Интерстиция

– И мы – эта затравка?

– Мы – одна из затравок.

Он указал на вторую точку в голограмме. Волны от неё расходились так же, как от первой. Там, где волны пересекались, возникало мерцание – нестабильность, искажение.

– Те, кто прислал сигнал. Они называют себя «Вечными». Они – другая затравка. Они прошли через сингулярность в Цикле 0. Первыми.

– Цикле 0? – Рю впервые заговорил с начала объяснения. Голос был напряжённым. – Это значит… они старше нашей Вселенной?

– Они старше семнадцати Вселенных.

Число повисло в воздухе. Дмитрий видел, как оно давит на них – масштаб, который не укладывался в человеческое восприятие.

– Семнадцать, – повторила Юнь медленно. – Откуда ты знаешь?

– Сообщение содержало данные о количестве циклов. «Сократ» расшифровал.

Это было правдой. Частичной. Он не сказал, что знал это и раньше. Что помнил каждый из семнадцати циклов – не все детали, но события. Факты. Исходы.

– Хорошо, – Маркус потёр подбородок. – Допустим, всё это правда. Две затравки. Мы и они. Что происходит, когда две затравки в одном растворе?

Дмитрий указал на область мерцания в голограмме.

– Интерференция.

Он развернул визуализацию. Волны от двух точек накладывались друг на друга, создавая сложный паттерн. В некоторых местах они усиливались – яркие области. В других – гасили друг друга, оставляя темноту.

– Два паттерна, пытающиеся развернуть пространство-время по разным шаблонам. Они не складываются – аннигилируют друг друга. Каждая затравка пытается создать свою структуру. Результат – взаимное уничтожение. Энергия тратится на борьбу, не на созидание.

– И поэтому новая Вселенная не рождается, – закончила Амара. – Мы застряли в промежутке. В Интерстиции.

– Да.

Юнь встала. Подошла к голограмме, рассматривая её вблизи.

– Ты говоришь – семнадцать циклов, – сказала она. – «Вечные» существуют триллионы лет. Почему интерференция возникла только сейчас? Раньше они были одни?

– Раньше – да. Они были единственным якорем. Каждый цикл – их затравка создавала новую Вселенную. Они… наблюдали. Существовали. Менялись.

– А мы – аномалия.

– Да.

Дмитрий свернул голограмму. Комната погрузилась в полумрак – только индикаторы консолей и слабое освещение аварийного режима.

– «Игла времени» – инструмент, который позволил нам пройти через сингулярность, – продолжил он. – Она превратила нас в якорь. В ещё одну затравку. И теперь…

– Два семени в одной точке, – сказала Юнь. – Ни одного дерева.

– Именно.

Молчание. Долгое. Дмитрий ждал – он привык ждать. Время в Интерстиции было странным, но он научился не торопить его.

– Что они хотят? – спросила наконец Лена. – «Вечные». Они прислали сообщение. Значит, хотят чего-то.

– Сообщение было… предварительным. Констатация факта. «Вы здесь, мы здесь, это проблема».

– Но будет продолжение?

– Вероятно.

Маркус ударил кулаком по стене – не сильно, скорее от фрустрации, чем от злости.

– Чёрт. То есть мы застряли. Между мирами. С какими-то древними существами, которые существуют триллионы лет, и вся эта ситуация – потому что мы сюда прилетели?

– Технически – да.

– И что нам делать?

Дмитрий не ответил сразу. Он думал о втором сообщении – том, которое получил лично. От фрагмента «Вечных», который когда-то был человеком. Который устал быть вечным.

Он не сказал им об этом. Пока не сказал.

– Ждать, – произнёс он наконец. – Анализировать. Искать варианты.

– Варианты? – Юнь повернулась к нему. – Какие варианты? Ты только что объяснил, что проблема – в нашем существовании. Что мы – аномалия, которая не должна была случиться.

– Аномалии иногда имеют решения.

– Какие?

Дмитрий молчал.

– Волков.

Голос Юнь стал жёстче. Она смотрела на него тем взглядом, который он помнил из прошлых циклов – допрашивающим, не принимающим уклончивых ответов.

