Конвой 71: Субстрат

Невесомость кончилась.

Мир обрёл направление: «вниз» – к соплу, «вверх» – к носу. Предметы, державшиеся на магнитных захватах, притихли. Кофейный пакет, забытый кем-то на консоли, соскользнул и упал – медленно, нехотя, как во сне – на палубу. 0.15g. Почти ничего. Но достаточно, чтобы тело вспомнило: верх – это верх, низ – это низ, а между ними – ты.

На экране задней камеры – Земля. Она не уменьшалась – она оставалась. Это конвой уходил. Медленно, неумолимо, разгоняясь на полтора метра в секунду за каждую секунду – через час скорость будет на пять с половиной километров в секунду больше, чем сейчас. Через день – на сто тридцать. Через месяц – конвой будет идти так быстро, что Земля превратится в точку среди точек, и единственное, что будет отличать её от остальных звёзд, – каталожный номер в базе «Арбитра».

Инга смотрела на экран. Земля была синей, белой и равнодушной. Она не провожала. Она не ждала. Она просто была – как была до людей, и будет после.

– Разгон стабилен, – доложил «Арбитр». – Ускорение: 0.15g. Все единицы конвоя – в строю. Дистанция – номинальная. Расчётное время набора крейсерской скорости: 4 месяца 12 дней. Расчётное время перелёта: 427 дней. Маршрут – штатный. Замечаний нет.

Замечаний нет.

Инга кивнула – себе, не «Арбитру». Подтянула планшет. Открыла манифест «Конвоя 71» – сводный документ, вся бухгалтерия рейса в одном файле: грузы, экипажи, топливо, расходники, боеприпасы.

Она просматривала его не потому, что не проверила раньше, – просматривала потому, что первые часы разгона были самыми спокойными за весь рейс, и лучше потратить их на бумаги, чем на тревогу.

Страница четвёртая: грузовик «Лагранж-1». Масса: 11 840 тонн. Совпадает с документацией. Штатно.

Страница шестая: «Лагранж-2». Масса: 11 790 тонн. Совпадает. Штатно.

Страница восьмая: «Лагранж-3». Масса: …

Инга остановилась.

Прочитала ещё раз.

Масса «Лагранж-3» по данным стыковочных датчиков дока: 12 040 тонн.

Масса «Лагранж-3» по технической документации судна (сухая масса + топливо + груз + расходники + экипаж): 10 840 тонн.

Разница: 1 200 килограммов.

Тонна и двести граммов. Не критично – допуск стыковочных весов составлял плюс-минус полпроцента, а полпроцента от двенадцати тысяч тонн – это шестьдесят тонн. Тонна и двести – статистический шум. Любой офицер списал бы на погрешность измерений, на личные вещи экипажа, на незадокументированные расходники, на кривые руки интенданта.

Но допуск – это допуск, а тонна и двести – это тонна и двести. Не десять килограммов, которые можно объяснить чемоданом. Не сто, которые можно списать на воду. Тысяча двести килограммов – это масса. Конкретная, измеримая, занимающая место.

Инга стиснула зубы – привычное движение, от которого хрустнула челюсть. Замерла на две секунды. Посмотрела на цифры ещё раз. Они не изменились.

Она сделала пометку на планшете: жёлтая закладка, комментарий: «Лагранж-3, расхождение массы +1.2 т. Проверить при ближайшей ревизии. Возможно – погрешность, расходники, личные вещи экипажа.»

Закрыла манифест.

За иллюминатором – уже не Земля. Земля была позади, за кормой, за факелом, за тысячей километров, которые прибавлялись с каждой минутой. Впереди – звёзды. Одиннадцать и девять десятых световых лет. Четыреста двадцать семь дней. Сто восемьдесят контейнеров, которые деградировали, пока она смотрела на них, пока читала манифест, пока думала о тонне и двухстах килограммах, которые, скорее всего, ничего не значили.

Скорее всего.

