Обычай страны

Улица была покрыта льдом, и Ундина испытала удовольствие, спускаясь по ступенькам вместе с Марвеллом и крепко держась за него, пока они ждали такси, но он только помог ей сесть в салон, закрыл дверцу и протянул руку через опущенное окно.

– До свидания, – с улыбкой произнес он.

– О, до свидания… – разочарованная до глубины души, неловко выдавила она, и в голосе ее отчетливо слышалась задетая гордость.

IV

– Папа, ты должен забронировать мне ложу в опере на следующую пятницу.

По тону Ундины родители сразу поняли: она «нервничает».

Они возлагали большие надежды на то, что обед у Фэйрфордов успокоит ее, но, к своему огорчению, заметили признаки противоположного результата, когда поздним утром следующего дня дочь нехотя вошла в великолепную, но сырую комнату для завтраков отеля «Стенториан».

Мистер и миссис Спрэгг отчетливо видели симптомы нервозности Ундины. О приближающейся буре говорил аспидный цвет ее потемневших, обычно прозрачно-серых глаз, сошедшиеся над ними прямые черные брови, параллельно которым алые изгибы губ образовали тонкую линию.

Мистер Спрэгг, доев последнее блюдо своего разнообразного завтрака, поправлял очки в золотой оправе, намереваясь просмотреть газету, и как раз в этот момент Ундина плавно прошла по шикарной душной комнате, где под расписным потолком собирались неистребимые кофейные пары́, а ковер, будто бы его никогда не подметали, впитал, как губка, все крошки за год.

Вокруг сидели другие бледноликие семьи, богато одетые и безмолвно поглощавшие блюда меню, составленного из несовместимых гастрономических чудес со всего света. В центре комнаты несколько не менее бледных официантов были увлечены неторопливой беседой, повернувшись спиной к тем, кого должны были обслуживать.

Ундине, просыпавшейся слишком поздно, чтобы завтракать с родителями, Селеста обычно подавала шоколад в постель, как описывалось в статьях на тему «День женщины из высшего общества» из «Салонного щебета». Таким образом, уже само ее появление в ресторане навело родителей на мысль о симптомах сильного напряжения, в чем они убедились при ближайшем рассмотрении. Мистер Спрэгг отвлекся от газеты, сложил ее и прицепил очки к жилету с видом человека, желавшего узнать, что стряслось, и поскорее с этим покончить.

– Ложа… в опере! – заикаясь, воскликнула миссис Спрэгг и отодвинула бананы со сливками, с помощью которых пыталась разжечь аппетит, слишком вялый для жареной печени или крабов в майонезе.

– Ложа в амфитеатре, – поправила Ундина, проигнорировав восклицание и по-прежнему обращаясь к отцу. – Пятница – самый модный вечер, а тот новый тенор снова собирается петь в «Сельской чести»[3].

– Да ну? – Мистер Спрэгг сунул руки в карманы жилета и наклонил было стул назад, но вспомнил, что за ним нет стены. Восстановив равновесие, он сказал: – Тебе не подойдет пара хороших кресел в партере?

– Нет, никак, – помрачнев, ответила Ундина.

Отец насмешливо взглянул на нее.

– Ты, наверное, пригласила всех, кто был на обеде?

– Нет, никого.

– Пойдешь в ложу одна? – Ундина не снизошла до ответа. – Сомневаюсь, что ты собралась пригласить нас с матушкой…

Это было так очевидно нелепо, что все трое рассмеялись, даже миссис Спрэгг, и Ундина, смягчившись, пояснила:

– Я хочу сделать что-нибудь для Мэйбл Липском – в благодарность. Она всегда берет меня с собой, а я никогда ничего для нее не делала, совсем ничего.

Подобная отсылка к национальной вере во взаимовыгодные услуги не могла не оказать должного воздействия, и миссис Спрэгг пробормотала:

– А ведь и правда, Абнер…

Но мистер Спрэгг оставался непреклонен.

– Тебе известно, сколько стоит ложа?

– Нет, но тебе, полагаю, известно, – с невольной дерзостью парировала Ундина.

– Да, в том-то и проблема. Почему тебя не устроят места в партере?

– Мэйбл и сама может купить места в партере.

– Это правда, – вставила миссис Спрэгг, всегда первой соглашавшаяся с аргументами дочери.

– Ну а я не могу купить ей ложу.

