Обычай страны

– Можешь идти, Селеста, я сама сниму платье, – сказала она; а когда служанка унесла ворох отринутых нарядов, Ундина заперла дверь, вытащила на середину комнаты высокое трюмо и, порывшись в ящике в поисках веера и перчаток, устроилась перед зеркалом с видом дамы, прибывшей на вечерний прием.

Перед тем как уйти, Селеста задернула шторы и включила электрический свет, и бело-золотая комната с горящими настенными светильниками служила блестящим фоном для поддержания иллюзии. Резкий свет разрушал все полутона и нюансы, но красота Ундины была не менее яркой и почти такой же резкой, как освещение вокруг. Черные брови, рыжеватые волосы и бело-розовая чистота кожи сумели устоять перед пытливым, разлагающим воздействием яркости: она напоминала сказочное существо, живущее в лучике света.

Ребенком Ундина почти не интересовалась развлечениями сверстников. Даже в раннем детстве, когда она жила с родителями на унылой окраине Апекса и сидела на заборе с Индианой Фраск, веснушчатой дочкой сантехника, живущего через дорогу, ее мало занимали куклы и скакалки и тем более примитивные игры Индианы, в которых она изображала Аталанту[1], бегая наперегонки с соседскими мальчишками. Уже тогда Ундине больше всего нравилось наряжаться в выходное платье матери и «изображать леди» перед зеркалом гардероба. Эта привычка пережила ее детство, и она по-прежнему разыгрывала все ту же тайную пантомиму: плавно шагала, оправляла юбку, взмахивала веером, вела воображаемые беседы и бесшумно смеялась; хотя в последнее время начала избегать всего, что напоминало ей о препятствиях на пути к высокому положению. Однако сейчас она с радостью, не раздумывая, погрузилась в спектакль о собственной красоте. Через несколько дней она вживую разыграет сцену, которую изображала сейчас, и ей нравилось заранее представлять то впечатление, которое она произведет на гостей миссис Фэйрфорд.

Некоторое время она поддерживала беседу с воображаемым кругом воздыхателей, поворачиваясь то в одну сторону, то в другую, обмахиваясь веером, беспокойно двигаясь и поправляя оборки, как делала в жизни, когда на нее обращали внимание. Отнюдь не робость вынуждала ее беспрестанно двигаться: она считала, что в обществе следует быть оживленной, а шум и подвижность были единственными известными ей признаками живости. Поэтому она одобрительно смотрела на себя, восхищаясь игрой света на волосах, блеском зубов и улыбкой, чистой тенью на шее и плечах, когда она меняла позу. Тревожило ее лишь одно: в изгибах шеи и упругости бедер был намек на некоторую полноту. При ее росте небольшой лишний вес выглядел не так страшно, однако в моде нынче преобладала заметная худоба, и Ундина содрогалась при мысли, что когда-нибудь отойдет от канонов совершенства.

Вскоре она перестала вертеться перед своим искрящимся отражением и, опустившись в кресло, предалась размышлениям. Теперь она сожалела, что так мало внимания уделила молодому Марвеллу, оказавшемуся куда более значимой личностью, нежели его блистательный друг. Она припомнила, что он показался ей довольно робким, как будто не привык к обществу, и хотя он отпустил пару забавных замечаний в своей тихой, скромной манере, ему недоставало уверенности мистера Поппла, его властного, но в то же время ласкового обращения. Когда мистер Поппл взглянул на Ундину своими черными глазами и пробормотал нечто «художественное» о цвете ее волос, она затрепетала всем существом. Даже сейчас ей казалось поразительным, что он менее значим, нежели молодой Марвелл, настолько лучше вписывался он в тот мир, о котором она читала в воскресных газетах – ослепительно-золотой мир Ван Дегенов, Дрисколлов и равных им.

Из раздумий ее вывело прощание матери с миссис Хини в коридоре. Ундина дождалась, пока они раскланялись окончательно, затем открыла дверь, схватила изумленную массажистку и затащила к себе в комнату. Миссис Хини окинула восхищенным взглядом сияющее видение, в чьих сетях оказалась.

– Боже мой, Ундина, вы и правда великолепны! Примеряете платье к обеду у миссис Фэйрфорд?

– Да… нет… Это так, старое. – Глаза девушки искрились под стрелами черных бровей. – Миссис Хини, вы должны сказать мне правду: они действительно заслуживают внимания, как вы говорите?