Инга выключила планшет. Положила его на колено. Посмотрела на экран, где синяя линия маршрута уходила в пустоту, и подумала: четырнадцать месяцев.

Ей хватит.

Потом встала и пошла спать – четыре часа до следующей вахты. Кресло осталось пустым, и мостик гудел вентиляцией и факелом, и «Арбитр» молча считал траектории, и конвой уходил в темноту – шесть кораблей, сорок один человек, сто восемьдесят контейнеров с тем, что делает нас людьми.

И тонна двести, которой не должно было быть.

Глава 2: Бесполезная война

Симулятор был дерьмовый. Шахтёрский софт, написанный для обучения операторов буксиров – разворот, стыковка, маневрирование в астероидном поле. Кейлин выпотрошила его три месяца назад: вырезала модули стыковки, добавила баллистическую модель из открытых источников, прикрутила сенсорный блок от гражданского радара и обмотала всё скотчем из кода на Python, который писал Леон в свободное время, потому что Леон до шахты был студентом-программистом и бросил универ ради денег, о чём жалел каждый день, кроме тех дней, когда код работал.

Сегодня код работал.

На экране – три зелёные точки и одна красная. Зелёные – буксиры. Красная – корвет класса «Фрея», данные из открытого регистра ОЕС, модель поведения – стандартный эскорт конвоя. Симулятор не умел рисовать звёзды и не знал, что такое «красиво». Точки двигались по чёрному фону, оставляя за собой вектора ускорения – тонкие белые линии, которые рассказывали всё: кто куда летит, с какой скоростью, сколько топлива тратит.

– Марта, ты опять прёшь в лоб, – сказала Кейлин, не отрывая глаз от экрана.

Марта Совик – сорок три года, бывший горный инженер, бывший профсоюзный организатор, нынешний пилот буксира «Искра» – сидела за соседним терминалом, и её зелёная точка на экране двигалась прямо к красной, как камень к стеклу.

– А что мне делать? – Марта не оборачивалась. Её пальцы лежали на педалях управления – тяжёлые шахтёрские педали, вмонтированные в пол кабины «Пепельницы», потому что шахтёрские буксиры управлялись ногами: руки были заняты манипуляторами. – У меня дельты на полтора километра в секунду. Если я начну маневрировать, я вообще не долечу.

– Если ты пойдёшь в лоб, ты долетишь. В виде обломков. Корвет увидит тебя за три часа. У него рэйлган, двести снарядов, дальность – тысяча двести километров. На тысяче ты – мишень. На восьмистах – мёртвая мишень. Ты должна быть на его фланге, в зоне, где сенсоры слепнут от факела грузовика. Заходи с кормы конвоя, держись в тепловом хвосте.

– Я знаю. Но тепловой хвост – это градусов двадцать конуса, а корвет маневрирует…

– Корвет маневрирует, когда видит цель. Не давай ему видеть.

Кейлин нажала на паузу симулятора. Точки замерли. Она развернулась на крутящемся кресле – кресло скрипнуло, как всё на «Пепельнице», каждый болт, каждый сварной шов, каждый сочленение жаловались при движении, будто буксир был старым псом, которого заставляют бежать.

Кабина «Пепельницы» была тесной: четыре метра на три, потолок – на расстоянии согнутой руки. Три рабочих станции впритык, кресла – шахтёрские, с пятиточечными ремнями и подголовниками, обитыми чем-то, что когда-то было кожзаменителем, а теперь было просто потёртой тряпкой. На стене за креслом Кейлин – фотографии: Юна, смеющаяся, в жёлтом комбинезоне, на фоне буровой вышки. Юна с друзьями в баре станции «Церера-7». Юна в детстве – два передних зуба отсутствуют, улыбка шире лица. Рядом – схема конвойного построения, нарисованная маркером на куске обшивки: шесть прямоугольников, стрелки, цифры.