Ундина помрачнела еще больше. Она сидела молча, пока шоколад загустевал в чашке, и постукивала рукой по мятой скатерти. Пальцы ее были украшены почти таким же обилием колец, как у матери.

– Тогда почему бы нам и вовсе не вернуться в Апекс? – процедила она сквозь зубы.

Миссис Спрэгг бросила на мужа испуганный взгляд. Борьба этих двух сильных личностей всегда вызывала у нее повышенное сердцебиение, и она пожалела, что не имеет при себе флакона с настойкой наперстянки.

– Ложа в амфитеатре стоит сто двадцать пять долларов за ночь, – сказал мистер Спрэгг, убирая зубочистку в карман жилета.

– Мне она нужна всего на один раз.

Он посмотрел на дочь, и лучики морщин вокруг его глаз стянулись в насмешливую гримасу.

– Тебе почти все нужно на один раз, Ундина.

Это они заметили еще в ее раннем детстве: Ундина никогда не хотела ничего надолго, однако получить желаемое должна была сразу. И пока не получала, в доме становилось невозможно жить.

– Конечно, лучше бы иметь ложу на сезон, – продолжала она, и отец понял, что дал ей лазейку.

У дочери было два способа добиться от него желаемого вопреки его принципам: милая просьба и жесткая холодность, – и он не знал, чего боялся больше. В детстве родители восхищались ее напористостью и хвастали этим на весь Апекс; но она давно подчинила своей воле миссис Спрэгг и уже начинала подминать под себя отца.

– Видишь ли, Унди, – слабея, сказал он, – в этом месяце у меня с деньжатами туго.

В глазах ее появилось рассеянное выражение, как случалось всегда, стоило ему заговорить о финансах. Это – дело чисто мужское; зачем вообще мужчины ходят в «город», если не за тем, чтобы приносить женщинам добычу? Она резко встала. Родители продолжали сидеть. Обращаясь скорее к самой себе, нежели к ним, Ундина сказала:

– Пожалуй, пойду покатаюсь.

– О Ундина! – затрепетала миссис Спрэгг.

У нее всегда начиналось сердцебиение, когда Ундина ездила верхом, а после случая с Ааронсоном опасалась она не только лошадей.

– Почему бы вам с матерью не пройтись по магазинам? – предложил мистер Спрэгг, прекрасно сознавая ограниченность своих ресурсов.

Ундина не ответила; она пролетела по комнате и исчезла, опередив мать, всем своим юным видом выражая презрение и ярость. Миссис Спрэгг робко засеменила следом, а мистер Спрэгг вышел в мраморный вестибюль, чтобы купить сигару, прежде чем отправиться на метро к себе в контору.

Ундина поехала кататься верхом не потому, что ей так уж хотелось прогуляться, а потому, что хотела наказать мать. Она почти не сомневалась, что получит ложу в опере, но не понимала, с какой стати должна сражаться за свои права одна, и особенно сердилась на миссис Спрэгг за столь вялую поддержку. Если они с матерью в критический момент не будут действовать сообща, Ундине придется прилагать вдвое больше усилий.

Ундина ненавидела «устраивать сцены». По природе своей она была миролюбива и предпочла бы жить в неразрывной гармонии с родителями. Но что поделаешь, если они не всегда проявляют благоразумие. Сколько она себя помнила, из-за денег вечно поднималась суета; и все же они с мамой всегда получали, что хотели, причем семейное благосостояние, по-видимому, не слишком страдало. На основании этого она пришла к естественному заключению: средства у семьи имелись, а если мистер Спрэгг иногда упирался, то лишь из-за полного непонимания того, какие вещи являются жизненно необходимыми.

Когда она вернулась с конной прогулки, миссис Спрэгг встретила ее так, будто дочь восстала из мертвых. Вздор, конечно, но Ундина давно привыкла к вздорному поведению родителей.

– Отец телефонировал? – первым делом коротко спросила она.

– Пока нет.

Ундина поджала губы, но продолжала задумчиво снимать амазонку.

– Он так себя ведет из-за одной-единственной ложи, будто я попросила купить мне весь театр, – пробормотала она, сбросив идеально сидевший наряд для верховой езды.

Миссис Спрэгг на лету подхватила одеяние и расправила его на кровати. Обе дамы не терпели присутствия горничной, когда раздевались или одевались, посему миссис Спрэгг сама помогала Ундине.

– Знаешь, Унди, у отца не всегда карман полон денег, а счета в последнее время набегают крупные. В Апексе отец слыл богачом, но это не то же самое, что богач в Нью-Йорке.

