Трое в лодке, не считая Харона

– Молодец, – сказала она. – Ты вроде бы с юности этим увлекался. Ещё тогда ведь решил, что будешь писать?

– Не знаю, честно говоря. Я впервые подумал об этом в армии. В Нерыпинске. Был там один парень, Иннокентий Харин, мы его звали Кельтом, вот он собирался вполне серьёзно становиться писателем. Он вначале служил вместе со мной в двадцать первой оперативной роте, а потом, через год, уже в оркестре…

– Тоже вместе с тобой? – перебила она меня, показав тем самым, что внимательно слушает.

– Ну, да. Так вот он хотел стать писателем, это правда. Может, и стал, не знаю. Может быть, пишет под псевдонимом. Он как-то прочитал мой «боевой листок», который я взялся написать, чтобы «отмазаться» от других дел, и сказал, что я пишу просто здорово. По глупости я поверил ему.

– По глупости?

– Наверно, – пожал я плечами. – Как бы там ни было, сейчас я пишу для газет и журналов, и никакого, надо признаться, романа в ближайшем будущем не предвидится, – сказал я, удивляясь своей самокритичности.

– И где работаешь? Как я поняла, не в Челябинске?

– Нет. В Москве.

Я назвал журнал и две газеты, в которых время от времени печатался. У меня мелькнула мысль, когда я называл последнюю, что, в случае чего, обо мне там даже некролог не напечатают. Марина вела машину так лихо, что мысль эта была вполне оправдана.

– А год назад мой знакомый порекомендовал меня одному депутату из думы. Не из московской, а из государственной, – уточнил я, не удержавшись. Со стороны это выглядело, вероятно, жалковато.

– Зачем? – перебила она меня.

– Ну… из-за денег. Депутат… фамилия его – Шаргин… хотел, чтобы о его жизни была написана книга. Вот меня и нанял.

– Почему была? Он что, сменил фамилию?

– Не фамилию он сменил, а… убили его. Полгода назад.

– Понятно. Значит, не получилось у тебя насчёт денег?

Я почувствовал приступ раздражения.

– Да, – со смешком согласился я, стараясь не показывать это самое раздражение, – не получилось. Так, копейки. А жаль, такой перспективный был депутатик. С другой стороны, могли бы и меня случайно убить. Я как раз за день до убийства с ним виделся.

– Как фамилия? Шаргин? Не помню такого. Впрочем, их столько переколотили, – заметила она и прибавила скорость.

– Ты быстро водишь, чувствуется большой опыт, – сказал я, как бы намекая, что лучше бы помедленнее.

– Я ещё здесь села за руль, до отъезда на Кавказ, – сказала она, резко крутанув руль. – У Витьки была «копейка», он давал мне водить. Как и маме, хотя это было зря. Она думала, что ручка переключателя передач предназначена для того, чтобы вешать на неё сумочку.

Я посмотрел на неё и не увидел следов улыбки на даже не ухоженном, а просто молодом и здоровом лице. Или мне показалось? Всё же было темновато.

– Кто ты по гороскопу? – спросил я.

– По знаку зодиака, – поправила она меня. – Скорпион.

– Роковая женщина, – сказал я, усмехаясь. Она заметила это.

– Почему ты смеёшься?

– Мне стало смешно от того, что ты меня поправила. Я ведь статью большую писал на тему гороскопов, мог бы и понимать разницу. Это мне напоминает забавный случай: я был в редакции одного толстого журнала и познакомился в коридоре – я там курил – с мужиком. Такой солидный, знаешь, с седой длинной бородой, в шляпе и длинном пальто. Не помню, с чего мы вдруг разговорились с ним…

Она вела машину очень резво, а я не хотел дурацкой смерти с женщиной, пусть и элегантной, пусть и красивой, но почти незнакомой, если не считать наших хастлеровских экспериментов в доме Славы.