– Кто? Фэйрфорды и Марвеллы? Если они не заслуживают вашего внимания, Ундина Спрэгг, вам дорога прямиком ко двору английского короля!

Ундина выпрямилась.

– Я хочу лучшего. Они так же важны, как Ван Дегены и Дрисколлы?

Миссис Хини насмешливо улыбнулась.

– Так, послушайте, моя недоверчивая девочка! Я своими глазами видела, как миссис Хармон Б. Дрисколл с Пятой авеню лежала у себя на розовой бархатной кровати, застеленной простынями с хонитонским кружевом, и лила слезы из-за того, что ее не пригласили на музыкальный вечер миссис Пол Марвелл. А уж о приглашении на обед она и мечтать не смеет! Такое не купишь за деньги – и ей это известно!

Ундина на мгновение замерла, чуть приоткрыв губы. Щеки у нее пылали. Затем она порывисто и нежно обняла массажистку.

– Ах, миссис Хини, вы так добры ко мне! – выдохнула она, коснувшись губами жесткой вуали своей советчицы.

Миссис Хини высвободилась, добродушно посмеиваясь, и, отвернувшись, сказала:

– Не теряйте головы, Ундина, и вы добьетесь чего угодно.

Не теряйте головы, Ундина! Да, именно такое напутствие было ей нужно. Иногда, в мрачном настроении, она винила родителей, что те вовремя не дали ей подобного совета. Она так молода… Но они почти ничему не научили ее! Оглядываясь назад, она ужасалась при мысли, что несколько раз только чудом избежала неприятностей. Уже после их переезда в Нью-Йорк она дважды едва не пустилась в опасные приключения, а в первую зиму оказалась почти помолвлена с красивым австрийским учителем верховой езды, сопровождавшим ее на прогулках в парке. Он небрежно показал ей футляр для визитных карточек с короной и доверительно поведал, что был вынужден покинуть кавалерийский полк из-за дуэли, предметом спора в которой была графиня. Наслушавшись его рассказов, Ундина поклялась ему в верности и одарила его кольцом с розовой жемчужиной, получив взамен витое из серебра, которое упомянутая графиня вручила ему на смертном одре с просьбой не снимать до тех пор, пока он не встретит женщину прекраснее, чем она.

К счастью, в скором времени Ундина встретилась с Мэйбл Липском, которую знала в пансионате на Среднем западе как Мэйбл Блитч. Мисс Блитч занимала высокое положение в школе, будучи там единственной девушкой из Нью-Йорка, и поначалу Ундина отчаянно соперничала за ее благоволение с Индианой Фраск, чьи родители каким-то образом умудрились – всего на один семестр – отправить дочь в то же заведение. Вопреки нечестным методам Индианы и умению почти насильно привлечь к себе внимание, победа осталась за Ундиной, которую Мэйбл сочла более утонченной. Неуклюжая Индиана провозгласила школьных товарок «кучкой слизняков» и навсегда исчезла со сцены своего поражения.

С тех пор Мэйбл вернулась в Нью-Йорк и вышла замуж за биржевого маклера, и первые шаги в области социального просвещения Ундина сделала именно в тот день, когда встретилась с миссис Гарри Липском и та вновь взяла ее под свое крыло.

Гарри Липском тщательно изучил биографию учителя верховой езды и выяснил, что его настоящее имя – Ааронсон и он покинул Краков из-за обвинения в мошенничестве, посредством которого выманивал деньги у служанок. В свете этих открытий Ундина впервые заметила, что у него чересчур красные губы и напомаженные волосы. Теперь, когда она вспоминала сей эпизод, ей становилось тошно, и она вновь уверилась, что нужно меньше доверять собственным импульсам – особенно когда речь идет о подарках в виде колец. Впрочем, она полагала, что за это время многому научилась – ведь именно благодаря совету Мэйбл Липском Спрэгги перебрались в отель «Стенториан», где жила сама эта леди.

Собственницей Мэйбл не была и, не теряя времени, представила Ундину обществу «Стенториана» и его ответвлениям. Это общество обожало устраивать «дни» и было связано членством в бесчисленных клубах – светских, культурных или «серьезных». Мэйбл водила Ундину на «дни» и представляла ее в качестве «гостьи» на встречах клубов наравне с многими другими – «Моя подруга мисс Стэйгер из Фаланкса, Джорджия» или (если леди была хорошо осведомлена) просто: «Моя подруга Ора Прэнс Четтл из Небраски – вы же знаете, кто такая миссис Четтл?»