Она встала перед дочерью, с мольбой глядя на нее.

Ундина, присевшая, чтобы снять шарф и жилет, нетерпеливо вскинула голову.

– Тогда зачем мы вообще уехали из Апекса? – воскликнула она.

Миссис Спрэгг обычно опускала глаза, не рискуя встречаться с беспокойным взором дочери, но на сей раз ею овладела какая-то восторженная храбрость, и она смотрела на Ундину, пока та, побагровев, не потупилась.

Ундина вскочила и дернула за ремень амазонки. Миссис Спрэгг, перейдя от безрассудной смелости к робости, крутилась вокруг нее, желая помочь, но только мешала.

– Мама, отпусти, наконец, мою юбку, я сама расстегну ее вдвое быстрее.

Миссис Спрэгг отошла, поняв, что ее присутствие стало нежелательным. Но на пороге она помедлила, будто поддавшись сильному порыву, и, в последний раз бросив взгляд в сторону дочери, спросила:

– Ты ни с кем не встретилась на прогулке, Унди?

Ундина нахмурилась, сражаясь с кожаным сапогом.

– Встретилась? Хочешь сказать, с кем-то из знакомых? У меня нет знакомых – и никогда не будет, если папе не по средствам предоставить мне возможность встречаться с людьми!

Рывком сорвав сапог, она с силой швырнула его на ковер цвета увядших роз. Миссис Спрэгг отвернулась, чтобы скрыть выражение неимоверного облегчения на лице, и тихо вышла из комнаты.

День все тянулся. Ундина хотела пойти рассказать Мэйбл Липском об обеде у Фэйрфордов, но постигшее разочарование не отпускало ее. К чему все это приведет? Скорее всего, ни к чему. Ральф Марвелл даже не поинтересовался, когда может нанести ей визит, и ей стыдно было признаться Мэйбл, что он не проводил ее домой.

Вдруг она решила пойти поглядеть на картины, о которых говорила миссис Фэйрфорд. Может, ей встретится кто-нибудь из гостей обеда; судя по их разговорам, они чуть ли не жили в картинных галереях.

Мысль об этом приободрила ее, и она надела свои самые красивые меха и шляпку, счет за которую пока не осмелилась предъявить отцу. На Пятой авеню был модный час, но Ундина не знала никого из дам, кланявшихся друг другу из проезжавших рядом авто. Пришлось довольствоваться восхищенными взглядами, сопровождавшими ее, пока она шла по тротуару. Впрочем, к восхищению улицы она давно привыкла, и ее тщеславие требовало более утонченного поклонения.

В картинной галерее, о которой упоминала миссис Фэйрфорд, народу оказалось больше, чем на Пятой авеню, а вид некоторых дам и кавалеров, толкавшихся перед картинами, свидетельствовал о посвященности в тайны высшего света. Ундина заметила, что здесь она приковывает к себе взгляды так же, как на улице, и погрузилась в восторженное созерцание полотен, делая заметки в каталоге в подражание высокой девушке в соболях, хотя по напряженной спине от смущения бежали мурашки.

Вскоре ее внимание привлекла дама в черном, которая разглядывала картины через монокль в черепаховой оправе с алмазами, висевший на длинных бусах из жемчуга. Возможности, которые давала эта вещица: изящные движения запястий, горделивый поворот головы, – сразу же произвели на Ундину впечатление. Смотреть на мир невооруженным глазом вдруг показалось ей занятием плебейским и недостойным, и все ее мысли обратились к инкрустированному драгоценными камнями моноклю и бусам. Столь отчаянным было это желание, что она, не видя перед собой ничего иного, последовала за владелицей монокля и случайно натолкнулась на тучного молодого человека в плотно сидящем сюртуке, отчего выронила из рук каталог.

Когда молодой человек поднял каталог и протянул ей, она заметила блеск восхищения в его выпученных глазах на странном лице с покатым лбом. Он выглядел столь неприятно, что ей бы сделалось не по себе от выражаемого им восторга, если бы необычность его лица не вызвала у нее какие-то смутные приятные ассоциации. Где она могла видеть эту гротескную голову, как у рептилии, эти веки, равные по толщине губам, и губы, равные по толщине мочкам ушей? Она потерялась в мысленном ряду газетных портретов, каждый из которых, как и оригинал перед нею, был одет в облегающий костюм с шелковым галстуком, заколотым огромной жемчужной булавкой…

– Ах, благодарю, – пробормотала она, сверкнув ослепительной улыбкой, а он, держа шляпу в руке, дружелюбно произнес:

– Ужасная толпа, не правда ли?