– Ты знаешь больше, чем говоришь, – сказала она. – Я вижу. С самого первого дня – ты смотришь на нас так, будто уже видел это раньше. Будто знаешь, что будет дальше.

Дмитрий не отвёл взгляда. Не было смысла – она была права.

– Я знаю некоторые вещи, – признал он. – Не всё. Но некоторые.

– Тогда расскажи.

– Не сейчас.

– Почему?

– Потому что если я расскажу всё сразу, ты не поверишь. И потому что… – он замолчал, подбирая слова. Слова, которые он произносил уже не раз, в разных вариациях, в разных циклах. – Потому что я не уверен, чему сам верю.

Юнь смотрела на него долго. Секунды растягивались, как время в Интерстиции – неопределённо, без чёткого начала и конца.

Потом она отвернулась.

– Хорошо, – сказала она. – Пока – хорошо. Но это не конец разговора.

– Я знаю.

Она кивнула остальным.

– Все свободны. Обдумайте услышанное. Соберёмся снова, когда будет новая информация.

Люди начали расходиться. Маркус – к «Игле», бормоча что-то о диагностике. Амара – к себе, явно обдумывая научные аспекты. Рю – молча, не глядя ни на кого. Лена задержалась на мгновение, посмотрела на Дмитрия с выражением, которое он не смог прочитать, и тоже вышла.

Юнь осталась.

Они стояли друг напротив друга в полупустом отсеке. Освещение – приглушённое, экономичное. Гул систем – едва слышный.

– Ты не рассказал им о Рю, – сказала Юнь.

Дмитрий чуть склонил голову – жест, который мог означать что угодно.

– О чём именно?

– О том, почему он так реагирует на сигнал. Ты заметил – я видела, как ты на него смотрел.

– Я заметил.

– И?

– И… это не моя история.

Юнь шагнула ближе. Её лицо было жёстким, собранным – маска капитана, которую она надевала, когда требовались ответы.

– Волков. У нас нет времени на игры. Ты сам сказал – мы застряли между циклами, два якоря, интерференция. Если ты знаешь что-то важное…

– Я знаю много важного, – перебил он. – Слишком много. Проблема не в том, чтобы рассказать. Проблема – в том, чтобы ты поняла.

– Я способна понять.

– Факты – да. Контекст – сложнее.

– Тогда дай мне контекст.

Дмитрий молчал. Смотрел на неё – на женщину, которую знал триллионы лет, но которая его не помнила. Которая каждый цикл начинала заново, чистый лист, никаких воспоминаний о прошлом.

Он помнил её смех. Не этот – другой, из третьего цикла, когда она рассказывала о дочери. О драконах, которые могут дышать в космосе. Он помнил её слёзы – редкие, почти никогда. Он помнил её решения – иногда правильные, иногда нет.

Она не помнила ничего.

– Сообщение от «Вечных» содержало объяснение, – сказал он наконец. – «Сократ» расшифровал основную часть. Но там было больше.

– Сколько?

– Достаточно, чтобы понять ситуацию глубже.

– Тогда почему…

– Потому что есть вещи, которые нужно осмыслить постепенно. Если я скажу тебе сейчас, что ты летала на этом корабле раньше – много раз, – ты не поверишь.

Юнь замерла.

– Что?

– Это пример. Не факт. Я не говорю, что это правда.

– Ты только что это сказал.

– Я сказал «если».

Она смотрела на него – и он видел, как в её глазах что-то меняется. Не недоверие – понимание. Понимание того, что он уклоняется. Что прячет что-то за словами.

– Записи, – сказала она медленно. – Те, которые я нашла в системе. От меня. Предыдущих версий.

Дмитрий не ответил.

– Ты знал о них?

– Знал.

– Почему не сказал?

– Потому что ты должна была найти сама. Потому что так… работает.

– Что работает?

Он отвернулся. Подошёл к иллюминатору, посмотрел на чёрную пустоту за бортом. Отсутствие – не темноту, а именно отсутствие. Место, где не было ничего, что могло бы отражать свет.

– Волков.

Её голос – требовательный. Капитанский.

