Интерстиция

Вместо этого встала, прошла в санузел, плеснула в лицо холодной водой. Отражение в зеркале смотрело на неё глазами незнакомки – женщина сорока двух лет, с резкими чертами лица и тёмными кругами под глазами. Где-то в этом лице были следы прошлого: морщинки у глаз, залом между бровей, шрам над левой бровью (откуда?). Карта жизни, которую она не могла прочитать.

– «Сократ», – сказала она, выходя из санузла. – Статус восстановления данных.

– Доброе утро, капитан. Восстановление продолжается. На данный момент извлечено приблизительно двенадцать процентов архива. Большая часть – системные логи, технические записи. Однако удалось частично восстановить бортовой журнал.

Юнь остановилась.

– Бортовой журнал?

– Да. Ваш личный журнал капитана. Сохранность фрагментарная – около семнадцати процентов от общего объёма. Но некоторые записи читаемы.

Она почувствовала, как сердце ускорило ритм. Записи. Её записи. Слова, которые она писала до того, как забыла всё.

– Выведи на экран в рубке. Я иду.

Рубка встретила её тишиной и мерцанием консолей.

Юнь села в командное кресло – привычное движение, которое тело помнило лучше разума. Экран перед ней ожил, заполнился текстом. Её почерк – угловатый, торопливый, с характерным наклоном влево. Она узнала его мгновенно, хотя не помнила, как училась писать.

Записи были разрознены, хаотичны – фрагменты разной длины, разделённые датами. «Сократ» отсортировал их хронологически, насколько это было возможно.

Юнь начала читать.

День 12

Ускорение стабилизировалось. Экипаж адаптируется к режиму. Маркус жалуется на шум в системе охлаждения – говорит, что слышит его даже сквозь переборки. Лена провела первичный медосмотр: все показатели в норме. Амара начала серию экспериментов с образцами, взятыми перед стартом. Говорит, что хочет «зафиксировать базовую линию» – сравнивать потом, когда время начнёт вести себя странно.

Дмитрий молчит. Как всегда. Работает над расчётами в одиночку, выходит только на общие собрания. Рю пытается его разговорить – безуспешно. Не знаю, что у него в голове. Не уверена, что хочу знать.

До точки назначения – 892 дня по корабельному времени. По внешнему – уже миллионы лет. Земля позади. Навсегда.

Юнь перечитала последнюю фразу. «Земля позади. Навсегда.» Она написала это – она – и в словах не было ни сожаления, ни страха. Только констатация факта.

Кем она была, эта женщина, которая так легко отпустила целую планету?

Она пролистала дальше.

День 47

Ускорение стабильно, экипаж в норме. Рутина устанавливается – это хорошо. Люди привыкают, адаптируются. Даже Дмитрий стал появляться в общем отсеке чаще. Вчера видела, как он разговаривал с Амарой – о чём-то научном, судя по жестам. Прогресс.

«Игла» работает без сбоев. Маркус проводит ежедневные проверки – говорит, что она «ведёт себя предсказуемо». Не знаю, что это значит применительно к объекту, который никто не понимает. Но если инженер спокоен – я тоже спокойна.

Иногда ночью я смотрю в иллюминатор. Там уже нет звёзд – мы летим слишком быстро, свет не успевает. Только красное смещение позади и синее впереди. Мы движемся сквозь Вселенную, как пуля сквозь воду.

Не знаю, куда мы придём. Но знаю, что хочу увидеть.

Юнь остановилась на последней фразе. «Не знаю, куда мы придём. Но знаю, что хочу увидеть.»

Что она хотела увидеть? Что было достаточно важным, чтобы оставить всё позади – Землю, человечество, дочь на фотографии?

Она не знала. Записи не объясняли.

Дальше – провал. Несколько сотен дней без данных. Потом:

День 892

Прошли точку невозврата.

Это не метафора. Маркус рассчитал: при текущей скорости и запасе топлива разворот невозможен. Даже если бы мы захотели вернуться – не смогли бы. Земля теперь в прошлом во всех смыслах.

Экипаж принял новость по-разному. Рю – с бравадой (которая никого не обманывает). Лена – с безразличием (которое, кажется, искреннее). Амара – с научным интересом (она записала свою реакцию для какого-то исследования). Маркус – молча, с каменным лицом.

Дмитрий ничего не сказал. Но я заметила: он смотрел в иллюминатор дольше, чем обычно. Смотрел назад – туда, где была Земля. Или туда, где она будет. Время здесь – странная штука.

