Интерстиция

– Что?

– Береги себя. – Пауза. – Интерстиция… она меняет вещи. Людей. Будь осторожна с тем, что кажется тебе правдой.

Дверь закрылась за ним.

Юнь осталась одна.

Первый день в Интерстиции подходил к концу – если здесь вообще имело смысл говорить о днях. Корабль жил по собственному ритму: восемь часов освещения, восемь часов полумрака, восемь часов темноты. Имитация земных суток, созданная для психологического комфорта экипажа.

Юнь не чувствовала комфорта.

Она обошла корабль – весь, от рубки до двигательного отсека. Знакомилась с пространством, которое должна была знать, но не помнила. «Горизонт» оказался больше, чем она ожидала: командный модуль, научный модуль, жилой блок с шестью каютами, общий отсек, медицинский отсек, технический коридор, грузовой трюм, двигательный отсек с той самой «Иглой времени» в центре.

«Иглу» она разглядывала дольше всего.

Веретено из чего-то, что не было металлом и не было камнем. Поверхность – матовая, тёмная, с едва заметным мерцанием, которое казалось не отражённым светом, а чем-то изнутри. Когда Юнь подошла ближе, у неё возникло странное ощущение: «Игла» знала о её присутствии. Не видела, не слышала – ощущала.

Это было неприятно.

– Опасно? – спросила она вслух.

– Нет, – ответил «Сократ». – «Игла» не проявляет активности. Она в режиме ожидания. Но рекомендую соблюдать дистанцию – её свойства изучены не полностью.

Юнь отступила. «Игла» осталась неподвижной – просто объект, просто устройство. Но ощущение взгляда в спину не проходило, пока она не вышла из отсека.

Теперь она была в своей каюте. Маленькое помещение – койка, стол, шкаф, санузел за перегородкой. На стене – экран, показывающий ту же черноту, что и везде. На столе – личные вещи, смысла которых она не помнила: браслет из потемневшего серебра, блокнот с чистыми страницами, фотография…

Юнь взяла фотографию.

Маленькая девочка. Лет пяти-шести. Тёмные волосы, круглое лицо, улыбка с щербинкой от выпавшего молочного зуба. Она сидела на коленях у женщины – у Юнь, молодой Юнь, с лицом, не тронутым тем, что тронуло его позже.

Дочь?

Юнь попыталась вспомнить – хоть что-нибудь. Имя. Голос. Запах детских волос. Тепло маленького тела рядом.

Ничего.

Только фотография. Только лицо ребёнка, которого она не помнила.

Юнь положила фото обратно. Руки дрожали – едва заметно, но дрожали.

Она легла на койку. Потолок каюты был серым, гладким, безликим. Она смотрела на него и думала – вернее, пыталась думать. Но мысли разбегались, не складываясь в целое.

Дочь. У неё была дочь. Или есть? Что с ней сейчас? Где? С кем?

Сколько лет прошло с момента старта? «Сократ» говорил о «значительном времени». Годы? Десятилетия? При релятивистских скоростях время текло по-разному для тех, кто летит, и тех, кто остался. Для экипажа «Горизонта» могли пройти месяцы. Для Земли – миллионы лет. Или миллиарды.

Девочки на фотографии больше не было. Это Юнь знала наверняка – не разумом, а чем-то глубже. Девочка выросла, состарилась, умерла. Вместе с ней – все, кого Юнь когда-либо знала. Земля, человечество, всё, что имело значение.

Осталась только пустота за бортом.

И странный взгляд Дмитрия Волкова.

Юнь закрыла глаза. Сон пришёл не сразу – крадучись, как вор. Она проваливалась в него рывками, выныривая из полудрёмы, снова погружаясь.

Последнее, что она видела перед тем, как темнота взяла своё, – лицо девочки с фотографии. Улыбка с щербинкой. Голос, который она не помнила, но почему-то знала:

Мама, драконы могут дышать в космосе?

Потом – ничего.

Она проснулась от звука.

Не громкого – наоборот, едва различимого. Шёпот? Скрежет? Юнь лежала неподвижно, прислушиваясь. Звук шёл отовсюду и ниоткуда, как будто сам воздух вибрировал на частоте, которую не улавливал слух, но чувствовало тело.

Потом – тишина.

Юнь села на койке. Темнота – ночной цикл корабля. Только тусклое свечение аварийного освещения у двери.