Иногда эти встречи проходили в роскошных отелях, стоявших, подобно флоту звучно названных боевых кораблей, в верховьях Вест-Сайда: «Олимпиан», «Инкандесент», «Ормолу»; иные, возможно более престижные, проводились в не менее роскошных, но более романтично расположенных апартаментах: «Парфенон», «Тинтерн-Эбби» или «Лидо».

Ундина отдавала предпочтение более простым приемам, где играли в игры, после которых она возвращалась домой нагруженная призами из голландского серебра. Но должное впечатление на нее производили и клубы дебатов, где занимавшие важное положение в местном обществе дамы обращались к слушательницам с импровизированной сцены или же спорили на такие вечные темы, как «Что такое шарм?» или «Социальный роман», после чего в процессе жаркого обсуждения «этического аспекта» вопроса подавались розовый лимонад и разноцветные сэндвичи.

Все это было очень ново и интересно, и поначалу Ундина завидовала Мэйбл Липском, поскольку та нашла себе место в подобных кругах, но со временем стала презирать ее, ибо бывшая школьная подруга не спешила покинуть это место. Ундина быстро поняла, что вращение в «кругах» Мэйбл не приблизит ее к Пятой авеню. Еще в Апексе именно подвиги и деяния Пятой авеню питали нежное воображение Ундины. Она знала имена всех представителей нью-йоркской золотой аристократии, а черты лица ее самых выдающихся сынов были ей знакомы благодаря страстному изучению ежедневной прессы. В мире Мэйбл она напрасно искала оригиналы этих лиц; лишь пару раз ей удавалось мельком разглядеть одно знакомое лицо, как, например, когда Клод Уолсингэм Поппл, писавший портрет дамы, которую Липскомы охарактеризовали как «супругу стального магната», счел своим долгом прибыть на чай к клиенту, где Мэйбл выпала возможность завести с ним знакомство и представить ему свою подругу мисс Спрэгг.

Таким образом ничего не подозревавшая Ундина уяснила социальную градацию. Она уже было решила, что знания эти ей ни к чему, но тут ее обнадежило появление мистера Поппла и его приятеля на танцах в «Стенториане». Она полагала, что выучила достаточно и не рискует повторить свою ужасную ошибку с Ааронсоном, однако теперь поняла, что вновь оплошала, уделив столько внимания Клоду Уолсингэму Попплу, но будучи столь холодна с его более робким другом. Все это весьма озадачило ее, и она смутилась еще сильнее после рассказа миссис Хини о глубине отчаяния миссис Хармон Б. Дрисколл.

До сих пор Ундина считала, что в нью-йоркском обществе безраздельно властвуют кланы Дрисколлов и Ван Дегенов и их союзники. Мэйбл Липском тоже так думала и была склонна хвастать своим знакомством с некой миссис Спофф, всего лишь троюродной сестрой миссис Хармон Б. Дрисколл. Но вот ей, Ундине Спрэгг из Апекса, предстоит войти в узкий круг, который тщетно осаждали Дрисколлы и Ван Дегены! От подобного триумфа у нее слегка закружилась голова. Она пришла в то состояние опасной самоуверенности, в котором совершала все свои наиглупейшие поступки.

Встав и подойдя ближе к зеркалу, она принялась рассматривать свои блестящие глаза и пышущие здоровьем щеки. На сей раз она зря волновалась: не будет больше ошибок и глупостей! Наконец-то она познакомится с нужными людьми и получит то, о чем так мечтала!

Стоя перед зеркалом, улыбаясь своему счастливому отражению, она услышала в соседней комнате голос отца и начала торопливо срывать с себя наряд. Сняв длинные перчатки и вынув приколотую к волосам розу, она отбросила платье, надела домашний халат и открыла дверь в гостиную.

Мистер Спрэгг стоял рядом с ее матерью, а та уныло опустила голову на грудь, как всегда, когда она бывала «не в настроении». Услышав, как вошла Ундина, отец резко поднял взгляд.

– Папа, мама тебе все рассказала? Миссис Фэйрфорд пригласила меня на обед. Это дочь миссис Пол Марвелл – миссис Марвелл из рода Дагонетов, – и они самые важные люди в городе. Они и знаться не хотят с Дрисколлами и Ван Дегенами!

Мистер Спрэгг окинул ее взглядом, полным одновременно нежности и насмешливости.

– Неужели? И зачем, интересно, им знаться с тобой? – усмехнулся он.