За третьей станцией сидел Леон Каррера – двадцать девять лет, худой, с длинными пальцами, которые двигались по клавиатуре так, будто он не печатал, а играл на пианино. Бывший студент, бывший шахтёр, нынешний – всё, что нужно: программист, связист, оператор сенсоров. Он смотрел на экран и молчал. Леон часто молчал – не от угрюмости, а от привычки: на буксире, где три человека живут в четырёх метрах на три, молчание – не отсутствие общения, а его форма. Экономия воздуха, экономия нервов, экономия слов, которые не вернёшь.

– Леон, – сказала Кейлин. – Модель сенсоров корвета. Он видит нас в инфракрасном при выключенном двигателе?

Леон поднял палец – подожди. Пальцы пробежали по клавишам.

– На дистанции до двух тысяч километров – да, если мы не в тени грузовика. Наш тепловой фон – примерно двести пятьдесят кельвинов, корпус, остаточное тепло реактора. Космический фон – два и семь десятых. Мы – свечка в тёмной комнате. Но если мы в тепловом конусе факела грузовика – они нас не различат. Грузовик излучает мегаватты. Мы – ватты. Шум поглощает сигнал.

– А если они переключатся на радар?

– Радар – активный поиск. Они светят, мы отражаем. На радаре мы видны всегда. Но радар выдаёт их позицию каждому в секторе. Корветы не любят радар. Они предпочитают пассивные сенсоры – тепло и свет.

Кейлин кивнула. Она знала это – знала десять лет, с тех пор как начала водить буксир в поясе астероидов Солнечной системы, потом в поясе Тау Кита, потом – в тех местах, куда нормальные люди не летают, потому что нормальные люди не добывают руду на астероидах класса M за четыре астрономические единицы от ближайшей базы. Но знать и применять – разные вещи. Она тренировала команду не потому, что они не знали теорию. Она тренировала, потому что теория работала только тогда, когда пальцы помнили без головы.

– Ещё раз, – сказала она. – С начала. Марта – заход с кормы. Леон – на сенсорах. Я веду «Пепельницу» с фланга.

Марта застонала – не от боли, а от усталости, которая копилась месяцами: ожидание, тесный буксир, рециркулированный воздух, еда из пакетов, и тренировки, тренировки, тренировки на симуляторе, который был дерьмовым и которому было плевать на её стоны.

– Сколько ещё? – спросила Марта.

– Пока не перестанешь умирать в первые три минуты, – ответила Кейлин и запустила симулятор заново.

Станция шахтёров «Кобальт-12» висела на орбите астероида 4718 Франклин – каменной глыбы три километра в поперечнике, утыканной буровыми вышками и переработчиками, как ёж иголками. Станция была маленькой – триста метров в длину, без вращающейся секции, без роскоши гравитации. Жилые модули, склады, мастерская, медблок. Население – шестьдесят два человека, из которых сорок – шахтёры, десять – обслуга, двое – медики.

И одна пациентка.

Кейлин летела к «Кобальту» на малом шаттле – пузырь из алюминия и углепластика, два метра в диаметре, двигатель на перекиси водорода, дальность – двести километров. «Пепельница» стояла на якоре у соседнего астероида, в тридцати километрах: достаточно близко, чтобы долететь за час, достаточно далеко, чтобы радары станции не цеплялись за корпус буксира.

Шлюз «Кобальта» принял шаттл с равнодушием старого механизма – щелчок, свист выравнивания давления, жёлтый свет (на станциях шахтёров зелёных индикаторов тоже не водилось). Кейлин отстегнулась от кресла, оттолкнулась от стены – невесомость, привычная, как собственное дыхание – и поплыла по коридору.

Станция пахла тем, чем пахнут все шахтёрские станции: металлом, маслом, переработанным воздухом с нотой аммиака от систем жизнеобеспечения, которые работали на грани, потому что бюджет кончился три года назад, а новый никто не утвердил. Стены – серые, без украшений, только трафаретные надписи: «Секция B», «Медблок – направо», «Аварийный шлюз – 40 м». Кто-то приклеил стикер к переборке: «Ещё один день в раю». Под стикером кто-то другой написал маркером: «Рай закрыт на ремонт».