Я думала, что буду чувствовать что-то. Сожаление, страх, освобождение – хоть что-то. Но чувствую только пустоту. Ту же пустоту, что гнала меня сюда.

Мэй осталась позади. В буквальном смысле – она умерла миллионы лет назад по внешнему времени. В переносном – я оставила её, когда села на этот корабль.

Не знаю, правильно ли я поступила. Наверное, уже неважно.

Юнь перечитала абзац о Мэй.

«Она умерла миллионы лет назад по внешнему времени.»

Умерла. Не «осталась», не «ждёт» – умерла. И та Юнь, которая писала эти строки, знала это. Приняла это.

Почему?

Она попыталась вспомнить – хоть что-нибудь. Как выглядела Мэй, кроме фотографии. Как звучал её голос. Как пахли её волосы.

Ничего. Только тень сна, растаявшая при пробуждении.

Юнь сглотнула и продолжила читать.

День 1,247

Первые признаки замедления времени.

Дмитрий показал расчёты: наше субъективное время теперь течёт в 700 раз медленнее, чем внешнее. За один наш день снаружи проходит почти два года. За месяц – около шестидесяти лет.

Я пыталась осмыслить это. Не получилось. Числа слишком большие, слишком абстрактные. Когда я пишу эти строки, на Земле – если она ещё существует – проходят часы. Когда закончу – дни.

Рю спросил: «А если там кто-то смотрит на нас? Что он видит?»

Дмитрий ответил: «Неподвижную точку. Мы движемся так быстро, что для внешнего наблюдателя почти застыли во времени.»

Застыли. Хорошее слово. Именно так я себя чувствую.

Ещё провал – долгий, почти две тысячи дней без записей. Юнь пролистывала пустые страницы, чувствуя, как нарастает беспокойство. Что происходило всё это время? Почему она не писала?

Потом – снова текст.

День 3,451

Замедление времени ощутимо. Для нас прошёл год. Для Вселенной – миллионы лет.

Странно писать это. Ещё страннее – чувствовать. Мы стали чем-то вроде призраков, скользящих сквозь историю. Звёзды за бортом рождаются и умирают быстрее, чем мы успеваем моргнуть. Галактики сливаются, разлетаются, исчезают. Вселенная стареет – а мы остаёмся.

Дмитрий говорит, что это нормально. Что так и должно быть. Что «Игла» ведёт нас правильным курсом.

Я спросила: «Откуда ты знаешь?»

Он не ответил. Только посмотрел на меня – тем взглядом, который я так и не научилась читать. Потом вернулся к своим расчётам.

Иногда мне кажется, что он знает больше, чем говорит. Намного больше. Но когда я пытаюсь спросить – он закрывается. Уходит в себя. Как будто боится чего-то.

Или – как будто уже видел это раньше.

Юнь остановилась на последней фразе.

«Как будто уже видел это раньше.»

Она вспомнила взгляд Дмитрия при их первой встрече после пробуждения. Узнавание. Усталость. То же ощущение, что у человека, который повторяет что-то в сотый раз.

Совпадение? Или та Юнь, которая писала журнал, замечала то же самое?

Она пролистала дальше. Записи становились реже, короче. Иногда – только даты, без текста. Иногда – обрывки фраз, смысл которых ускользал:

«…сигнал от «Иглы» изменился, Маркус не может объяснить…»

«…Амара говорит, что наши клетки меняются, адаптируются к чему-то…»

«…Дмитрий опять смотрел в пустоту, часами, не двигаясь…»

«…снилась Мэй, впервые за сотни дней, она говорила что-то важное, но я забыла…»

«…приближаемся к границе, «Сократ» фиксирует аномалии…»

Потом – длинный провал. Тысячи дней без записей.

И наконец – последняя. Единственная полная запись после провала.

День [нечитаемо]

Прохожу инициализацию.

Если читаешь это – помни: ты выбирала. Всегда выбирала. Не позволяй им сказать, что у тебя не было выбора.

Ты выбрала прилететь. Выбрала пройти. Выбрала забыть.

Не знаю, что будет дальше. Не знаю, кем я стану, когда проснусь. Может быть, тем же человеком. Может быть – совсем другим.

Но если ты – это я, если ты читаешь эти слова – знай: всё, что произошло, произошло потому, что ты этого хотела. Не они. Не обстоятельства. Ты.