– Даже представить не могу, разве что думают, я представлю им тебя! – ответила она в той же насмешливой манере, обняв его поникшие плечи. Ее блестящие волосы коснулись его щеки.

– И что, ты согласна? Приняла приглашение? – продолжал он шутливым тоном в плену ее объятий, а миссис Спрэгг у них за спиной тихонько застонала.

Ундина запрокинула голову, пристально глядя отцу в глаза и приблизив лицо настолько, что его усталым пожилым глазам оно показалось размытым ярким пятном.

– Я так хочу пойти, – заявила она, – но мне совсем нечего надеть.

В ответ на это миссис Спрэгг застонала громче.

– Ундина, я бы не стала просить отца купить новую одежду сверх прошлых счетов.

– Чтобы оказаться «сверх», мне из-под них еще нужно выкарабкаться, – вставил мистер Спрэгг, поднимая руки и обхватывая тонкие запястья дочери.

– Ну что ж, если хочешь, чтобы я выглядела как пугало и меня больше никуда не пригласили, у меня есть превосходное платье для этого, – пригрозила Ундина полушутливым, полуобиженным тоном.

Мистер Спрэгг отвел ее от себя на расстояние вытянутой руки, улыбаясь так, что вокруг его глаз собрались рыхлые морщинки.

– Ну что ж, подобное платье может очень даже пригодиться когда-нибудь. Оставь-ка ты его на будущее и выбери для обеда у Фэйрфордов что-нибудь новое, – сказал он.

Не успел он договорить, как она вновь бросилась его обнимать, и его последние слова потонули в счастливом визге и поцелуях.

III

Хотя Ундина ни за что не призналась бы в этом родителям, обед у Фэйрфордов ее разочаровал.

Начать с того, что дом оказался маленьким и весьма невзрачным. Никакой позолоты, никакого щедрого освещения: комната, где гости устроились после обеда, своими тусклыми лампами с зелеными абажурами и книжными полками до потолка напомнила Ундине старое здание, в котором располагалась библиотека Апекса, пока не построили новое, облицованное мрамором. А вместо газового камина или полированной решетки с электрическими лампочками за рубиновым стеклом помещение обогревалось старомодным очагом, как на картинках серии «Назад на ферму на Рождество», и когда поленья выпадали из камина, миссис Фэйрфорд или ее брату приходилось вставать и заталкивать их обратно, отчего возле очага было полно золы.

Сам обед тоже разочаровал. Ундина была слишком молода, чтобы обращать внимание на кулинарные изыски, но она рассчитывала разглядывать гостей сквозь арки из орхидей и пробовать разнообразные закуски в цветной гофрированной бумаге. Вместо этого она увидела лишь небольшое украшение из папоротников в центре стола и хорошо знакомое тушеное мясо – как будто все они страдают расстройством желудка и сидят на диете! Учитывая обилие подсказок в воскресных газетах, ей показалось, что миссис Фэйрфорд зря не выбрала каких-либо более новых рецептов. Все это так скучно! У Ундины возникло подозрение, что это не настоящий «званый обед» и ее пригласили отведать то, чем семья питалась ежедневно.

Однако, обведя взглядом сидевших за столом, она отбросила эту мысль: ведь не могла же миссис Фэйрфорд обойтись так с остальными гостями. Их собралось всего восемь человек, но в их числе была не кто иная, как молодая миссис Питер Ван Деген – тоже из рода Дагонетов, – и та учтивость, с которой эта юная леди, служившая первейшим украшением страниц светской хроники, относилась к остальным, убедила Ундину, что все они значительнее, чем выглядят. Ей понравилась миссис Фэйрфорд, маленькая, резкая женщина с большим носом и хорошими зубами, которые она демонстрировала, часто улыбаясь. В своем безвкусном черном одеянии и старомодных украшениях она выглядела недостаточно «стильно», по мнению Ундины, но ее веселые манеры напомнили девушке отца, когда тот был не слишком усталым и не беспокоился о деньгах. Внимание Ундины не задержалось надолго на седовласой даме, а четвертую – мисс Гарриет Рэй, свою ровесницу – она сочла простушкой, к тому же одетой по моде прошлого года.

Мужчины тоже произвели не лучшее впечатление. От мистера Фэйрфорда она ничего и не ожидала, поскольку женатые мужчины были ей в принципе неинтересны, а лысина и седые усы естественным образом уводили его на задний план; однако она ожидала увидеть блистательных юношей своих лет – и в глубине души надеялась встретить мистера Поппла. Но его не было, а из остальных один, по имени мистер Боуэн, был безнадежно стар – наверное, муж седовласой дамы. Оставшимся же – кажется, приятелям молодого Марвелла – недоставало щеголеватости Клода Уолсингэма.