Медблок – дверь с электронным замком, но замок не работал уже год, дверь просто закрывалась на магнит. Кейлин толкнула её и вошла.

Палата была крохотной – койка, тумбочка с магнитным фиксатором, экран на стене, показывающий витальные параметры (пульс, давление, сатурация – всё в норме, всё зелёное, потому что тело работало отлично), и окно – не настоящее, а экран, имитирующий вид на Землю. Кто-то из медперсонала поставил эту заставку, думая, что пациентке будет приятно. Пациентке было всё равно.

Юна сидела на койке, пристёгнутая мягким ремнём к поручню – не потому что буйная, а потому что в невесомости человек без фиксации плавает по палате и бьётся о стены. Ей было двадцать шесть лет. Тёмные волосы – коротко стрижены, медсестра стригла раз в месяц, потому что Юна не могла сказать, хочет она стрижку или нет. Лицо – круглое, мягкое, с ямочками на щеках, которые появлялись, когда она улыбалась. Она улыбалась часто – бессмысленно, рефлекторно, как улыбаются младенцы, реагируя на лицо, а не на человека.

В руках у Юны был кусок провода. Она сгибала его, скручивала, переплетала – медленно, сосредоточенно, с аккуратностью, которая поражала. Пальцы двигались точно, уверенно, будто помнили что-то, чего не помнил мозг. Браслет был почти готов – аккуратное плетение, симметричное, красивое.

Кейлин стояла в дверях. Три секунды. Пять. Юна подняла голову и посмотрела на неё. Улыбнулась.

– Привет, – сказала Кейлин. Голос был ровным – она контролировала его, как контролируют педаль тяги: осторожно, без рывков.

Юна улыбнулась шире. Это ничего не значило. Юна улыбалась всем – медсёстрам, уборщику, собственному отражению в экране. Улыбка была рефлексом, оставшимся от человека, которым Юна была раньше, – как послесвечение на экране, который выключили.

Кейлин подплыла к койке. Взялась за поручень, зафиксировалась. Достала из кармана скафандра пакет – детский шампунь, с запахом зелёного яблока. Юна любила этот запах. Нет – Юна раньше любила этот запах. Сейчас она не любила и не не любила. Но медсёстры говорили: когда моют голову этим шампунем, она спокойнее. Может, тело помнит. Может, совпадение.

Палата пахла дезинфектором – резким, больничным, тем, что въедается в стены и не выветривается. И под ним – шампунь, зелёное яблоко, мягкий, детский, неуместный в мире стали и рециркулированного воздуха.

– Юна, – сказала Кейлин. – Это я. Кейлин. Твоя сестра.

Юна посмотрела на неё. Глаза – тёмные, блестящие, как два осколка чего-то живого в лице, которое больше не было лицом в полном смысле слова. Она смотрела, как смотрят на незнакомых людей в очереди: без узнавания, без отторжения, без ничего.

Потом протянула руку и схватила Кейлин за запястье.

Хватка была сильной – неожиданно сильной, как у человека, который хватается за поручень в падении. Пальцы Юны сомкнулись на предплечье Кейлин, и Кейлин почувствовала: давление, тепло чужой кожи, ногти – коротко стрижены медсестрой – впиваются не больно, но настойчиво. Хватка бессмысленная, как у младенца, который тянет всё, что оказывается рядом, – не потому что хочет, а потому что рука сжимается. Рефлекс.

Кейлин не отняла руку.

– Я принесла тебе шампунь, – сказала она. – Тот, который ты… который с яблоком. Зелёный.

Юна не отпускала. Кейлин свободной рукой положила пакет на тумбочку. Провод выпал из пальцев Юны и медленно поплыл в невесомости – кусочек меди, согнутый в форму браслета, который никто никогда не наденет.