– Интерстиция – странное место, – сказал он, не оборачиваясь. – Время здесь не работает так, как должно. Причинность существует, но «стрела времени» – нет. События происходят, но их порядок… неоднозначен.

– Это не ответ.

– Это начало ответа.

Он повернулся к ней.

– Ты читала записи. Там было что-то о «инициализации»?

Юнь нахмурилась.

– Да. Я не поняла, что это значит.

– Это значит стирание памяти. Добровольное. После прохода через сингулярность.

– Зачем кому-то добровольно стирать память?

– Чтобы следующий выбор был настоящим.

Пауза. Юнь смотрела на него – и он видел, как она обрабатывает информацию. Складывает кусочки. Строит картину.

– Ты говоришь, что я… стирала память. После каждого «прохода». Значит, проходов было несколько. Значит…

Она замолчала.

– Значит, я летала раньше, – закончила она. – Не один раз.

Дмитрий кивнул.

– Сколько?

– Это… сложно ответить точно.

– Приблизительно.

– Много.

– Много – это сколько? Десять? Сто?

Он молчал.

– Волков.

– Записи дадут тебе больше информации, чем я, – сказал он. – Ты оставляла их для себя. Каждый раз. Разные версии – разные послания.

– А ты? – Юнь шагнула к нему. – Ты тоже стирал?

– Нет.

– Почему?

– Потому что я не мог.

Она смотрела на него – долго, пытаясь понять.

– Ты помнишь, – сказала она наконец. – Всё. Каждый раз.

– Да.

– Сколько?

– Семнадцать циклов.

Слова повисли между ними. Юнь не двигалась, не отводила взгляда.

– Триллионы лет, – сказала она тихо.

– Да.

– Ты помнишь триллионы лет.

– События. Не детали.

Она сделала шаг назад. Потом ещё один. Прислонилась к переборке, будто ей нужна была опора.

– Как?..

– Аномалия, – ответил Дмитрий. – Особенность моей памяти. Или особенность взаимодействия с «Иглой». Я не знаю точно. Результат – помню.

– И ты молчал.

– Я молчал, потому что… – Он замолчал. Подбирал слова. Снова. – Потому что это не помогает. Знание о прошлых циклах не меняет ситуацию. Каждый раз – всё начинается заново. Каждый раз – те же вопросы, те же проблемы, те же выборы.

– Но ты знаешь исходы.

– Знаю некоторые.

– Тогда почему не…

– Потому что исходы зависят от выборов. А выборы должны быть настоящими.

Юнь смотрела на него. В её глазах – что-то, что он не мог прочитать. Не гнев. Не страх. Что-то другое.

– Ты устал, – сказала она вдруг.

Это не было вопросом.

– Да.

– Триллионы лет. Один. Помня всё.

– Не совсем один. Вы были рядом. Каждый раз.

– Но мы не помнили.

– Нет.

Она отвернулась. Смотрела на стену, на индикаторы консоли, на что угодно, кроме него.

– Это… много.

– Да.

– Мне нужно подумать.

– Я понимаю.

Она направилась к выходу. Остановилась у двери.

– Ты недоговариваешь, – сказала, не оборачиваясь.

– Да.

– Есть что-то ещё. Что-то, что ты не хочешь рассказывать.

Дмитрий молчал.

– Что это?

– Не сейчас.

Она обернулась. Взгляд – тяжёлый, давящий.

– Почему?

– Потому что я не уверен, что это правда. И потому что… – Он сделал паузу. – Потому что если это правда, это меняет всё.

– Тогда я должна знать.

– Ты узнаешь. Когда придёт время.

Она хотела что-то сказать – он видел это. Возразить, потребовать, настоять. Но вместо этого – только кивнула.

– Хорошо, – сказала она. – Пока – хорошо.

И вышла.

Дмитрий остался один.

Он сел в кресло у консоли, откинулся назад, закрыл глаза. Темнота под веками была привычной – такая же, как пустота за бортом. Отсутствие, а не темнота.

Второе сообщение. От фрагмента «Вечных». От того, кто когда-то был человеком – первым капитаном первого корабля, прошедшего через сингулярность. Триллионы лет назад.