– «Сократ»?

– Да, капитан?

– Ты слышал что-нибудь?

– Уточните: в каком частотном диапазоне?

– Не знаю. Звук. Как… – Она не могла подобрать слова. – Неважно. Это, наверное, показалось.

– Принято. Однако должен отметить: за последний час зафиксировано семнадцать нехарактерных флуктуаций в системе питания. Причина не установлена.

Юнь встала. Подошла к иллюминатору – маленькому, с ладонь. За ним была всё та же чернота. Та же невозможность.

Но теперь – или ей показалось? – в ней было что-то ещё. Не свет, не форма. Присутствие. Ощущение, что там, в пустоте, которая не была пустотой, кто-то смотрит в ответ.

– «Сократ». Тот паттерн, который ты зафиксировал. Он приблизился?

– Невозможно определить с точностью. В Интерстиции понятие расстояния неоднозначно. Но субъективно – да. Присутствие стало более… выраженным.

Юнь прижала ладонь к холодному стеклу.

– Что оно хочет?

– Неизвестно, капитан. У меня нет достаточных данных для экстраполяции мотивов сущности, природа которой не определена.

– Как ты думаешь – оно разумно?

Пауза. Юнь почувствовала, как ИИ обрабатывает вопрос – не вычисляет, а размышляет.

– Если под разумом понимать способность к осмысленному реагированию на внешние стимулы, к планированию и целеполаганию – то да. Паттерн демонстрирует признаки структуры, которая может поддерживать подобные процессы.

– То есть оно может думать. Может хотеть чего-то.

– Да.

– И оно знает, что мы здесь.

– С высокой степенью вероятности.

Юнь убрала руку от стекла. За иллюминатором по-прежнему ничего не было видно. Но ощущение взгляда не исчезало.

– Почему оно не выходит на контакт?

– Возможно, оценивает нас. Возможно, не имеет средств для коммуникации в понятной нам форме. Возможно, ждёт чего-то.

– Чего?

– Неизвестно.

Юнь вернулась к койке. Села, но не легла. Сон ушёл – теперь в ней было только напряжение. Ожидание чего-то, что должно было случиться.

Она снова взяла фотографию.

Девочка с щербатой улыбкой. Юнь, которая не помнила, как держала её на руках. Как целовала в макушку. Как слышала её смех.

Мама, драконы могут дышать в космосе?

Откуда эти слова? Воспоминание? Или что-то другое – эхо, пришедшее из ниоткуда?

Юнь не знала.

Она сидела в темноте каюты, держа фотографию в руках, и смотрела на лицо ребёнка, которого больше не было.

И пыталась вспомнить – хоть что-нибудь.

Хоть что-нибудь.

Утро – условное утро, по корабельным часам – пришло с гудением систем, переключавшихся на дневной режим. Свет стал ярче, воздух – свежее. Где-то на камбузе зашумела автоматическая кофемашина.

Юнь была в общем отсеке первой.

Она сидела за столом, когда вошли остальные – по одному, по двое. Маркус выглядел помятым, Рю – встревоженным. Лена – всё той же: отстранённой, наблюдающей. Амара принесла кофе для всех – распределила чашки молча, как ритуал.

Дмитрий вошёл последним.

Он выглядел так, будто не спал вовсе. Или спал, но это не помогло. Тени под глазами стали глубже, лицо – острее. Он взял свою чашку, сел в стороне от остальных.

– Отчёт, – сказала Юнь.

Маркус откашлялся.

– Инженерные системы в норме. Реактор работает на тридцати процентах мощности, этого хватит на… – Он замялся. – Собственно, на неопределённый срок. Мы не тратим энергию на движение.

– Потому что некуда двигаться, – добавил Рю. – Навигация бесполезна. Нет координат, нет ориентиров, нет ничего. Мы висим в пустоте, и у меня нет ни малейшего представления, как отсюда выбраться.

– Медицинские показатели в пределах нормы, – сказала Лена. – Физически мы здоровы. Психологически… – Она пожала плечами. – Покажет время.

– «Сократ» и я работали над восстановлением данных, – продолжила Амара. – Прогресс есть, но медленный. Часть файлов повреждена безвозвратно. Часть – зашифрована ключами, которые мы не помним.

Юнь кивнула.

– Дмитрий?

Он поднял взгляд от чашки.