– Я улетаю, – сказала Кейлин. – Надолго. Может, на год. Может, больше.

Юна улыбнулась.

– Я найду то, что с тобой сделали. Я найду доказательства. И я…

Она замолчала. Что – «и я»? Отомщу? Кому? Врачу, который провёл процедуру? Менеджеру, который подписал направление? Корпорации, которая напечатала брошюру с мелким шрифтом? Системе, которая сделала так, что двадцатичетырёхлетняя девушка на шахтёрской станции решила, что сорок тысяч кредитов стоят тридцати процентов сознания, – потому что без этих денег не на что жить, а с ними можно оплатить курсы пилотов и улететь отсюда?

Юна хотела стать пилотом. Как Кейлин. Она подписала контракт, чтобы оплатить обучение. Парциальная экстракция – тридцать процентов Φ-субстрата, «когнитивные последствия минимальны, в большинстве случаев симптомы регрессируют в течение шести-восемнадцати месяцев». Юна прочитала брошюру. Она даже прочитала мелкий шрифт – Кейлин знала, потому что Юна всегда читала мелкий шрифт, она была внимательной, дотошной, из тех людей, которые проверяют сдачу и перечитывают договор дважды.

Мелкий шрифт не сказал ей, что «в большинстве случаев» – это шестьдесят процентов. Мелкий шрифт не сказал, что она может оказаться в сорока остальных. Мелкий шрифт не сказал, что «парциальная экстракция» в её случае оказалась чем-то другим, чем-то, от чего не остаётся тридцать процентов или шестьдесят – от чего не остаётся ничего.

Юна вернулась из клиники через три дня после процедуры. Физически – цела. Ни шрама, ни синяка. Медкарта – «процедура проведена в штатном режиме, отклонений не зафиксировано». Кейлин встретила её в шлюзе станции. Юна смотрела на неё и улыбалась – той же улыбкой, которой улыбалась сейчас, два года спустя. Улыбкой, в которой не было узнавания.

Первые дни Кейлин думала: пройдёт. Шок, адаптация, врачи сказали – до шести месяцев. Через шесть месяцев она думала: пройдёт, врачи сказали – до восемнадцати. Через восемнадцать месяцев она перестала думать «пройдёт» и начала думать другое.

Кейлин освободила запястье из хватки Юны – осторожно, палец за пальцем, как размыкают замок. Юна не сопротивлялась. Она уже забыла, что держала. Потянулась к проводу, который плавал рядом, – поймала, начала сгибать заново.

– Красивый браслет, – сказала Кейлин.

Юна не ответила. Она не разговаривала – не потому что не могла, а потому что слова потеряли маршрут между мыслью и ртом. Иногда она произносила слоги – бессвязные, мелодичные, как ребёнок, который учится говорить. Врачи называли это «резидуальная вокализация». Кейлин называла это тем, что осталось от голоса, которым Юна смеялась, когда ей щекотали ноги.

Кейлин стояла – висела – рядом с койкой ещё три минуты. Молча. Смотрела, как Юна плетёт. Потом наклонилась и поцеловала её в макушку. Волосы пахли дезинфектором и – слабо, на грани – зелёным яблоком. Медсестра вчера мыла.

– Я вернусь, – сказала Кейлин.

Она не знала, правда ли это.

Развернулась, оттолкнулась от поручня, вылетела из палаты. Дверь закрылась на магнит – тихий щелчок, как точка в конце предложения. За дверью Юна плела браслет. Перед дверью Кейлин сжала зубы так, что скулы побелели, и пошла к шлюзу.

В коридоре – никого. Стены – серые. Запах аммиака. Надпись маркером: «Рай закрыт на ремонт».