– …и вот мы разговорились с ним, не знаю отчего и почему. Темой разговора была… – Марина резво подрезала жёлтый «фольксваген» и выехала с моста. Я зло подумал: «Эта дура не дорожит моей жизнью». – Так вот, – продолжил я, – весь прикол в том, что мы говорили об Астафьеве, а я-то думал о Ерофееве, Викторе… – Марина поехала по улице Цвиллинга чуть медленнее.

– …и что? – спросила Марина где-то на Площади Революции.

– А то, что надо верблюда поставить вместо Ленина, – сказал я, успокаиваясь.

– Что? – она остановила машину, и я вздохнул свободно.

– Нет-нет, ничего, – покачал я головой. – Я о том, что во всех городах стоит на главной площади памятник Ленину. Тут гораздо уместнее был бы Кир.

– Кир?

– Ну, царь Кир. Персидский царь.

– Почему?

– Он здорово смотрелся бы здесь на коне, с левой рукой, указующей прямо и чуть влево. Показывая на улицу Кировку. Дескать, киряйте[1] там.

– Ты что-то про журнал говорил, – напомнила она, не оценив мой юмор.

– Да, я там познакомился с мужиком бородатым. Мы о чём-то говорили. Кажется, об Астафьеве, хотя я думал, что о Ерофееве.

– Это писатели? – спросила она скорее утвердительно, чем вопросительно.

– Да. А потом, когда он уже уходил, то вдруг остановился и спросил: «Кто водил Данте по аду, Овидий?» Я подумал, что он шутит, и не понял зачем, но ответил: «Нет, Вергилий». «Тьфу, чёрт, – сказал он, – а я Овидий написал». И ушёл, огорчённый, забыв сказать до свидания.

– Понятно, – сказала она, внимательно выслушав всё до конца. – Ну что ж, пойдём? – опять в утвердительном тоне произнесла она.

– Пойдём, – кивнул я, не совсем представляя, но догадываясь, куда.

И оказался прав. Мы зашли в небольшой, но более чем пафосный ресторанчик. Наш столик находился в беседке, в окружении вьющихся растений и цветов. Негромкая музыка, приятный запах и поведение Марины детерминировали наше с ней будущее, которое, я был уверен, станет повторением прошлого с небольшими, быть может, романтическими изменениями.

– Как ты? Я ведь совершенно ничего о тебе не знаю, – я смотрел в её глаза. В них отражался огонь свечи.

– Мы с тобой виделись в последний… он же в первый раз в восемьдесят пятом, – наморщила она лоб, вспоминая. – Что ж, я уехала в Минеральные Воды. Мама говорила, что лучше жить на Северном Кавказе, чем на Южном Урале. Там она стала чаще пить, чем здесь. У неё всегда была склонность к алкоголю, ещё здесь они с Витькой зажигали. Он её спаивал просто. Я думала, что там она перестанет, но ошибалась. Здесь она иногда настойки делала, а там полностью переключилась на местное вино. В библиотеку она, конечно, устраиваться не стала. Такая необходимость пропала, – рассказывала она, вероятно предполагая, что я знал о том, где работала её мама, а также о её алкогольной зависимости. – Такой необходимости уже не было, – продолжала она. – Андрей, мой новый папа, был человеком, умеющим жить. Он маму ещё с армии любил. Служил в Челябинске, ну не в Челябинске, а Новогорном, не важно, мама оттуда. Вообще, Андрей был неплохим. Хотя мама говорила, что «мужики как унитазы»…

«Или заняты, или полны дерьма, – подумал я, – опять банальная фраза типа "ручки переключателя передач и сумочки"».

– Или заняты, или полны говна, – сказала она. – Ну а потом… Много чего было. У меня тоже свой «Андрей» нашёлся, – почти злобно усмехнулась она. – Тоже любил до смерти. Но не с армии, а с детства. Паша Горбачёв. Он же Пахан во дворе. Так его называли местные гопы. Да ты с ним знаком.

