха выгуливала собаку. Маленький терьер тянул поводок, лаял – беззвучно, его пасть открывалась и закрывалась, но ни единый звук не достигал ушей. Старуха шла механически, не глядя ни на небо, ни по сторонам, как будто её программа сбоила и продолжала выполнять последнюю команду.

Мир сошёл с ума, подумал Даниэль, перепрыгивая через разбитый велосипед. Или мир впервые увидел реальность.

Он не знал, что хуже.

На Праса-де-Эспанья движение восстановилось – частично, хаотично, но восстановилось. Машины ползли по улицам, объезжая брошенные автомобили, водители сигналили, хотя звук был едва слышен. Люди выходили из домов, офисов, магазинов – тысячи людей, заполнявших улицы и площади, толпа без направления и цели.

Даниэль остановился, чтобы отдышаться. Лёгкие горели, футболка прилипла к спине. Он был в хорошей форме для сорокалетнего учёного, но два километра бегом по холмам Лиссабона – это два километра бегом по холмам Лиссабона.

Его телефон завибрировал.

Он выхватил его из кармана, едва не уронив. Сообщение от Марины:

Где ты?

Он набрал ответ дрожащими пальцами:

Бегу к больнице. Ты в порядке?

Пауза. Длинная, мучительная. Потом:

Да. Выхожу. Встречаемся дома.

Ок.

Он развернулся и побежал в другую сторону – к их квартире в Алфаме, где узкие улочки и старые дома, где пахнет жареной рыбой и сохнущим бельём.

Дорога домой заняла сорок минут вместо обычных пятнадцати.

Улицы были непредсказуемы. Одни – забиты людьми и машинами, другие – пугающе пусты. Некоторые перекрыты – не полицией, а самими жителями, выставившими баррикады из мусорных баков и перевёрнутых столов из кафе. Зачем – непонятно; от чего эти баррикады могли защитить – ещё более непонятно. Но люди что-то делали, и само это делание, видимо, помогало не сойти с ума.

Даниэль обходил толпы, сворачивал в переулки, продирался через дворы. Алфама – старый район, лабиринт кривых улочек, где даже местные иногда теряются. Но он жил здесь восемь лет и знал дорогу на автопилоте.

Их дом – пятиэтажное здание восемнадцатого века с облупившейся жёлтой штукатуркой и балконами в кованых перилах – стоял на крутом склоне, выходя окнами на реку Тежу. Обычно Даниэль останавливался на мгновение, чтобы полюбоваться видом: вода, мост 25 Апреля, статуя Христа на другом берегу.

Сегодня он не остановился.

Поднялся по скрипучей лестнице на третий этаж. Ключ – в замок, поворот, дверь открылась.

Квартира была пуста.

Марина ещё не пришла.

Он сел на диван и стал ждать.

Телевизор не работал – точнее, работал, но показывал только статику. Интернет всё ещё был недоступен. Радиоприёмник – старый, аналоговый, оставшийся от прежних хозяев – выдавал белый шум на всех частотах.

Даниэль сидел в тишине и смотрел в окно.

Корабль всё ещё был там. Его геометрия менялась – или это глаза устали и мозг начал интерпретировать статичный объект как движущийся. Невозможно было сказать наверняка.

Что они хотят?

Вопрос крутился в голове, не находя ответа. Контакт подразумевал коммуникацию, но никакой коммуникации не было. Только присутствие. Молчаливое, давящее, неизбежное.

И сканирование.

Даниэль снова вспомнил те три секунды. Прикосновение чего-то чужого к его сознанию. Ощущение, что его читают, как он читает данные МРТ.

Они измеряли меня, понял он. Измеряли моё сознание. Мой Φ.

Мысль была абсурдной. И неизбежной.

Он провёл всю жизнь, изучая сознание. Пытаясь понять, что делает некоторых людей «особенными» – с более высокой интегрированной информацией, с более развитой метакогницией. Он строил теории, тестировал гипотезы, собирал данные.

И вот – кто-то другой, что-то другое – делал то же самое.

Только не с отдельными субъектами.

Со всем человечеством.

Дверь открылась в 17:42.

Марина вошла – бледная, растрёпанная, её хирургический костюм всё ещё под расстёгнутым пальто. Она посмотрела на Даниэля, и он увидел в её глазах то же выражение, которое, вероятно, было и в его собственных: смесь ужаса, усталости и чего-то похожего на благоговение.

– Ты цел, – сказала она. Не вопрос – констатация.

– И ты.

Она подошла и села рядом, прижавшись к его боку. Её тело было холодным – она, очевидно, шла пешком, как и он.