– Я работал над физикой Интерстиции. То, что мы здесь – это не просто «за пределами Вселенной». Это другое.

– Объясни.

Он помедлил, как будто подбирал слова.

– Вселенная – это не только звёзды, планеты, пустота между ними. Это структура. Пространство, время, законы физики – всё это части единой системы. Интерстиция – промежуток между двумя такими системами. Здесь нет привычных законов, потому что нет ничего, что было бы им подчинено.

– Но мы есть, – заметил Рю. – Корабль есть. Мы не растворились, не исчезли.

– Пока – нет. Наш корабль несёт с собой островок прежней реальности. «Игла» каким-то образом поддерживает этот островок. Но за его пределами… – Он кивнул на иллюминатор. – То, что вы видите – это не темнота. Это отсутствие возможности видеть. Нет фотонов, потому что нет пространства для их распространения.

Молчание. Юнь видела, как остальные пытаются переварить услышанное.

– То существо, – сказала она. – «Сократ» засёк что-то за бортом. Что-то разумное. Как оно может существовать здесь, если здесь ничего нет?

Дмитрий посмотрел на неё. Тем же взглядом – узнающим, тяжёлым.

– Я не знаю.

– Но у тебя есть теория.

Пауза. Дмитрий отвёл глаза.

– У меня есть предположения. Но они… преждевременны.

– Тогда сделай их зрелыми.

Он не ответил.

– «Сократ», – сказала Юнь. – Что ты можешь добавить о том присутствии?

– За последние восемь часов интенсивность сигнала увеличилась на семнадцать процентов, – ответил ИИ. – Паттерн остаётся стабильным. Признаков враждебности не обнаружено, но и признаков дружелюбия – тоже. Сущность наблюдает.

– Наблюдает за чем?

– За нами, капитан. С высокой степенью вероятности – за нами.

Юнь посмотрела на экипаж. Шесть человек. Шесть пар глаз, смотрящих на неё в ожидании ответов, которых у неё не было.

– Хорошо, – сказала она. – Мы продолжаем работать. Восстанавливаем данные. Изучаем нашу ситуацию. И готовимся к контакту – если он состоится.

– А если не состоится? – спросил Рю. – Если оно просто будет… смотреть?

– Тогда мы будем смотреть в ответ.

Собрание закончилось. Экипаж расходился – Маркус и Амара вместе, обсуждая что-то вполголоса; Лена – к медотсеку; Рю – к рубке. Дмитрий задержался.

Юнь ждала.

Он подошёл к ней – близко, ближе, чем было комфортно. Его глаза – выцветшие, усталые – смотрели прямо в её глаза.

– Ты спрашивала, помню ли я больше других.

– И ты сказал, что нет.

– Я сказал, что не уверен, поможет ли это.

– Сейчас уверен?

Он молчал. Долго – так долго, что Юнь начала думать, что он не ответит вовсе.

– Капитан. Юнь. – Её имя прозвучало странно в его устах – как слово на языке, который он давно не использовал. – Есть вещи, которые я знаю. Или думаю, что знаю. Но они… сложные. И если я скажу их сейчас, ты не поверишь.

– Попробуй.

– Нет. – Он отступил на шаг. – Не сейчас. Сначала – данные. Доказательства. Потом – разговор.

– Когда?

– Скоро. – Он повернулся к двери. – Когда «Сократ» восстановит достаточно записей. Когда ты увидишь сама.

– Увижу что?

Он обернулся через плечо. И в этот момент – на долю секунды, не больше – Юнь увидела на его лице что-то. Не эмоцию – тень эмоции. Что-то похожее на боль. Или на усталость. Или на то и другое, смешанное так глубоко, что их уже нельзя было различить.

– Правду, – сказал он. – Или то, что мы называем правдой здесь.

Он вышел.

Юнь осталась одна в опустевшем отсеке. За иллюминатором была всё та же чернота. Всё то же ничто.

И где-то там, в этом ничто, что-то смотрело на неё.

Она не отводила взгляд.

День прошёл в рутине – или в том, что они договорились считать рутиной.

Юнь работала в рубке, изучая восстановленные фрагменты бортового журнала. Обрывки текста, куски записей, лишённые контекста. Даты, которые ничего не значили. Упоминания событий, которых она не помнила.