«Пепельница» ждала в тридцати километрах от «Кобальта», привязанная тросом к поверхности астероида 4720 – безымянного булыжника размером с городской квартал. Буксир был старым – двенадцать лет, модель «Хорнет-IV», рабочая лошадка астероидных шахт: прочный, медленный, уродливый. Корпус – серый, в заплатках и сварных швах, каждый из которых рассказывал историю: вот здесь буксир зацепил породу, вот здесь микрометеорит пробил обшивку, вот здесь Кейлин сама заваривала трещину в четыре утра, держа горелку одной рукой, а другой отталкиваясь от астероида, который медленно вращался, и тень от солнца ползла по корпусу, как часовая стрелка.

Кейлин пристыковала шаттл к техническому порту, прошла через шлюз, стянула верхнюю часть скафандра – под ним была футболка, влажная от пота, – и протиснулась в кабину.

Леон был за терминалом. Марта – в спальном отсеке, который спальным отсеком назывался по чистому оптимизму: закуток два метра на полтора, три спальных мешка на стене, лёгкая переборка вместо двери. Марта висела в мешке, пристёгнутая, с закрытыми глазами. Колено – левое, старая травма от обвала на шахте «Церера-3» – видимо, опять ныло: Марта обхватила его ладонью, сжимала и отпускала, сжимала и отпускала, монотонно, как метроном.

– Всё? – спросил Леон, не оборачиваясь.

– Всё, – сказала Кейлин.

Она не уточнила, что именно «всё». Леон не спросил. Он знал, куда она летала. Он видел, какой она возвращалась. Каждый раз – одинаковой: молчаливой, с побелевшими скулами, с руками, которые искали, что сжать.

Кейлин села в кресло – скрип, как обычно. Положила руки на педали – тугие, тяжёлые, рассчитанные на усилие ноги в шахтёрском ботинке. На буксире класса «Хорнет» управление было двойным: руки – манипуляторы и системы, ноги – тяга и маневровые. Десять лет в поясе астероидов – и ноги стали продолжением корабля: Кейлин чувствовала «Пепельницу» подошвами, как всадник чувствует лошадь бёдрами. Каждую вибрацию, каждый скрип, каждое отклонение от нормы.

Сейчас «Пепельница» была выключена – реактор на минимуме, двигатели холодны, тепловая сигнатура приближалась к фоновой. Буксир притворялся камнем. Он был хорош в этом – серый, угловатый, без единого огня. Идеальный камень.

Терминал связи мигнул. Леон повернулся:

– Входящее. Шифрованный канал. Наш контакт.

Кейлин подтянулась к терминалу. Сообщение – текстовое, без обратного адреса, маршрутизированное через шесть прокси-узлов в поясе. Расшифровка заняла четыре секунды. На экране появился текст:

«Конвой 71. Дата отправки: 15.03.2287. Состав: 2 корвета класса «Фрея», 4 грузовика класса «Маул». Маршрут: Земля – Тау Кита, станция «Янус». ETA: 427 дней. Цель: грузовик «Лагранж-3». Содержимое: нестандартное. Подробности при встрече невозможны. Но вот что я знаю: на «Лагранж-3» то, что изменит всё. Найди – и у тебя будут доказательства. Координаты точки перехвата прилагаются. Удачи.»

Кейлин прочитала дважды. Потом – в третий раз, медленно, слово за словом.

– Кто это? – спросила Марта из-за переборки. Она не спала – Марта никогда не спала, когда мигал терминал связи.

– Контакт, – ответила Кейлин.

– Какой контакт? Тот, который в прошлый раз дал нам маршрут конвоя шестьдесят девять – и маршрут оказался липой?

– Маршрут был правильный. Конвой сменил эскорт за неделю до выхода. Это не вина контакта.

Марта высунулась из-за переборки. Её лицо – широкое, обветренное, с морщинами, которые шли не от возраста, а от десяти лет в скафандре под ультрафиолетом, отражённым от ледяных астероидов – выражало то, что Марта называла «здоровым скептицизмом», а Кейлин – упрямством.