В тот момент дама с моноклем подошла ближе и, стукнув тростью и небрежно бросив: «Питер, взгляни на это», увела его в другой конец галереи.

Сердце Ундины забилось от волнения. Когда он отвернулся, она наконец поняла, кто он. Питер Ван Деген, вот кто! Молодой Питер Ван Деген, сын великого банкира Тербера Ван Дегена, муж кузины Ральфа Марвелла, герой «Воскресных дополнений», обладатель голубых лент на выставках лошадей, золотых кубков на мотогонках, владелец призовых скакунов и первоклассных шлюпов – иными словами, ярчайший представитель волшебного круга героев светских хроник, за пределами которого жизнь так скучна и невыразительна. Ундина улыбнулась, вспомнив взгляд, которым ее одарили его светлые выпученные глаза. Это почти компенсировало равнодушие его супруги!

Дома она поняла, что не может вспомнить ни одной из увиденных картин…

Сообщений от отца не было, и Ундину охватил гнев. Какой толк от подобных встреч, если продолжения не последует? Вряд ли жизнь когда-нибудь вновь сведет ее с Питером Ван Дегеном – а если она как-нибудь случайно столкнется с ним, то определенно не сможет продолжить беседу, поскольку они не «представлены» друг другу. Какой смысл быть красивой и привлекать внимание, если ты обречена вечно прозябать в безвестной массе Неприглашенных?

Визитка Ральфа Марвелла, которую она нашла на столе в гостиной, никак не улучшила ее настроения. Как-то невежливо и неправильно с его стороны нанести визит без предупреждения – как будто он не желает продолжать знакомство. Но когда она отбросила визитку, мать заметила:

– Он очень сожалел, что не застал тебя, Ундина. Просидел почти час.

– Просидел тут один? – заинтересовалась Ундина. – Разве ты не сказала ему, что меня нет?

– Да, но он все равно поднялся. Сказал, что хочет увидеться со мной.

– С тобой?

Ундине показалось, будто миропорядок обрушился и лежит в руинах у ее ног. Чтобы гость попросил увидеться с матерью девушки! Она посмотрела на миссис Спрэгг с холодным недоверием.

– Почему ты решила, что он этого хотел?

– Ну как же, мне снизу сообщили. Я телефонировала сказать, что тебя нет, а мне передали, что он спрашивает меня.

Миссис Спрэгг оставила сей факт без объяснений: она была слишком наивна, чтобы выдвинуть даже гипотетическую версию.

Ундина пожала плечами.

– Разумеется, это ошибка. Во имя всего святого, почему ты разрешила ему подняться?

– Думала, он передаст тебе сообщение, Унди.

В этом допущении была некая логика.

– И что, передал? – спросила она, вынув шляпные булавки и бросив шляпку на ониксовый столик.

– Нет… Мы просто разговаривали. Он был очень обходителен, но я так и не поняла, чего он добивался, – вынуждена была признать миссис Спрэгг.

Дочь взглянула на нее с каким-то холодным сочувствием.

– Как обычно, – отвернувшись, пробормотала она.

Растянувшись на одном из розово-золотых диванов, Ундина лежала с непрочитанным романом на коленях и печально размышляла. Миссис Спрэгг робко положила дочери под голову подушечку и отошла за кружевные шторы, где устроилась смотреть, как по всей улице зажигаются фонари, опутывая парк сетью сверкающих огней. Наблюдать вечернюю иллюминацию Нью-Йорка было одним из любимых занятий миссис Спрэгг.

Ундина лежала молча, сомкнув руки за головой, погрузившись в горькие размышления. Все ее прошлое казалось длительной борьбой за то, что оставалось ей недоступным – от путешествия в Европу до ложи в опере, и она была уверена: так будет и дальше. Однако, как часто говорила она родителям, она желала лишь совершенствоваться: она искренне хотела самого лучшего.