«…день 47, ускорение стабильно, экипаж в норме…»

«…день 892, прошли точку невозврата, Земля теперь в прошлом во всех смыслах…»

«…день 3,451, замедление времени ощутимо, для нас прошёл год, для Вселенной – миллионы лет…»

Миллионы лет. Земля – в прошлом. Девочка на фотографии – в прошлом. Всё – в прошлом.

А она – здесь.

– «Сократ».

– Да, капитан?

– Тот паттерн за бортом. Ты можешь определить его возраст?

– Не в обычном понимании. В Интерстиции время не имеет направления. Но если судить по сложности структуры… – Пауза. – Это что-то очень древнее. Или очень развитое. Или и то, и другое.

– Древнее насколько?

– Невозможно оценить с точностью. Однако… – Ещё одна пауза, дольше. – Есть признаки того, что этот паттерн существовал до нашей Вселенной. До предыдущего цикла.

Юнь помолчала, переваривая услышанное.

– Ты хочешь сказать, что там – что-то, пережившее конец мира?

– Да, капитан. По крайней мере одного конца.

– Может быть, нескольких?

– Возможно. Данных недостаточно.

Юнь посмотрела на экран. Чернота. Пустота. И в ней – нечто, что было до.

Она встала, подошла к иллюминатору. Прижала ладонь к стеклу – холодному, гладкому.

– Если оно пережило конец Вселенной, – сказала она медленно, – значит, это возможно. Пережить.

– Теоретически – да.

– Мы можем сделать то же самое?

– Неизвестно. Мы здесь недостаточно долго, чтобы оценить долгосрочные перспективы. И нет гарантии, что методы, подходящие для той сущности, подойдут для нас.

– Но шанс есть?

– Всегда есть шанс, капитан. Вопрос в его величине.

Юнь убрала руку. За стеклом – ничего не изменилось. Та же чернота. То же присутствие, которое она скорее чувствовала, чем видела.

– Тогда мы будем искать способ, – сказала она.

Ночь – снова условная, по часам – застала её в каюте.

Юнь лежала на койке, глядя в потолок. Сон не шёл.

Фотография была рядом – на тумбочке, лицом вниз. Она не могла смотреть на неё сейчас. Не могла видеть эту улыбку, эти глаза, это лицо ребёнка, которого больше не было.

Мама, драконы могут дышать в космосе?

Откуда эти слова? Почему они не уходят?

Юнь закрыла глаза.

Темнота за веками была другой, чем темнота за бортом. Живой. Наполненной образами, которые не были воспоминаниями – скорее, тенями воспоминаний. Обрывками, не складывающимися в целое.

Голос. Детский голос, звонкий, счастливый.

Запах – яблочный шампунь, слишком сладкий.

Тепло – маленькое тело, прижавшееся к её боку.

И потом – тишина. Страшная, пустая, окончательная.

Юнь открыла глаза.

Она не плакала. Не умела плакать – или разучилась давно, так давно, что не помнила когда.

Но что-то внутри – сжималось. Болело. Требовало – чего? Ответов? Воспоминаний? Или просто покоя, которого не было?

Она встала. Подошла к иллюминатору.

За стеклом – чернота. Пустота. Присутствие.

– Кто ты? – прошептала Юнь.

Ответа не было. Только тишина, и темнота, и ощущение взгляда – нечеловеческого, древнего, непостижимого.

Она стояла так долго – минуты, может быть, часы. Смотрела в пустоту, которая смотрела в ответ.

И думала о девочке с фотографии.

О драконах, которые могут дышать в космосе.

О том, что осталось позади – и о том, что ждало впереди.

Утро второго дня началось с сигнала.

Юнь была в рубке, когда консоль ожила – резко, неожиданно. Экраны, до этого показывавшие стандартную информацию, заполнились чем-то другим. Паттерны. Структуры. Не изображения – скорее, данные, закодированные в визуальной форме.

– «Сократ»?

– Фиксирую входящую передачу. Источник – внешний паттерн.

– Они выходят на контакт?

– Похоже на то. Формат передачи нестандартный. Дешифровка займёт время.

Юнь нажала кнопку внутренней связи.

– Всем членам экипажа – в рубку. Немедленно.

Через минуту они были все – растерянные, напряжённые. Дмитрий вошёл последним, как всегда. Его взгляд сразу упал на экраны – на танцующие паттерны, на структуры, которые не имели названия.

– Что это? – спросил Рю.

– Сообщение, – ответила Юнь. – Нам пишут.