«не сливайтесь / есть другой путь / нужен один добровольный якорь / новый цикл возможен / я устал быть вечным тоже»

Добровольный якорь. Один человек, который станет затравкой для новой Вселенной. Который пожертвует собой – или трансформируется во что-то другое.

Дмитрий не сказал им об этом. Не сказал, потому что не был уверен. Потому что это могло быть ловушкой. Потому что фрагмент «Вечных» мог лгать – или заблуждаться, или манипулировать.

Но была и другая причина.

Он хотел быть этим якорем.

Триллионы лет. Память о семнадцати циклах. Усталость, которая накапливалась слой за слоем, пока не стала частью его существа. Он устал помнить. Устал наблюдать. Устал быть единственным, кто знал.

Если добровольный якорь означал конец – он был готов.

Но не сейчас. Не ещё.

Сначала – нужно убедиться. Понять, что это за «другой путь». Понять, можно ли ему доверять.

Понять, сможет ли он сделать этот выбор – настоящим.

Дмитрий открыл глаза. Посмотрел на экран с уравнениями, которые знал наизусть.

Завтра придёт новое сообщение. Или послезавтра. Или когда-то – время в Интерстиции ненадёжно. «Вечные» не торопились. Они существовали триллионы лет. Несколько дней – мгновение.

А пока – ждать. Анализировать. Искать варианты.

Как всегда.

Ночной цикл. Освещение корабля приглушилось, имитируя земные сутки. Бесполезная традиция в месте, где не было ни дня, ни ночи, – но она помогала экипажу сохранять подобие нормальности.

Дмитрий сидел в лаборатории. Экраны светились голубоватым светом, отбрасывая блики на металлические поверхности. Данные. Уравнения. Модели. Он работал – или делал вид, что работает. На самом деле – думал.

О Юнь. О том, как она смотрела на него, когда он говорил о триллионах лет. Не с ужасом – с… пониманием? Состраданием? Он не мог определить точно. Эмоции других людей всегда были для него загадкой – даже после стольких лет.

Алекситимия. Так это называлось на Земле, в той жизни, которую он почти забыл. Трудность в распознавании и выражении эмоций. Не отсутствие чувств – невозможность их назвать.

Он чувствовал. Просто не знал, что именно.

Усталость – да, это он понимал. Усталость была константой, фоном существования. Она не была острой болью – скорее, хронической ноющей тяжестью, к которой привыкаешь, но которая никогда не уходит.

Что-то ещё – по отношению к Юнь. Что-то, что он помнил из прошлых циклов, что-то, что возвращалось каждый раз, когда она смотрела на него этим своим оценивающим взглядом. Он знал, как это называется. Знал факт. Но не чувствовал это так, как должен был чувствовать.

Любовь?

Может быть. В третьем цикле – точно. Он помнил ночь, когда она заснула, прислонившись к его плечу. Помнил, как боялся пошевелиться, чтобы не разбудить. Помнил тепло её тела, ритм дыхания, запах её волос.

Но это было давно. Детали стёрлись. Осталось только знание – было. Не переживание – факт.

Такова его память. События сохраняются, чувства – нет.

Дмитрий посмотрел на свои руки. Руки человека, который прожил триллионы лет, но не постарел ни на день. Руки, которые помнили, как касаться клавиатуры, как держать инструменты, как жестикулировать во время объяснений.

Руки, которые когда-то держали её руку.

Он не помнил как это было. Только что это было.

Достаточно ли этого?

Он не знал.

Звук шагов в коридоре. Дмитрий не обернулся – знал, кто это. По ритму, по весу шага.

– Не спишь.

Голос Юнь. Не вопрос – констатация.

– Редко сплю.

– Ночью?

– Вообще.

Она вошла в лабораторию. Остановилась у входа, прислонившись к косяку. В полумраке её лицо было почти не видно – только силуэт.

– Я думала о том, что ты сказал.

– И?

– И не понимаю.

Дмитрий наконец обернулся. Посмотрел на неё – на женщину, которую знал и не знал одновременно.

– Что именно?

– Как ты ещё функционируешь. После триллионов лет. Как ты… существуешь.

– Привычка.

– Это не ответ.