– Я? – на моём лице было, вероятно, такое удивление, что Марина рассмеялась.

– Ты. А почему тебя это так удивляет? Тут ничего удивительного нет как раз. Он тебя, например, знал.

– Меня? – внешне я, наверно, более лениво удивился, так как Марина на этот раз не рассмеялась.

– Ты как-то встретился с ним лицом к лицу, вы разминулись в коридоре. Он тебя знал по какому-то случаю. Кажется, по драке с его кодлой. Ты и ещё один парень и они, человек десять, если не больше.

– А, вот в чём дело. Помню. Но там не драка была, а избиение скорее. Я успел раза два ударить. Даже один… Помню, да.

– Вот это он и есть. Был, точнее.

– А что с ним?

– Убили его. Фердинанда-то нашего, – добавила она.

– Я… – хотел усмехнуться, подумал и сказал: – соболезную.

– Говна-то, – отмахнулась она. – Уже год, как убили. Как меня не убили, вот в чём вопрос.

– А что, должны были?

– Могли, очень запросто причём. Особенно в Албании.

– В Албании? – я не переставал удивляться. На этот раз она не улыбнулась.

– У него были там какие-то дела. Лучше мне тебе об этом не говорить.

– Не надо, – пожал я плечами.

– А я и не знаю, – сказала она.

– А что, могут приехать албанцы и кокнуть?

– У нас своих албанцев хватает, – хмыкнула она. – Я только с «албанцами» и общалась, когда была замужем. Мы были там осенью, я помню. Было тепло. Потом собирались в Дубровник, я уговорила. Но не поехали. Его приятель пригласил на встречу с каким-то местным. Арбеном, кажется. У них вся страна делится на две группировки, южных и северных. Раньше, до коммунистов, они даже на разных языках говорили, хотя, кажется, какие там могут быть группировки? Страна размером с треть нашей области. Этот Фердинанд был из северных. Они тогда Албанию держали. Я не помню, но вроде бы северные – это гоги, а южные… – она задумалась.

– Магоги, – вполне ожидаемо предположил я.

– Нет, – Марина покачала головой, – тоски. А северные не гоги, а геги. Как шутки, понимаешь?

– Южным, стало быть, было не до шуток? – схохмил я уже менее ожидаемо. Марина улыбнулась.

– Именно так, не до шуток. Власть была у северных, страной руководил Бериша, их пахан. Вот при нём и начались финансовые пирамиды, ты ведь слышал, наверное?

– Да, конечно. Там у них просто чуть ли не война началась из-за этого.

– У нас своя война чуть не началась. Пуля вот так от меня пролетела, – она показала двумя ладонями расстояние, которое в разговорной жестикуляции двух близких и разбитных подружек вполне могло обозначать завидную для любой женщины длину. – Мы подходили к этому летнему кафе, когда начались выстрелы, – продолжила она. – Раз пять стреляли. Потом выяснилось, что… нет, четыре раза. Оказалось, что два депутата из их албанского парламента поссорились. Точнее, поссорились они раньше, но они ведь живут по законам гор, вот один из них и застрелил другого. Оба геги, кстати. Северяне. У них это особенно распространено. Из ТТ застрелил. И тот, кто застрелил, потом на суде сказал, что ещё слишком молод, чтобы знать законы. А было ему сорок два года.

– М-да, – усмехнулся я, – интересно. Молод, чтобы знать законы. Забавная «отмазка» для сорокадвухлетнего мужика. Хотя у нас депутаты тоже законов не знают. Они им и не к чему.

– Он про их народный закон говорил, а не про уголовный. У них по закону их барановой республики, если кто-то настучит другому по хлебальнику, положен штраф в пять баранов. А вот если же на народном собрании один представитель застрелит другого, то тогда дом его подлежит сожжению, сам он – казни, а кровь его остаётся неотомщённой. То есть запрещено мстить.

– И что?