Ундина сидела между мистером Боуэном и молодым Марвеллом. Последний вел себя очень «мило» (под этим она понимала доброжелательное к себе отношение), но еще более робко, чем на танцах в отеле. Впрочем, она не могла понять, действительно ли он робок, или же его молчаливость – это лишь новый для нее тип самообладания, выражавшегося не в агрессивности, а в ее полном отсутствии. Худощавый, хорошо сложенный, светловолосый, он поглаживал свои легкие светлые усики и взирал на Ундину с добротой, едва ли не с нежностью, но развлекать ее предоставил сестре и другим гостям.

Миссис Фэйрфорд так хорошо говорила. Даже странно, что миссис Хини считала, будто она не умеет поддержать разговор. Ундина считала молчаливых людей неловкими, однако ее нелегко было поразить словоохотливостью. Все дамы Апекс-сити говорили больше, чем миссис Фэйрфорд, и имели более богатый словарный запас, однако беседа с миссис Фэйрфорд напоминала концерт, а не сольное выступление. Она вовлекала в разговор остальных, каждому давая шанс высказаться, отмеряя время для них улыбкой и каким-то образом гармонично увязывая между собой все ими сказанное. Особое внимание она постаралась уделить Ундине, но импульсивную несдержанность девушки всегда уравновешивало некое странное чувство недоверия, и сегодня оно победило. Ундина намеревалась слушать и наблюдать, не давая себе чрезмерной свободы, сидела с очень прямой спиной, краснела, отвечала быстро, но кратко, и все ее реплики сопровождались нервным смехом. Когда хозяйка предложила попробовать виноград, Ундина ответила: «Не откажусь», а если ей казалось, будто кто-то из присутствующих стремится поразить ее, она говорила: «Меня это не удивляет».

Эта настороженная ясность помогла ей следить за ходом беседы. Говорили в основном на общие темы, а не о конкретных людях, как она привыкла; она пропускала мимо ушей аллюзии на книги и картины, но упоминание какой-нибудь личности улавливала и запоминала, и румянец ее сделался ярче, когда речь зашла о мистере Поппле.

– Да, он пишет меня, – проговорила в своей тягучей манере миссис Питер Ван Деген. – В этом году он пишет всех, знаете ли…

Ундина услышала, как миссис Фэйрфорд с придыханием прошептала мистеру Боуэну:

– Как будто это причина!

А тот ответил так же тихо:

– Для Ван Дегенов это самая что ни на есть причина, разве нет?

В ответ миссис Фэйрфорд лишь пожала плечами.

– Этот чудесный Поппл – он пишет точно так же, как разговаривает! – подхватила седовласая дама. – Все его портреты будто свидетельствуют о том, какой он джентльмен и как завораживает женщин! Это не изображения миссис или мисс такой-то, а лишь впечатление, которое Поппл, как ему думается, произвел на них.

Миссис Фэйрфорд улыбнулась.

– Порой я думаю, – произнесла она, – что мистер Поппл, наверное, единственный знакомый мне джентльмен. По крайней мере он единственный мужчина, не упускающий возможности об этом упомянуть.

Ундина слишком хорошо умела распознавать нотки иронии и сразу поняла, что гости посмеиваются над художником. От их шутливой беседы она скривилась, как будто речь шла о ней самой, но у нее слегка закружилась голова от ощущения, что она наконец-то вошла в святую святых моды. Ее внимание привлекла миссис Ван Деген, которая под прикрытием общего смеха прошептала молодому Марвеллу:

– Я думала, тебе нравятся его картины, иначе не стала бы ему позировать.

Что-то в ее тоне заставило Ундину навострить уши, и она вся обратилась в слух в ожидании ответа.

– Наверняка он напишет прекрасный портрет – ты должна как-нибудь пригласить меня посмотреть.

Марвелл всегда говорил таким легким, лишенным выражения тоном, что Ундина усомнилась в его равнодушии. Опустив взгляд на тарелку с фруктами, она скосила глаза в сторону миссис Питер Ван Деген.