Помни это.

Ю.С.

Юнь смотрела на экран.

«Прохожу инициализацию.» «Выбрала забыть.» «Не позволяй им сказать.»

Кому – «им»? Что значит «инициализация»? Почему «если ты – это я» – как будто автор сомневалась, что будущий читатель будет тем же человеком?

Слишком много вопросов. Слишком мало ответов.

Юнь откинулась в кресле. Закрыла глаза.

Записи были её. Она узнавала почерк, узнавала манеру речи – даже голос, звучащий в голове при чтении, казался знакомым. Это писала она. Юнь Сяомин. Капитан корабля «Горизонт».

Но это была другая Юнь. Та, которая помнила. Которая знала, зачем летит. Которая – судя по последней записи – добровольно выбрала забыть.

Зачем?

Юнь открыла глаза.

– «Сократ».

– Да, капитан?

– Что значит «инициализация»? В контексте последней записи?

Пауза. Несколько секунд – дольше, чем обычно требовалось ИИ для ответа.

– Термин «инициализация» в сохранившихся записях встречается семнадцать раз. Контекст указывает на процедуру… – Ещё одна пауза. – Процедуру добровольного стирания памяти.

Юнь не удивилась. Где-то в глубине она уже знала – с того момента, как прочитала «выбрала забыть».

– Как это работает?

– Данные неполны. Судя по фрагментам, процедура связана с «Иглой времени». Механизм неясен, но результат – избирательное удаление эпизодической памяти при сохранении навыков, знаний и личностных черт.

– Я сделала это сама? Добровольно?

– Согласно записям – да. Однако причины и обстоятельства не зафиксированы. Или зафиксированы в повреждённых разделах архива.

Юнь встала. Прошлась по рубке – несколько шагов туда, несколько обратно. Движение помогало думать. Движение всегда помогало.

Она стёрла собственную память. Намеренно. После того, как прошла через сингулярность – через то, ради чего летела миллиарды лет. Увидела то, что хотела увидеть. И – забыла.

Почему?

«Не позволяй им сказать, что у тебя не было выбора.»

Кто – «они»? «Вечные» – та сущность в пустоте? Экипаж? Кто-то ещё?

Юнь остановилась у иллюминатора. За стеклом – чернота. Пустота. Присутствие, которое она чувствовала даже сейчас – далёкое, наблюдающее.

Она приняла решение.

Дмитрий был в научном модуле – там, где она и ожидала его найти.

Лаборатория теоретической физики: длинное помещение с рядами экранов, голографическими проекторами, досками для уравнений. Большинство экранов были тёмными, но один светился – заполненный формулами, которые Юнь не могла прочитать. Дмитрий стоял перед ним, неподвижный, как статуя.

Он не обернулся, когда она вошла. Но она знала – он знал, что она здесь.

– Я прочитала записи, – сказала Юнь.

Молчание. Пять секунд, десять.

– Какие записи? – Голос Дмитрия был ровным, плоским. Ни удивления, ни интереса.

– Бортовой журнал. Мой журнал. – Она подошла ближе. – «Сократ» восстановил часть архива.

Дмитрий наконец повернулся. Его лицо было таким же, как всегда – бесстрастным, замкнутым. Но что-то в глазах… что-то изменилось. Напряжение? Ожидание?

– И что ты прочитала?

Юнь протянула ему планшет с последней записью.

– Это.

Он взял планшет. Прочитал – быстро, без видимых эмоций. Вернул.

– Понятно.

– «Понятно»? – Юнь не скрывала раздражения. – Это всё, что ты можешь сказать?

– Что ты хочешь услышать?

– Правду. – Она шагнула ближе, вторгаясь в его личное пространство. – Что значит «инициализация»? Почему я написала «выбрала забыть»? И почему у меня ощущение, что ты знаешь ответы?

Дмитрий не отступил. Не отвёл взгляд. Просто стоял, глядя на неё сверху вниз – он был выше на полголовы – с тем же непроницаемым выражением.

Потом – медленно, будто каждое слово давалось с усилием:

– «Инициализация» – процедура стирания памяти. Ты прошла её после… после прохода через сингулярность.

– Это я уже поняла. Зачем?

– Не знаю.

– Лжёшь.

Пауза. Дмитрий чуть склонил голову – жест, который мог означать что угодно.

– Ты не говорила мне зачем. Просто… сделала.