– Я не знаю. Больше я там не была, а у нас про Албанию не пишут постоянно. Потом мы ненадолго уезжали в Израиль. Пашка, в общем-то, дураком не был, хотя книжек почти и не читал. Он мне говорил, что на Атляне, в колонии для несовершеннолетних, только к чтению пристрастился. Но только на то время. А в Израиле мы почти месяц были, я там по-еврейски почти научилась читать. Справа налево. Вывески, конечно. Но ещё месяца три – и заговорила бы. У меня там свободы было больше, чем в Албании или здесь.

Не знаю как вывески, а вот меню она читала точно не по-еврейски (справа налево), а слева направо, не обращая внимания на цифры.

– А потом его самого убили, но не так, как того албанского бедолагу. Пашку взорвали на рыбалке. Если это можно было назвать рыбалкой. От него почти ничего и не осталось. Хоронили в закрытом гробу. Я его хорошо похоронила, как он заказывал…

– ?.. – изобразился на моём лице вопрос.

– Были такие разговоры с его стороны. Чтобы не простая могила, в случае чего, а целый склеп, и не просто абы какой, а солидное здание. Теперь на этот мавзолей люди приезжают посмотреть. Поехали, посмотрим.

– Сейчас? – спросил я от неожиданности.

– Вот именно. Сегодня как раз год с его смерти, – сказала она, улыбаясь почти радостно. И это произвело если не жуткое, то тревожное впечатление. Надо ли говорить, что я поехал?

Первую половину пути мы ехали, лишь изредка переговариваясь. Марина поинтересовалась, чем занимается Слава, в комнате которого когда-то произошла наша встреча. Узнав, что он живёт в Донецке, заметила, что «там-то спокойно, не то что теперь на Северном Кавказе». И замолчала, уйдя в себя.

На заднем сиденье машины находился большой пакет из ресторана. Я находился на переднем, рядом с ней, изредка переводя взгляд с дороги на неё. Уже основательно стемнело. В Челябинске я не был ни на одном кладбище, кроме Сухомесово, поэтому не знал дорогу, по которой мы ехали. Наконец показались ворота кладбища. Мы въехали внутрь, Марина оставила машину рядом с домом сторожа, который если и был удивлён таким поздним визитом, то не показал этого. Она дала мне в руки пакет, сама взяла из машины другой – обычный магазинный, в котором тоже что-то лежало. Мы шли минуты две до могилы Горбачёва. То, что мне представлялось со слов Марины почти мавзолеем, напоминало, скорее, домик для пары сотен гномиков. Мы зашли за ограду, Марина открыла дверь усыпальницы.

– Проходи, – радушно произнесла она и включила свет. Я не стал интересоваться, проведено ли сюда электричество или оно вырабатывается прямо здесь.

Внутри находилась горизонтальная могильная плита высотой в полметра, столик из камня и каменная же скамья по бокам стены.

– Всё никак не могу застелить, – сказала Марина.

– Застелить?

– Кажется, это так называется. Когда каменные скамейки покрываются сверху деревом, – пояснила она. – Неважно, впрочем. И тем более неважно, потому что у нас с собой одеяло, – она достала его из пакета и постелила на скамью. – Садись.

Я послушался. Ещё бы тут не сесть. Никогда у меня такого не было. Некоторые познания в русской литературе, связанные с её девичьей фамилией, подсказывали дальнейшее развитие событий. Марина разложила ресторанную снедь на столе, вытащила бутылку.

– У тебя теперь фамилия Горбачёва? – спросил я как можно более невинно.

– Да, – ответила она. – Открой бутылку, надо помянуть Пашку.

Я открыл бутылку, разлил её крепкое и ароматное содержимое в пластиковые стаканчики. Марина достала второе одеяло и бросила на плиту. Мои подозрения почти превратились в уверенность.

– Ну, за нас? – спросила она, поднося свой стаканчик к моему.