– Это единственный ответ, который у меня есть.

Юнь подошла ближе. Села в кресло напротив него – то самое, где обычно сидел Маркус.

– Я нашла ещё записи, – сказала она. – После нашего разговора. Искала в системе, копала глубже.

– Нашла что-то интересное?

– Много чего. Но больше всего… – Она замолчала. – Записи от меня. Разных версий. Они противоречат друг другу.

– Это нормально.

– Нормально?

– Разные версии делали разные выборы. Приходили к разным выводам. Оставляли разные послания.

– Одна версия написала: «Продолжай двигаться». Другая: «Сдавайся». Третья… – Юнь нахмурилась. – Третья написала что-то странное. Про тебя.

Дмитрий не изменился в лице.

– Что именно?

– «Не верь ему полностью. Но и не отвергай. Он знает больше, чем говорит, но не всё, что он знает – правда».

– Разумный совет.

– Это ты так реагируешь?

– А как я должен реагировать?

Юнь смотрела на него – долго, изучающе. Пыталась прочитать что-то в его лице. Он знал, что она не найдёт. Его лицо было таким же плоским, как голос. Равнинным.

– Ты действительно не чувствуешь, – сказала она наконец. – Или прячешь так хорошо, что не отличить.

– Чувствую. Просто… иначе.

– Как?

– Не знаю, как объяснить. – Он повернулся к экрану. – Представь, что эмоции – это цвета. Для большинства людей мир полон оттенков – красный, синий, зелёный, все их градации. Для меня… всё серое. Не чёрное, не белое – серое. Я знаю, что цвета существуют. Могу назвать их. Но не вижу.

– Это… грустно.

– Может быть. Я не знаю, как это – «грустно».

Юнь молчала. Потом:

– Сообщение от «Вечных». То, которое «Сократ» перевёл. Там было что-то ещё, да? Что-то, что ты не показал.

Дмитрий не ответил.

– Я права?

– Ты почти всегда права.

– Это не отрицание.

– Это не подтверждение.

Она встала. Подошла к нему вплотную, остановилась рядом с креслом.

– Волков. Дмитрий. – Впервые за весь цикл она назвала его по имени. – Я понимаю, что ты несёшь груз, который я не могу представить. Понимаю, что у тебя есть причины молчать. Но если ты знаешь что-то, что может помочь нам выжить, – скажи. Не мне – экипажу. Мы заслуживаем знать.

– Вы узнаете.

– Когда?

– Когда я буду уверен, что это поможет, а не навредит.

Она хотела возразить – он видел это. Но вместо этого – только выдохнула. Долго, устало.

– Хорошо, – сказала она. – Я доверяю тебе. Пока. Но если ты будешь молчать слишком долго…

– Я знаю.

Она кивнула. Повернулась к выходу.

– Юнь.

Она остановилась.

– В записях, которые ты нашла. Там было что-нибудь о… – Он замолчал. Не мог подобрать слова. – О нас?

Пауза. Долгая.

– Что ты имеешь в виду?

– Ничего. Забудь.

Она смотрела на него через плечо. В полумраке – невозможно было прочитать выражение её лица.

– Была одна запись, – сказала она. – Очень старая. Почти нечитаемая.

– Что там?

– «Он помнит то, что я забыла. И это – либо проклятие, либо дар. Я не знаю, что хуже».

Дмитрий молчал.

– Это было про тебя?

– Вероятно.

– И что это значит?

– Не знаю.

Она кивнула – не от согласия, скорее от принятия того, что ответа не будет.

– Спокойной ночи, Волков.

– Спокойной ночи.

Она вышла. Дверь закрылась с тихим шипением.

Дмитрий остался один.

Он сидел в темноте лаборатории, глядя на экраны с уравнениями, которые знал наизусть. Думал о сообщении, которое скрывал. О выборе, который предстоял. О женщине, которая не помнила его, но которую он помнил – факт, не переживание.

Триллионы лет.

И ничего не меняется.

Или – всё меняется. Каждый цикл – заново. Каждый раз – те же люди, те же вопросы, те же проблемы. Но чуть другие. Чуть иные выборы, чуть иные исходы.