– А ты? – Юнь не отступала. – Ты тоже прошёл «инициализацию»?

– Нет.

– Почему?

Молчание. Долгое – настолько, что Юнь уже решила: он не ответит.

Потом:

– Потому что у меня не получается.

– Что значит «не получается»?

– «Игла» забирает эмоционально значимые воспоминания. Использует их как… – Он подбирал слова. – Как топливо. Для прохода, для процедуры. Но у меня… – Пауза. – У меня все воспоминания одинаковые. Одинаковой плотности. Она не может выбрать, что забрать.

Юнь нахмурилась.

– Не понимаю.

Дмитрий отвернулся к экрану с уравнениями. Его голос стал ещё более плоским, ещё более отстранённым – как будто он говорил о ком-то другом.

– Алекситимия. Расстройство, при котором человек испытывает эмоции, но не связывает их с конкретными переживаниями. Я чувствую – но не знаю, что чувствую. Не могу привязать чувство к событию. Для меня все воспоминания… равнозначны. Нет пиков, нет особенно ценных моментов. Просто – информация.

Юнь слушала, пытаясь понять. Представить себе жизнь без эмоциональных маркеров, без «самых счастливых» и «самых страшных» воспоминаний. Просто – ровная линия данных, уходящая в прошлое.

– Поэтому ты такой? – спросила она прежде, чем успела подумать.

Дмитрий обернулся. На его лице – впервые – мелькнуло что-то похожее на усмешку. Горькую, мимолётную.

– Такой – какой?

– Отстранённый. Холодный. Как будто… – Она осеклась.

– Как будто мне всё равно? – Он качнул головой. – Мне не всё равно. Просто я не умею это показывать. И не умею – сам для себя – понимать, что́ именно чувствую.

Юнь помолчала, переваривая услышанное. Потом вернулась к главному:

– Ты сказал, что не прошёл «инициализацию». Значит, ты помнишь? Всё, что было до… до пробуждения?

Пауза.

– Частично.

– Что это значит?

– Это значит… – Дмитрий снова повернулся к экрану. Формулы мерцали в полумраке лаборатории. – Это значит, что моя память работает иначе, чем твоя. Я помню события. Помню последовательность. Но детали… детали стираются. При каждом… – Он замолчал.

– При каждом чём?

– Неважно. – Голос стал резче, закрытее. – Важно, что я не могу рассказать тебе то, что ты хочешь знать. Потому что сам не знаю всего.

Юнь чувствовала: он недоговаривает. Много недоговаривает. Но давить сейчас – бесполезно. Он закроется ещё сильнее.

– Ладно, – сказала она. – Тогда расскажи то, что знаешь. Почему я стёрла память? Что произошло после прохода?

Дмитрий молчал. Его плечи – Юнь заметила – едва заметно напряглись.

– Ты… – Он говорил медленно, выбирая слова. – Ты сказала, что хочешь выбирать заново. Без груза прошлого. Без того, что было до.

– До чего?

– До прохода. До… – Он замолчал.

– До чего, Дмитрий?

Он повернулся к ней. Его глаза – бледные, выцветшие – смотрели прямо, без уклонения.

– До того, как ты узнала, что мы не одни.

Юнь почувствовала, как что-то сжалось в груди.

– «Вечные»? Та сущность в пустоте?

– Да.

– Что она сказала? Что сделала?

– Не могу ответить.

– Не можешь или не хочешь?

– Не могу. – В его голосе впервые прозвучало что-то похожее на эмоцию – усталость, глубокую и застарелую. – Потому что если я скажу всё сразу, ты не поверишь. И потому что… – Пауза. – Потому что я не уверен, чему сам верю.

Юнь хотела настоять. Потребовать ответов. Она была капитаном – это её право, её обязанность.

Но что-то остановило её. Может быть – выражение в его глазах. Не закрытость, не уклонение. Что-то другое.

Страх? Нет, не страх. Скорее – осторожность. Как у человека, который знает, что слова могут ранить. Или – что правда может быть опаснее лжи.

– Хорошо, – сказала она наконец. – Пока – хорошо. Но этот разговор не окончен.

– Знаю.

Юнь развернулась к двери. Остановилась на пороге.

– Дмитрий.

– Да?

– Та запись. Последняя. Я написала: «Не позволяй им сказать, что у тебя не было выбора.» – Она обернулась. – Кто – «они»?