– Вроде бы когда поминают, то не чокаются, – попытался я соблюсти подобие уважения к памяти усопшего.

– А мы чокнемся, – сказала она с нажимом, – надеюсь, я в тебе не ошиблась.

Мы чокнулись, выпили. Через сравнительно небольшое время помещение наполнилось дымом сигарет и нашими чуть более громкими голосами.

– Хочу тебе сказать, – заметил я минут через двадцать и через три стаканчика (начали мы довольно резво), – что я не то что верю, а не имею никаких сомнений в том, что человеческая душа не умирает, и, возможно, сейчас твой бывший муж наблюдает за нами.

– Очень надеюсь, – со смехом сказала она.

– Вот как, – усмехнулся я, – забавно.

– Но там мы, боюсь, совсем другие. Впрочем, это к лучшему, если такие понятия там вообще существуют.

Мы продолжили выпивать. У меня впервые за всё время мелькнула мысль, что это не очень хорошо. А если она напьётся? Нам же ехать обратно. И если мы разобьёмся, то такого склепа с электричеством у меня не будет. Впрочем, и не надо, подумал я. Так что можно биться.

– Я думала, что мы будем с ним нормально жить, но этого не случилось. В сущности, он остался тем же Паханом, каким был в юности во дворе. У него, правда, другая кличка появилась. Из-за его однофамильца Горбачёва Пашку прозвали Меченым. Ты видел книжки про Меченого?

Я кивнул.

– Так вот, это же про него, – сказала она.

Я молча посмотрел на неё, и Марина рассмеялась, громко и весело.

– Я шучу, конечно. Когда враги смогли посадить его в тюрьму, он был под следствием, то нас как-то на свидании засняли скрытой камерой. Это был большой удар по нему. Ведь он всё же как бы по «понятиям» жил.

Она снова рассмеялась.

– Что ты? – спросил я.

– Жаль, что магнитофон с собой не взяла. Можно было бы потанцевать.

И она опять рассмеялась, запрокинув голову и широко открыв рот. Выглядело это несколько вульгарно, учитывая место и всё остальное.

– Нас сняли на видео. А дело в том, что он мне лейк делал.

– Лейк? – переспросил я.

– Куннилингус, если по-русски говорить, – пояснила она. – Это слово ты понимаешь?

– Я и «лейк» понимаю, но не так. «Лейк» – это озеро по-английски.

– Говоришь по-английски?

– Немного совсем. По крайней мере, читаю адаптированные тексты.

– Ах, да, я же помню… Ты тогда журнал переводил. А Пашка в каком-то смысле, – она покачала в капризной задумчивости головой, вернувшись к прежней теме, – любил меня. Эта плёнка здорово ему повредила. Через неделю его выпустили за недоказанностью, а через два дня его взорвали люди Городилова, это ставленник Карачарова, – добавила она. Мне мало что говорила фамилия Городилова, но Карачаров был довольно известным криминальным авторитетом в начале девяностых. Я слышал, что его убили, но не стал спрашивать об этом Марину. Меня мало интересовали подробности смерти её мужа.

Она положила указательный и средний палец на горлышко бутылки. Потом раздвинула их и опустила вниз. Я непроизвольно улыбнулся. Алкоголь на меня действовал гораздо сильнее, чем место скорби и печали, где я находился.

– Что ты улыбаешься?

– Так, глупости, – отмахнулся я.

– И всё же?

– Да так, – стал я опять отнекиваться.

– И всё же? – с более чёткой вопросительной интонацией повторила она свой вопрос.

– Какая ты… – деланно-укоризненно покачал я головой. – Просто я вспомнил книжку какого-то Алана Прайса или Пайка «Язык жестов». Там говорится, что если женщина непроизвольно гладит пальцами горлышко бутылки, тем более обхватывает его ладонью, то думает она в этот момент о чём-то куртуазном.

– О члене, – кивнула Марина, то ли соглашаясь, то ли договаривая за меня.