– И что теперь? Снова полетим за призраком? У нас топлива на один перехват, Кейлин. Один. Если мы промажем – мы не вернёмся.

– Я знаю.

– Знаешь – и что?

– И то, что мы полетим.

Марта посмотрела на неё долго – пять секунд, десять. Потом кивнула и скрылась за переборкой.

Кейлин вернулась к экрану. Координаты – точка в системе Тау Кита, на траектории торможения стандартного конвоя. Время – через четырнадцать с половиной месяцев. Расстояние от текущей позиции – восемь световых лет, плюс-минус пыль.

Восемь световых лет. На буксире с дельтой в полтора километра в секунду.

Она открыла навигационный модуль и начала считать.

Расчёт занял два часа – не потому что математика была сложной, а потому что ответ не нравился, и Кейлин пересчитывала трижды, надеясь, что ошиблась. Она не ошиблась.

Дельта-V «Пепельницы»: 1 480 м/с. Полный бак, включая резерв. Корвет класса «Фрея» имел четырнадцать тысяч. Грузовик класса «Маул» – около двух тысяч. «Пепельница» – тысячу четыреста восемьдесят. В десять раз меньше корвета. Разница между ястребом и воробьём.

Но воробей знает дорогу.

Конвой пойдёт от Земли по стандартной межзвёздной траектории – семь месяцев разгона, семь месяцев торможения. Кейлин не могла догнать конвой в пути – её «Пепельница» была слишком медленной. Но она могла прилететь к точке торможения раньше конвоя и ждать.

Фокус был в том, что Кейлин уже находилась в системе Тау Кита. «Пепельница» базировалась в поясе астероидов, в двух астрономических единицах от станции «Янус». Ей не нужно было лететь восемь световых лет. Ей нужно было пролететь четыреста миллионов километров внутри системы и занять позицию на пути конвоя – в точке, где грузовики начнут торможение и будут наиболее уязвимы: развёрнуты кормой вперёд, факелы слепят сенсоры, манёвр ограничен.

Четыреста миллионов километров. На тысяче четырёхстах восьмидесяти метрах в секунду дельты.

Хватит. Впритык.

Кейлин вывела маршрут на экран. Тонкая линия – от пояса астероидов к точке перехвата. Перелёт: семь месяцев на малой тяге, потом – дрейф. Выключить двигатели, выключить всё, лечь и ждать. Месяцы ожидания в дрейфе – без двигателей, без тепла, без движения. Кислород на рециркуляции. Еда – сухпайки. Пространство – четыре метра на три. Три человека. Чем меньше двигаешься, тем меньше дышишь, тем дольше хватает кислорода. Лежать, смотреть в потолок, считать заклёпки.

Четырнадцать месяцев. Четырнадцать месяцев от сейчас до момента, когда конвой 71 войдёт в систему Тау Кита и начнёт торможение.

– Леон, – сказала Кейлин. – Ресурсы жизнеобеспечения. На четырнадцать месяцев.

Леон считал полминуты. Его пальцы бегали по клавиатуре, глаза – по столбцам цифр.

– Кислород: хватит, если минимизировать активность. Шестнадцать часов сна в сутки. Физические упражнения – отменить. Разговоры – сократить. Считай, мы будем лежать и дышать. Еда: сухпайков – на одиннадцать месяцев при полном рационе, на четырнадцать – при урезанном. Будем голодные, но живые. Вода: рециркуляция вытянет. Тепло: реактор на минимуме – плюс восемь градусов в кабине. Жить можно. Комфортно – нет.

– Нам не нужно комфортно, – сказала Кейлин. – Нам нужно живыми.

– Тогда хватит. Еле.

Кейлин кивнула.

Она знала, что «еле» – это слово, которое в космосе означает: если ничего не сломается, если рециркулятор не откажет, если солнечные панели не получат микрометеоритом, если никто не заболеет. Если, если, если. Слишком много «если» для одного буксира с тремя людьми на борту.