– Операция, – сказал Даниэль. – Пианист. Что с ним?

– Я не знаю. Мы не закончили.

Он повернулся к ней.

– Не закончили?

– Это случилось в середине процедуры. Я держала скальпель. И вдруг – всё остановилось. Три секунды, которые ощущались как час. – Она помолчала. – Когда я пришла в себя, скальпель был на полу. Я его выронила.

– Он… пациент…

– Жив. Другой хирург закончил. Младший. Я не смогла.

Даниэль обнял её. Она не плакала – Марина редко плакала – но её дыхание было неровным, рваным.

– Ты почувствовала это? – спросил он. – Во время тех трёх секунд?

Она кивнула.

– Как будто что-то смотрело. Изнутри. Не на меня – в меня.

– Они нас сканировали.

– Они?

– То, что в небе. Корабль. Структура. Называй как хочешь.

Марина отстранилась, посмотрела ему в глаза.

– Ты знаешь, что это?

– Нет. Но у меня есть… – он замялся, подбирая слова, – ощущение. Остаточное. После сканирования. Как будто они оставили часть информации. Или я её прочитал, пока они читали меня.

– Что за информация?

– Они называют себя Тихими. – Слово прозвучало странно, когда он произнёс его вслух. – И они пришли собирать.

Марина молчала долго. За окном темнело – не обычные сумерки, а что-то более глубокое, связанное с присутствием корабля, заслонявшего часть неба.

– Собирать что? – спросила она наконец.

Даниэль посмотрел на свои руки. Руки учёного, привыкшие к клавиатурам и сенсорным панелям. Руки, которые никогда не держали оружия и не строили убежища.

– Нас, – сказал он. – Собирать нас.

Ночь опустилась на Лиссабон – первая ночь новой эры, хотя ещё никто не понимал этого по-настоящему.

Электричество работало – чудом или намеренно, было неясно. Интернет частично восстановился, и Даниэль провёл несколько часов, пролистывая хаотичные сообщения в социальных сетях. Фотографии корабля с разных точек планеты – он висел над Европой, его тень достигала Северной Африки и Скандинавии. Панические посты, молитвы, теории заговора, мемы – человечество реагировало так, как умело.

Правительства молчали. Или, точнее, их сообщения были бессодержательными: «сохраняйте спокойствие», «ситуация под контролем», «военные не зафиксировали угрозы». Ложь, очевидная любому, кто выглянул в окно.

Около полуночи Марина уснула – или провалилась в забытьё, которое сходило за сон. Даниэль сидел рядом, глядя на её лицо в тусклом свете уличного фонаря.

Она была красива – не той красотой, что украшает обложки журналов, а другой, настоящей. Красотой женщины, которая точно знает, кто она и чего хочет. Красотой уверенности, интеллекта, внутренней силы.

Он любил её двадцать лет. И только сейчас, в эту странную ночь, впервые задумался о том, что это значит на самом деле.

Собирать нас.

Слова, всплывшие из глубины сознания, из того места, куда прикоснулись Тихие.

Он не знал, что они означают. Не знал, кто эти Тихие и чего хотят. Но одно он чувствовал с пугающей ясностью: мир изменился. Необратимо, окончательно, навсегда.

И они – он и Марина – были частью этого изменения. Измеренной, оценённой, посчитанной частью.

Марина проснулась на рассвете.

Даниэль не спал – сидел у окна, глядя на корабль, который всё ещё висел над городом, неподвижный и безмолвный. Первые лучи солнца странно преломлялись в его геометрии, создавая эффект, похожий на северное сияние: полосы цветного света, танцующие по граням невозможных углов.

– Ты не спал, – сказала Марина, садясь рядом.

– Не мог.

Она кивнула. Понимание без слов – после двенадцати лет брака это становилось привычным.

– Что теперь? – спросила она.

Даниэль повернулся к ней. Свет из окна падал на её лицо, выделяя скулы, линию подбородка. В её глазах он увидел что-то странное – не страх, не растерянность. Что-то другое.

Любопытство.

И тогда он понял.

– Ты знаешь свой результат, – сказал он.

Это не было вопросом. Он видел это в её взгляде – в том, как она смотрела на корабль, не с ужасом обречённого, а с интересом исследователя. В том, как её плечи были расправлены, а не сжаты. В том, как она дышала – ровно, глубоко, как перед операцией.

Марина молчала. Секунду, две, три.

Потом кивнула.

– Я почувствовала во время сканирования. Не числа – ощущение. Как будто меня взвесили и нашли… – она помедлила, подбирая слово, – достаточной.