– Ну да, – согласился я.

– Помнишь, как мы с тобой развлекались?

– Конечно, помню.

– Я с удовольствием вернулась бы в то время, – Марина встала, потрепала быстрым движением руки мои волосы и взяла в руки второе одеяло. Развернула его и постелила на могильную плиту мужа.

– Язык жестов ты понимаешь, по-английски ты читаешь, а по губам читать умеешь? – с этими словами она села на плиту, подняла юбку, под которой не было нижнего белья, и приняла ту же позу, что и тогда, пятнадцать лет назад. – Ну и как? Что тебе говорят мои губы?

* * *

Плита была достаточно вместительная, поэтому мы какое-то время после секса лежали на ней, укрывшись вторым одеялом.

– А ты не боишься, что Пашкин дух тебя накажет? – вдруг спросила она. – Ведь бренные его останки совсем рядом, под нами. Всего пара метров вниз, – поёжилась она. О, нет, мне так показалось. Не поёжилась она. Она просто почувствовала холод.

– Нет, не боюсь. Я, как я это понимаю, всего лишь орудие. Ведь с доисторических времён наказывают не палку, которая ударила, а того, кто кидал эту палку, – сказал я и сразу понял, что не то.

Мы громко расхохотались.

– А ты, к тому же, – заявила она, – две кинул.

Она протянула руку вниз и достала бутылку. Сделала глоток и передала мне. Я повторил действие.

– Он так меня ревновал. Ко всему. Следил даже, людей нанимал. Хотя что там следить? Я почти всегда была у него перед глазами. Разве только когда его посадили… Ладно, сама не знаю, зачем сейчас об этом. Что-то напомнило о нём.

Я рассмеялся.

– Здесь, вообще-то, всё о нём напоминает.

– Да, ты прав. Ну что, мы его помянули, тварь такую, поехали ко мне, продолжим. Не всё время же нам здесь сидеть?

Через пятнадцать минут мы выезжали с кладбища. Марина выглядела гораздо более свежей, помолодевшей, несмотря на то что и так была молодой и яркой. Машину она вела так же весело, но злобные мысли уже не посещали меня. Я перестал бояться смерти на автотранспорте Марины.

Настроение было отличным. Ничего, казалось, не может его испортить. И ничего не испортило. Довольно скоро мы оказались на даче у Марины.

– Скажи, – я очень хотел спросить об этом, – он был жесток с тобой?

– Да, – ответила она просто, – он был гадом. Хотя иногда мог быть и милым парнем. Но ладно. Не хочу о нём больше. Хочу о тебе. Тебе что-то надо? Нужна помощь? Ты уж прости за такой прямой вопрос, но ты ведь видишь, я могу тебе помочь.

– Помощь? – улыбнулся я. – Нужна. Денег дай, хочу книжку издать.

Да, конечно, это было довольно нахально – просить деньги на книгу. Тем более сейчас. Лучше было бы влюбить её в себя. Любовь – это сильнейший наркотик. Самый сильный из всех наркотиков. Может быть, было бы вернее вначале посадить её, так сказать, на кожаный шприц (первые два раза бесплатно), а потом уже потребовать плату за чувство, в котором она уже так нуждалась и с каждым днём нуждалась бы всё сильнее.

– Книжку? Какую книжку? – спросила она удивлённо.

– Стихотворный сборник.

– Ты стихи пишешь?

– Пишу, – сказал я, немного раздосадованный тем, что она не запомнила это. Я говорил об этом ей ещё в машине, – и хочу их издать.

– Что для этого надо, кроме денег? – деловито спросила она.

– Да кроме денег ничего и не надо.

– Хорошо, – сказала она, – я дам тебе денег. А как она будет называться?

– «Книга бесов», – ответил я. – Чтобы каждое стихотворение начиналось со слова «бес». Например, «Бес любви». Про одиночество и голый секс.

– Стебёшься?