«Сократ» работал – было видно по мерцанию индикаторов, по потоку данных на вспомогательных экранах. Дешифровка, перевод, интерпретация.

Потом – голос. Синтезированный, нейтральный, лишённый эмоций:

– Фрагмент восстановлен. Приблизительный перевод.

Главный экран очистился. На нём появился текст – простой, чёрный на сером фоне.

«вы здесь / мы здесь / ничто другое не здесь»

Молчание.

– Это… всё? – спросила Амара.

– Это начало, – ответил «Сократ». – Передача продолжается.

Экран обновился.

«вы новые / мы старые / время не имеет смысла здесь но мы были раньше»

И ещё:

«вопрос / зачем вы здесь»

Юнь смотрела на слова. На структуру, которая не была языком – скорее, попыткой языка. Что-то древнее, что-то непостижимое пыталось говорить с ними.

И задавало вопрос.

Зачем.

Она не знала ответа. Не помнила, зачем полетела, зачем оставила всё позади, зачем оказалась здесь – в пустоте между мирами, с грузом забытого прошлого и страхом неизвестного будущего.

Но она должна была ответить.

– «Сократ», – сказала она. – Можешь передать сообщение?

– Попробую адаптировать формат. Что передать?

Юнь помедлила. Посмотрела на экипаж – на Маркуса, Лену, Амару, Рю. На Дмитрия, который смотрел на неё тем же взглядом – узнающим, ждущим.

– Передай: «Мы ищем ответы. Мы ищем путь.»

Она не знала, правда ли это. Но это было лучшее, что она могла сказать.

«Сократ» работал. Секунды тянулись. Экран мерцал.

Потом – ответ.

«ответы есть / путь есть / но цена»

И последнее, прежде чем передача оборвалась:

«вы готовы платить»

Экран погас.

Юнь стояла в тишине рубки, окружённая людьми, которых не помнила, в корабле, который был её домом и её тюрьмой.

И думала о цене.

О том, что уже было заплачено – и о том, что ещё предстояло.

После того как экипаж разошёлся – обсуждать, анализировать, бояться каждый по-своему, – Юнь осталась в рубке одна.

Она смотрела на пустой экран.

Вы готовы платить.

Что они хотели? Чего требовали в обмен на ответы, на путь, на что бы то ни было?

Юнь не знала. Но чувствовала – это было только начало.

Первый день в Интерстиции закончился вопросом.

Второй – начался ответом, который не был ответом.

И где-то в глубине этой невозможной тьмы что-то ждало – терпеливо, неторопливо, с уверенностью существа, которое пережило конец мира.

И могло пережить ещё один.

Глава 2: Инвентаризация

Маркус Хольм не доверял тому, чего не мог потрогать руками.

Это было не упрямство и не ограниченность – просто способ взаимодействия с миром, выработанный за пятьдесят один год жизни, большую часть которой он провёл, разбирая механизмы на части и собирая их обратно. Когда что-то ломалось, Маркус чинил. Когда что-то было непонятно, он разбирал и смотрел, как устроено внутри. Философия, психология, абстрактные теории – всё это существовало где-то на периферии его сознания, но в центре всегда были чертежи, схемы, конкретные цифры.

Сейчас цифры сходили с ума.

Он стоял в техническом коридоре между отсеками четыре и пять, держа в руках лазерный дальномер. Красная точка упиралась в переборку на дальнем конце коридора. Дисплей показывал: 47.3 метра.

Маркус сделал отметку в планшете. Переключился на радар. Тот же коридор, та же переборка: 52.1 метра.

Он нахмурился. Проверил калибровку обоих приборов – в норме. Провёл измерение ещё раз. Лазер: 47.3. Радар: 52.1. Разница почти в пять метров.

– Это бред, – сказал он вслух.

Никто не ответил. Коридор был пуст, освещение работало в экономичном режиме – каждый третий светильник, – и тени ложились под странными углами. Маркус прошёл по коридору, считая шаги. Шестьдесят два шага. При его длине шага – около семидесяти пяти сантиметров – это давало примерно сорок шесть с половиной метров.

Три измерения. Три результата. Ни один не совпадал с другим.

Маркус достал рулетку – старомодную, механическую, доставшуюся ему от отца. Растянул её вдоль пола. Тридцать метров – максимальная длина. Отметил точку, перешёл дальше, растянул снова. Семнадцать метров и двадцать три сантиметра до переборки.