Первым, за что ей пришлось бороться, – после того как она прекратила громко требовать конфеты или новые игрушки, – было право уехать на лето из Апекса. По ее воспоминаниям, лето олицетворяло все самое ужасное и раздражающее в жизни. Первые свои лета она провела в желтом коттедже с двускатной крышей, сидя на сломанном заборе, болтая ногами и обмениваясь влажной жевательной резинкой и надкусанными яблоками с Индианой Фраск. Позже она приезжала из пансионата на сравнительно изысканные каникулы в Мили-Хаусе, куда родители, покинув унылый пригород, перебрались, когда только начало расти их состояние. Мозаичные полы, богато обставленные гостиные и похожие на трубы органа батареи обогревателей имели, помимо свойственной им элегантности, еще одно преимущество, основательно возвышавшее Спрэггов над Фрасками. Теперь, встретив Индиану на улице или в школе, Ундина могла охладить ее дружеский пыл одним небрежным упоминанием великолепия гостиничной жизни. Но даже в такой обстановке, даже несмотря на высокое положение в обществе, которое она всячески подчеркивала, долгие месяцы лета на Среднем западе, знойные, полные мух и затхлых запахов, вскоре становились такими же невыносимыми, как в маленьком желтом домике. В школе Ундина познакомилась с девочками, чьи родители возили их в августе на Великие озера; другие даже ездили в Калифорнию или – о, ни с чем не сравнимое блаженство! – на восток.

Бледнея от мыслей об этой несправедливости и изнывая от удушающей скуки в Мили-Хаусе, Ундина втайне сосала лимоны, грызла карандаши и пинтами поглощала горький кофе, чтобы придать себе совсем нездоровый вид, а когда узнала, что даже Индиана Фраск на месяц едет в Баффало, тут уж необходимость подчеркивать ужасающее воздействие зависти и вовсе отпала. Обеспокоенные ее внешним видом родители наконец убедились в необходимости перемен и потихоньку перебрались на месяц в отель с видом на сверкающее озеро.

Там Ундина утешилась, посылая Индиане полные иронии открытки. Она с радостью обнаружила, что выигрывает у других постояльцев в красоте и юности. Потом познакомилась с красавицей из Ричмонда, чей муж, горный инженер, приехал на запад инспектировать недавно открытые шахты в Юбо и привез ее с собой. Недовольство и презрение южанки к лицам, еде, развлечениям, к убогости и суровости обстановки стали для Ундины чудовищным открытием. Значит, где-то существовало нечто еще более роскошное, более волнительное, более достойное ее! Позже она как-то сказала себе, что ее судьба – всегда с опозданием узнавать о «чем-то большем». Но пока еще не слишком поздно, и она упрямо, целеустремленно принялась убеждать родителей следующим летом отвезти ее на восток.

Смирившись с неизбежным, они отправились на «курорт» в Виргинии, где Ундина впервые испытала более романтические развлечения – прогулки и поездки по рощам под луной, пикники на горных полянах и сентиментальную атмосферу рождественской открытки, слегка сгладившую острые углы и познакомившую ее с более утонченными удовольствиями. Но и здесь все испортил беглый взгляд в другую дверь. Оценив девушек в отеле, Ундина, как обычно, сочла себя первейшей из них, но так было до прибытия мистера и миссис Уинчер с дочерью из Вашингтона. Ундина была намного красивее мисс Уинчер, но с первого взгляда поняла, что не умеет пользоваться красотой так, как эта девушка пользовалась своей пресностью. Более того, к ее раздражению, мисс Уинчер не просто не догадывалась о каком-либо соперничестве между ними, но вообще не подозревала о ее существовании. Скучающая, мрачная, надменная молодая леди из Вашингтона либо в одиночестве читала романы, либо играла в солитер с родителями, словно бурная, полная сплетен и флирта жизнь гигантского отеля оставалась для нее невидимой и неслышной. Ундине так и не удалось привлечь ее внимание – та всегда опускала глаза к книге, когда красавица из Апекса проходила – то плавным шагом, то как можно более шумно – мимо ее уединенного уголка. Но однажды в отеле появилась знакомая Уинчеров из Бостона. Она приехала в Виргинию заниматься ботаникой, и Ундина, вся превратившись в слух, из-за колонны на длинной веранде обрела благодаря подслушанным обрывкам беседы мисс Уинчер с новоприбывшей гостьей новые знания о невообразимых вещах.