Молчание. Долгое, тяжёлое.

– Не знаю, – сказал он наконец. – Может быть – мы. Экипаж. Может быть – «Вечные». Может быть – ты сама. Та версия тебя, которая решила забыть.

– Почему я должна была предупреждать себя от себя же?

Дмитрий не ответил. Только посмотрел на неё – тем же взглядом, который она видела в первый день. Узнавание. Боль. Что-то, чему она не могла найти названия.

Юнь вышла из лаборатории.

Коридор был пуст.

Юнь шла, не видя, куда идёт, – ноги несли сами, по маршруту, который тело помнило лучше разума. Мысли путались, наскакивали друг на друга.

Она стёрла себе память. Добровольно. После того, как узнала что-то – что-то настолько важное или страшное, что предпочла забыть.

«Не позволяй им сказать, что у тебя не было выбора.»

Она выбрала забыть. Это было важно – прошлая Юнь подчеркнула это дважды. Но почему? Что такого она могла узнать, что забвение казалось лучшим выходом?

И Дмитрий. Он знал больше, чем говорил – это очевидно. Но почему молчал? Защищал её? Или – защищал себя?

«Как будто уже видел это раньше.»

Её собственные слова из журнала. Она замечала это ещё до – до прохода, до инициализации. Дмитрий вёл себя так, будто всё это уже случалось.

Но как? Они были первыми – первыми людьми, достигшими края Вселенной, первыми, прошедшими через сингулярность. Не было никакого «раньше».

Или было?

Юнь остановилась. Она стояла в жилом модуле, у двери собственной каюты. Не помнила, как дошла сюда.

Дверь открылась с тихим шипением. Юнь вошла, села на койку. Фотография всё ещё лежала на тумбочке – лицом вниз.

Она потянулась к ней. Перевернула.

Девочка с щербатой улыбкой. Шесть лет. Мэй.

«Мэй осталась позади. Она умерла миллионы лет назад по внешнему времени.»

Юнь смотрела на фотографию и пыталась – снова, безуспешно – вспомнить. Как звучал её голос. Как пахли её волосы. Как она смеялась.

Ничего.

Только слова из сна: «Мама, драконы могут дышать в космосе?»

Откуда они? Воспоминание? Или что-то другое – эхо, пришедшее из той жизни, которую она выбрала забыть?

Юнь положила фотографию обратно. Лицом вверх – на этот раз.

Она не знала, зачем прилетела сюда. Не знала, зачем стёрла память. Не знала, что ждёт впереди.

Но она знала одно: правда была где-то рядом. В данных, которые ещё предстояло восстановить. В молчании Дмитрия. В пустоте за бортом, где что-то древнее и непостижимое наблюдало за ними.

Она найдёт эту правду.

Даже если правда окажется тем, что она когда-то хотела забыть.

Стук в дверь.

Юнь вздрогнула – не заметила, как задремала. Фотография всё ещё была в руке; она положила её на тумбочку, потёрла глаза.

– Войдите.

Дверь открылась. Рю Танака стоял на пороге – молодой, взъерошенный, с выражением человека, который не знает, куда деть руки.

– Капитан, – сказал он. – Можно?

– Входи.

Рю шагнул внутрь. Дверь закрылась за ним. Он переминался с ноги на ногу, не решаясь сесть.

– Что-то случилось? – спросила Юнь.

– Не знаю. – Он потёр затылок. – Может быть. Хотел спросить… – Замолчал.

– Спрашивай.

Рю помедлил. Потом – быстро, будто боялся передумать:

– Вам не кажется, что это уже было? Вот это всё – пробуждение, корабль, пустота за бортом. Как будто мы уже через это проходили.

Юнь выпрямилась.

– С чего ты взял?

– Не знаю. Ощущение. – Рю начал ходить по маленькой каюте – два шага туда, два обратно. – Когда я проснулся – в первый день – у меня было чувство… как будто я просыпаюсь не в первый раз. Как будто я уже лежал в этой каюте, уже открывал глаза, уже видел этот потолок.

– Дежавю?

– Может быть. Но сильнее. Глубже. – Он остановился, посмотрел на неё. – Я думал, мы летели один раз. Стартовали с Земли, долетели сюда, потеряли память. Всё. Но у меня ощущение… – Он запнулся.

– Какое ощущение?

– Как будто я уже просыпался здесь. Раньше. Не помню когда. Не помню сколько раз. Просто – это чувство, что всё повторяется.