– В смысле названия?

– Да.

– Да.

Глава 2. Книга бесов

Мне всегда хотелось написать что-нибудь под таким названием, которое, собственно, пришло в голову Кельту десять лет назад, когда мы говорили о названиях книг. Что ж, деньги от Марины я получил. Но дело в том, что стихов у меня было с гулькин хер. Всего-то три.

Я мог полететь в Москву на самолёте, но специально поехал на поезде. Мне казалось, что его атмосфера даст мне вдохновение. Но она ничего мне не дала. Деньги жгли ляжку просто как у самого последнего босяка. Конечно, я здорово напился в дороге.

Я ехал в купе. Взял, конечно, с собой в дорогу «кир»[2] и принялся сочинять. Пошло как по писаному.

Первое родилось вот это:

Надеваем резины на члены,И боимся сказать о любви мы,Наши неповторимые геныКорчат рожи, как пьяные мимы.Этих мимов, как мимо – не видно,Только слышно последствия эхо —Человек есть причина хламидийИ причин беспричинного смеха.

«Порядок, – решил я, – сочиню ещё до Москвы». И сочинил около двенадцати стихов. Мне понравилось число. На качество стихов я внимания никогда не обращал. В конце концов, денег мне за это не платят, а даже совсем наоборот. И главное: мне хотелось издать что угодно под таким названием. Хоть избранные сны.

Именно с таким бодрым настроением я прибыл на Казанский вокзал. Отдал двенадцать стихотворений, написанных мною от руки в поезде, девушке Кате из журнала «Московские школы» для того, чтобы она их напечатала на компьютере, и, имея в голове представления о ещё девяти, поехал знакомому по имени Сергей Хохряков, у которого собирался остановиться на несколько дней. У подъезда дома Хохрякова я был только без пяти семь вечера. Предварительно я позвонил ему, удостоверившись, что он никуда не уехал. Как я и предполагал, он был дома и довольно приветливо отнёсся к моему звонку. Это сказало мне, что Хохряков голоден. Вероятно, в последние дни к нему редко кто заходил. Я купил еды и водки рядом с его домом. И только тут вспомнил о том, что перед встречей с Мариной в Челябинске мне звонил Кельт, мой армейский приятель, и спрашивал, не могу ли я помочь с трудоустройством его друга, которого он представил как Чапая. Тьфу, блин, чуть ли не плюнул я, входя в подъезд, как же я мог забыть?! Ладно, решил я, позвоню от Сергея, если он «восьмёрку» в телефоне ради экономии не отключил, с него станется.

Хохряков открыл дверь довольно быстро. До того как дверь открылась, было слышно, как громко стучат по полу коридора его босые ступни.

– Привет, Эд, – дружелюбно произнёс он. Его взгляд не отрывался от пакетов в моих руках. Это ещё раз подтвердило моё предположение. – Заходи. Когда приехал? Это у тебя что – еда?

– Конечно.

– О, ты просто молодец. Я уже третий день ничего не ем. Обычная доля русского поэта, – серьёзно сказал он.

– Отлично, – сказал я, – давай готовить. У меня уже часа три маковой росинки во рту не было, – под стать ему сказал я.

Хохряков называл себя поэтом. В начале девяностых он работал в одном из многих тогда литературных союзов. По документам числился заместителем председателя этого союза. Я был очевидцем того, как в союз позвонила бывшая жена одного из выдающихся писателей-эмигрантов, который обессмертил её в своём довольно эксгибиционистском произведении. Бывшая жена стала женой настоящей настоящего то ли графа, то ли маркиза, то ли бог знает кого. Суть была не в этом. А в том, как представился ей Хохряков, ответив на звонок. Приложив трубку к уху, он сказал: «У телефона поэт Сергей Леопольдович Хохряков». В этом голосе было столько значительности, что вполне можно было перепутать со значимостью. Настоящее отчество у Хохрякова было Леонидович.