Судя по всему, Уинчеры очутились в Поташ-Спрингс лишь потому, что серьезная болезнь миссис Уинчер в последний момент помешала ей уехать дальше от Вашингтона. Они сдали в аренду дом на Северном берегу и, как только покинут «эту ужасную дыру», поедут проводить осень в Европе. Мисс Уинчер даже не представляла, как пережила все эти дни, хотя это как лечение покоем после тяжелой зимы. Конечно, они предпочли бы снять дом, но хотите верьте, хотите нет, в «дыре» такой возможности не представилось. Так что приходилось просто держаться подальше от «отельного сброда», насколько это возможно… Обратила ли ее подруга (спросила мимоходом мисс Уинчер) внимание на молодых людей в воскресенье? Они еще более странные, чем «красотки», ради которых они приехали. Уинчеры избежали хаоса обеденного часа, превратив одну из снятых ими комнат в столовую и устраивая там пикники – учитывая стандарты отеля «Персиммон», иначе не скажешь! Но, к счастью, в этом ужасном месте мама идет на поправку, а срок их пребывания здесь почти подошел к концу…

От услышанного Ундине стало дурно. Только вчера вечером она каталась на коляске с молодым джентльменом из Депозита – ассистентом зубного врача – и позволила ему поцеловать себя, даже подарила цветок из своей прически. Теперь ей было противно о нем думать. Она возненавидела всех вокруг, особенно надменную мисс Уинчер, и рассвирепела от мысли, что Уинчеры относят ее к «отельному сброду» вместе с «красотками», ожидавшими в воскресенье молодых людей. Это место навсегда осталось для нее запятнанным, и на следующей неделе она вынудила изумленных, но благодарных родителей вернуться в Апекс.

Однако уничижительные речи мисс Уинчер открыли перед ней новые горизонты. Кровь первооткрывателей не давала Ундине покоя. Она услышала зов побережья Атлантики, и следующим летом Спрэгги оказались в Ског-Харбор, штат Мэн. Даже теперь, вспоминая об этом, Ундина ощущала приступы скуки. То лето было самым ужасным. Голая, открытая всем ветрам гостиница, снаружи сплошная галька, а внутри – черничные пироги. Это было «престижное» местечко для узкого круга, куда съезжались исключительно бостонские жители, и Спрэгги проводили нескончаемые недели в пустоте и нерушимой изоляции. Самым странным было то, что все остальные дамы в отеле оказались простецкими, престарелыми или лишенными вкуса – а в большинстве своем и тем, и другим, и третьим. В обычном состязании Ундина победила бы «одной левой», как выразился бы Ван Деген. Но состязания не было – другие гости просто образовали холодную, неприступную группу и гуляли, катались на лодках, играли в гольф, обсуждали христианскую науку и подсознание, даже не подозревая о дрожащем создании, что вынесло безжалостной волной на каменистые берега их островка.

В день, когда Спрэгги покидали Ског-Харбор, Ундина, поджав губы, поклялась самой себе: «Больше ничего пробовать не стану, пока не попробую Нью-Йорк». И вот она достигла цели и попробовала Нью-Йорк, и пока что дела у нее шли не лучше. Все выстраивалось против нее – от мелочей до значимых событий. В такие часы самокопания она была готова признать собственные ошибки, но они раздражали ее куда меньше, чем оплошности родителей. Например, она не сомневалась, что наконец-то «на правильном пути», как сказала бы миссис Хини, но именно в ту минуту, когда удача готова была повернуться к ней лицом, глупое упрямство отца, не желавшего купить ей ложу в опере, ставило все под угрозу…

Миссис Спрэгг давно ушла переодеваться к ужину, а Ундина все лежала и размышляла об этом. Около восьми часов в коридоре послышалась шаркающая поступь отца.

Ундина не сводила глаз с книги. Он вошел у нее за спиной, отложил пальто и шляпу, затем звук его шагов приблизился, и на страницы книги упал небольшой сверток.

– Ах, папа! – Она вскочила, вся сияя. Книга свалилась на пол. Дрожащие пальцы искали билеты. Но стопка оказалась довольно внушительной, ничего подобного она раньше не видела. Ундина смотрела на нее, охваченная страхом и надеждой. Подняла блаженно-вопросительный взгляд на отца, чья блеклая улыбка продолжала дразнить ее. Затем она бросилась к нему, и его слова потонули в облаке ее волос.

– Это не на одну ночь – надо же, на каждую вторую пятницу! Ах, какой ты милый, какой милый! – ворковала Ундина.

Опутанный блестящими сетями, мистер Спрэгг изобразил досаду.

– Неужели? Наверное, дали что-то не то… – И в ответ на осуждающий взгляд ее лучистых глаз: – Знаю, для себя ты хотела только один раз, Ундина, но я подумал, может, другие вечера отдашь друзьям.