Итого: 47.23 метра.

Почти совпадало с лазером. Но радар по-прежнему показывал 52.1.

– «Сократ», – позвал Маркус, и его голос эхом прокатился по пустому коридору. – Ты фиксируешь аномалии в измерениях расстояний?

– Да, – ответил ИИ из ближайшего динамика. – За последние четырнадцать часов зафиксировано триста семьдесят две флуктуации метрических показателей в различных частях корабля. Отклонения варьируются от двух до одиннадцати процентов от базовых значений.

– Причина?

– Интерстиция не обладает фиксированной метрикой пространства. Расстояние между двумя точками зависит от метода измерения и, предположительно, от траектории между ними.

Маркус сложил рулетку, сунул её в карман комбинезона.

– То есть все три измерения правильные? И лазер, и радар, и шаги?

– Корректнее сказать: ни одно из них не является более «правильным», чем другие. В условиях неопределённой метрики понятие «истинного расстояния» теряет смысл.

– Замечательно, – буркнул Маркус. – Просто замечательно.

Он двинулся дальше по коридору, к двигательному отсеку. Под ногами привычно гудел пол – вибрация систем жизнеобеспечения, работающих в фоновом режиме. Хотя бы это было нормальным. Хотя бы это подчинялось законам, которые он понимал.

Дверь двигательного отсека открылась с тихим шипением. Маркус вошёл – и остановился.

«Игла времени» висела в центре помещения, окружённая кольцами стабилизаторов. Веретено из чего-то тёмного и гладкого, примерно два с половиной метра в длину, без видимых швов, без индикаторов, без каких-либо признаков технологии в привычном понимании. Она не вращалась, не светилась, не издавала звуков – просто была. Присутствовала.

Маркус подошёл ближе. Он уже видел «Иглу» – мельком, когда обходил корабль сразу после пробуждения, – но тогда не останавливался рассмотреть. Теперь он разглядывал её с тем пристальным вниманием, которое обычно уделял сложным механизмам.

Поверхность была матовой, поглощающей свет. Не чёрной – скорее, отсутствующей. Глаз скользил по ней, не находя точки фокуса. Форма казалась простой – веретено, симметричное, обтекаемое – но чем дольше Маркус смотрел, тем больше ему казалось, что форма меняется. Не явно, не на уровне, который можно было бы зафиксировать прибором. Скорее, как оптическая иллюзия, которая выглядит по-разному в зависимости от того, как на неё смотришь.

Он достал сканер – универсальный анализатор, способный определить состав практически любого материала. Навёл на «Иглу». Экран мигнул, выдал серию символов, потом – сообщение об ошибке.

«МАТЕРИАЛ НЕ ИДЕНТИФИЦИРОВАН. АТОМНАЯ СТРУКТУРА НЕ ОПРЕДЕЛЕНА.»

Маркус попробовал другой режим сканирования. Тот же результат. Третий режим – ничего. Сканер просто не мог понять, из чего состоит «Игла». Не «неизвестный элемент» – это было бы объяснимо. Прибор утверждал, что атомной структуры нет.

– «Сократ», что ты можешь сказать о составе «Иглы»?

– Согласно имеющимся данным, «Игла времени» не состоит из атомов в обычном понимании. Наиболее точное описание: информационная структура, принявшая форму материи. Она существует, имеет массу, занимает объём, но её «вещество» – не вещество в физическом смысле.

– Информационная структура, – повторил Маркус. Слова имели смысл по отдельности, но вместе складывались во что-то, чего он не мог осмыслить.

– Представьте программу, которая каким-то образом стала твёрдой. Или математическую формулу, которую можно потрогать. «Игла» – нечто подобное, хотя аналогия неточна.

Маркус протянул руку к поверхности «Иглы». Не коснулся – остановился в нескольких сантиметрах. Воздух рядом с ней казался другим: плотнее, тяжелее. Или это было его воображение.

– Опасно?

– Неизвестно. Предыдущие записи указывают, что прямой контакт не причиняет немедленного вреда. Однако рекомендую соблюдать осторожность.

«Предыдущие записи». Маркус отметил формулировку. Кто-то уже трогал «Иглу». Возможно, он сам – в прошлом, которого не помнил.

Он опустил руку.

– Ладно. Что с её функциональностью? Она работает?