Миссис Ван Деген не отличалась ни красотой, ни внушительностью. Всего лишь темноволосая девица с жалобными глазами и частым нервозным смехом. Но ее платье и украшения были не так просты, как у других дам, а благодаря своей элегантности и беспокойной подвижности она показалась Ундине менее чуждой. Во взгляде, который миссис Ван Деген обратила к Марвеллу, читались одновременно мольба и собственничество, однако что это означало – всего лишь унаследованную семейную симпатию (Ундина отметила, что все присутствующие в той или иной степени состоят в родстве) или нечто более личное, наблюдательница не сумела определить. Точно так же тон, которым ответил молодой человек, то ли выражал открытые заверения в дружбе, то ли скрывал какие-то иные чувства. В этом мире полутонов, недосказанности и кодов все казалось девушке размытым, все ставило в тупик. Ее охватило отчаянное желание смахнуть паутину и подчеркнуть свое главенство на сцене.

Однако, когда дамы удалились в гостиную и миссис Фэйрфорд подошла и села рядом с ней, победу вновь одержала осторожность. Ундина хотела, чтобы ее заметили, но очень боялась снисходительного к себе отношения, и здесь оттенки тона хозяйки вновь привели ее в замешательство. Миссис Фэйрфорд воздержалась от бестактных намеков на то, что Ундина в Нью-Йорке недавно – ничто не расстроило бы девушку сильнее, – но вопросы о том, какие картины заинтересовали Ундину на нынешних выставках и какие из новых книг она прочитала, вызывали не меньшее подозрение, поскольку отвечать на них приходилось отрицательно. Ундина вообще не знала, что где-то можно смотреть картины и уж тем более что «люди» ходят их смотреть, а из новинок не читала ничего, кроме «Когда поцелуям пришел конец»; об этой книге миссис Фэйрфорд, кажется, не слышала. На театральном фронте совпадений также не нашлось: хотя Ундина смотрела «Улалу» четырнадцать раз и обожала Неда Норриса в «Фонтане содовой», она ничего не слышала о знаменитых берлинских комедиантах, игравших Шекспира в Немецком театре, и только знала имя хитрой американской актрисы, пытавшейся исполнять «репертуарные» пьесы с хорошей труппой. Разговор немного оживился, когда Ундина вспомнила, что видела Сару Бернар в пьесе, название которой она произнесла как «Леглон», и в еще одной, под названием «Фетр»[2], но даже на этой теме не удалось задержаться, поскольку она забыла содержание обеих пьес, а актриса выглядела куда старше, чем она ожидала.

Не помогло и возвращение мужчин из курительной. Хенли Фэйрфорд сменил супругу подле Ундины, а поскольку в Апексе слыхом не слыхивали о том, чтобы женатый мужчина навязывал свое общество молодой девушке, Ундина пришла к выводу, что остальные не желают с ней беседовать. Должно быть, хозяин с хозяйкой сговорились держать гостей от нее подальше. Это открытие привело к тому, что на все попытки мистера Фэйрфорда завязать разговор она отвечала с высоко поднятой головой: «Не могу сказать» или «Неужели?» – а поскольку эти попытки были малочисленны и в целом неинтересны, оба испытали облегчение, когда пожилая дама встала, тем самым давая понять, что вечер окончен.

В прихожей, где молодой Марвелл оказался раньше нее, Ундина обнаружила миссис Ван Деген. Та надевала плащ. Закутавшись в него, она положила руку на плечо Марвеллу.

– Ральфи, милый, ты ведь пойдешь со мной в оперу в пятницу? Сначала пообедаем вместе – Питер обедает в клубе.

Они обменялись понимающей улыбкой, как показалось Ундине, и молодой человек принял приглашение. Затем миссис Ван Деген повернулась к ней:

– До свидания, мисс Спрэгг. Надеюсь, вы как-нибудь…

Наверняка она скажет: «…тоже отобедаете со мной?» – у Ундины заколотилось сердце.

– …навестите меня, – закончила миссис Ван Деген, спускаясь по ступенькам к авто, возле которого ожидал лакей, нагруженный ворохом мехов и сам одетый в меха.

Ундина повернулась, чтобы взять свой плащ. Щеки у нее пылали. Надев его с чопорной неторопливостью, она обнаружила подле себя Марвелла в шляпе и пальто, и сердце у нее забилось еще быстрее. Ну конечно, он намеревался сопроводить ее домой! Этот блистательный юноша – теперь она считала его блистательным, – обедавший наедине с замужними дамами и прозванный «милым Ральфи» членами ван-дегеновского круга, на самом деле не мог отвести от нее взгляд. При мысли об этом утраченное самообладание вернулось к ней, разлившись теплом.