Юнь смотрела на него. На его молодое лицо, на нервные руки, на глаза, в которых было что-то – не страх, но близко к страху.

Она вспомнила свои записи. Слова о Дмитрии: «Как будто уже видел это раньше.»

Вспомнила взгляд Дмитрия – узнающий, усталый.

Вспомнила последнюю запись: «Если ты – это я, если ты читаешь эти слова…»

Как будто прошлая Юнь не была уверена, что читатель будет тем же человеком.

Как будто это могло случиться не в первый раз.

– Рю, – сказала она медленно. – Ты разговаривал с Дмитрием?

– С Волковым? – Рю поморщился. – Пытался. Он… не особо разговорчивый. А что?

– Ничего. – Юнь встала. – Пойдём.

– Куда?

– К нему. У меня есть ещё вопросы.

Они нашли Дмитрия там же, где Юнь оставила его – в лаборатории, перед экраном с уравнениями. Он обернулся, когда они вошли, – и Юнь заметила, как его взгляд скользнул с неё на Рю. Короткое движение глаз, почти незаметное. Но она заметила.

– Рю кое-что рассказал мне, – сказала Юнь без предисловий. – О чувстве повторения. О том, что он как будто просыпался здесь раньше.

Дмитрий молчал.

– Ты знаешь что-нибудь об этом?

Пауза. Долгая, тяжёлая.

– Возможно, – сказал он наконец.

– «Возможно» – не ответ.

– Это единственный ответ, который я могу дать сейчас.

Рю подался вперёд:

– Что значит – «сейчас»? Что вы скрываете? Оба?

– Я ничего не скрываю, – сказала Юнь. – Я не помню.

– А он? – Рю указал на Дмитрия. – Он помнит. Я вижу. Он смотрит на нас, как на… – Он не договорил.

– Как на что? – спросил Дмитрий. Голос был всё так же ровен, но что-то в нём изменилось – натянутость, напряжение.

– Как на знакомых. – Рю не отступал. – Как будто вы знаете нас лучше, чем мы сами. Как будто мы для вас – не загадка, а… повторение.

Молчание.

Дмитрий смотрел на Рю – долго, оценивающе. Потом перевёл взгляд на Юнь.

– Ты хочешь знать правду, – сказал он. Не вопрос – констатация.

– Да.

– Всю правду?

– Да.

– Даже если она… – Он замолчал. Потом: – Даже если она хуже, чем незнание?

Юнь не ответила сразу. Она думала о записях. О девочке на фотографии. О пустоте за бортом и о том, что пряталось в этой пустоте.

– Я уже выбирала забыть, – сказала она наконец. – Один раз. Может быть – не один. Но сейчас я выбираю знать.

Дмитрий кивнул – медленно, будто принимая что-то неизбежное.

– Хорошо. Но не сегодня.

– Почему?

– Потому что есть вещи, которые ты должна увидеть сама. Прежде чем я начну объяснять. – Он повернулся к экрану. – «Сократ» восстанавливает данные. Когда он закончит – ты поймёшь больше. И тогда мы поговорим.

– Это не ответ.

– Это отсрочка. – Он обернулся через плечо. – Доверься мне. Один раз.

Юнь хотела возразить. Хотела потребовать ответов сейчас, немедленно. Но что-то в его голосе – в его глазах – остановило её.

Не уклонение. Не ложь. Что-то другое.

Просьба? Да, пожалуй. Первая просьба, которую она от него слышала.

– Хорошо, – сказала она. – Один раз.

Дмитрий кивнул. Вернулся к своим уравнениям.

Юнь развернулась к выходу. Рю пошёл за ней, но у двери остановился.

– Волков.

Дмитрий не обернулся.

– Да?

– То чувство повторения, которое я описал. – Рю помедлил. – Оно… оно обосновано? Мы действительно уже проходили через это?

Молчание. Долгое.

Потом – тихо, почти неслышно:

– Спроси меня снова. Когда будешь готов к ответу.

Рю открыл рот – и закрыл. Посмотрел на Юнь. Она покачала головой: не сейчас.

Они вышли из лаборатории.

Дверь закрылась за ними, отрезая Дмитрия с его уравнениями и его секретами.

Юнь шла по коридору, и в голове снова и снова звучали слова из записи:

«Ты выбирала. Всегда выбирала. Не позволяй им сказать, что у тебя не было выбора.»