Арабелла

– Как у вас получается хоть что-то объяснять нашему отцу? – в отчаянии спросил Бертрам у своих сестер. – Ему ведь от объяснений становится только хуже, а потом он ляпнет что-нибудь душераздирающее, и ты чувствуешь себя последним чудовищем на свете!

– Да, я понимаю, – посочувствовала Арабелла. – Он так расстроен, потому что считает, что ты должен бояться его и не осмелился бы уйти без его разрешения. И конечно же, ему невозможно объяснить, что это не так.

– У тебя не получится ничего ему объяснить, потому что он просто тебя не поймет, – заметила София.

– Вот именно! – поддержал ее Бертрам. – Да и у тебя не получится! Глупо говорить ему, что я не спросил разрешения, так как знал, что он опечалится и скажет, что я, конечно же, должен решать сам, но задумался ли я, а стоит ли развлекаться, когда на носу экзамены… Да что я вам рассказываю, вы и так прекрасно знаете, что и как он говорит! В конце концов все сведется к тому, что мне не стоило уезжать! Ненавижу, когда мне читают морали!

– А кто любит? – удивилась София. – Но самое обидное в том, что стоит хотя бы одному из нас опечалить отца, как на него нападает состояние глубоко уныния. Он начинает думать, что все мы невоспитанные и испорченные дети, и виноват в этом он сам. Надеюсь, что он не запретит тебе ехать в Лондон, Белла, из-за этой дурацкой выходки Бертрама.

– Что за чушь! – презрительно воскликнул Бертрам. – С какой это стати отец запретит Арабелле ехать из-за меня?

Конечно же, заявление Софии казалось глупым… пока дети не увидели отца за обеденным столом. На его лице было меланхоличное выражение, и по всему было видно, что его не утешает веселый разговор детей. Когда Маргарет по глупой неосторожности спросила, какого цвета будут ленточки на втором бальном платье Арабеллы, священник сделал замечание, что среди всех его детей, пожалуй, один лишь Джеймс не отдался полностью ветрености и легкомыслию. И вообще, он почувствовал, что слабеет духом. Когда увидел, что одна лишь перспектива поездки в Лондон сделала всех его дочерей помешанными на моде, то спросил себя, а правильно ли он поступает, отпуская Арабеллу.

Если бы Арабелла хоть чуть-чуть задумалась над словами отца, то поняла бы, что он всего лишь играет на нервах. Но, как часто говорила мама, главным пороком Арабеллы была импульсивность, из-за которой Арабелла то и дело попадала в неприятные ситуации. На какое-то мгновение угроза, прозвучавшая в словах отца, лишила ее дара речи.

– Папа, вы несправедливы! И это очень плохо! – вдруг горячо воскликнула она.

Священник действительно не был жестоким родителем. Более того, некоторые считали, что он позволяет своим детям даже слишком много. Но подобные заявления были выше его терпения. На лице отца появилась спокойная строгость.

– Твои непростительные слова, Арабелла, – холодным как лед голосом сказал он, – твоя жестокость и отсутствие такта, а также то неуважение, что ты только что мне продемонстрировала, – все это ясно говорит о том, что тебя нельзя выводить в свет!

Под столом София ногой пнула Арабеллу по коленке, а с другого конца стола мама предостерегающе и осудительно посмотрела Арабелле в глаза. Щеки девушки залила краска, на глаза навернулись слезы…

– Я… я прошу у вас прощения, папа, – пробормотала она.

Отец не ответил. Мама прервала неловкое молчание, спокойно сказав Гарри, чтобы тот не ел так быстро, а потом начала обсуждать со священником какие-то дела прихода, будто бы ничего и не произошло.

– Ну и шум ты подняла! – воскликнул Гарри, когда дети пришли в туалетную комнату матери и рассказали все Бертраму, который обедал там, прямо на диване.

– У меня очень мрачное предчувствие! – трагичным голосом сказала Арабелла. – Он хочет запретить мне ехать.

– Чушь! Это всего лишь одна из его пустых угроз! Девчонки такие глупые!

– Стоит ли мне спуститься и просить его прощения? О нет, я не осмелюсь! Он заперся в своем кабинете! Что мне делать?

– Предоставь все маме, – зевнув, посоветовал Бертрам. – Она очень рассудительна и хорошо знает отца, так что в Лондон ты поедешь, не переживай.

– На твоем месте я бы сейчас к нему не пошла, – заметила София. – Ты сейчас настолько взволнована, что можешь сказать что-нибудь неподобающее или заревешь. Ты ведь знаешь, как папа не любит тех, кто не может обуздать свои чувства. Поговоришь с ним утром, после молитвы.

На том и порешили. Но позже, как Арабелла призналась Бертраму, все оказалось даже страшнее, чем она предполагала! Мама перестаралась. Не успела блудная дочь священника произнести и слова из своей тщательно отрепетированной извинительной речи, как отец сам взял ее за руку.

– Девочка моя, – сказал он с милой, задумчивой улыбкой на губах. – Ты должна простить своего отца. Я действительно вчера был несправедлив с тобой. Увы, хотя я и проповедую своим детям сдержанность, мне самому не помешало бы быть сдержанней.

– Бертрам, лучше бы он меня избил! – серьезно заявила Арабелла.

– Да уж, это точно, – содрогнувшись, согласился Бертрам. – Какой ужас! Я рад, что я в этот момент был наверху и не слушал этих слов. Когда он начинает винить себя, я чувствую себя прямо-таки дьяволом. И что ты ответила?

– Я и слова не могла из себя выдавить! Можешь себе представить, слезы лишили меня дара речи, а я боялась, что отец опечалится из-за того, что я не могу сдержать своих чувств. Но он не опечалился. Только вообрази: он обнял меня и, поцеловав, сказал, что я его дорогая, милая дочь, а ведь это вовсе не так, Бертрам!

– Ну, не стоит переживать по этому поводу, – прозаично порекомендовал брат. – Через пару дней он обо всем забудет. Самое главное, что подавленность отца прошла!

– Это точно. Но самое ужасное началось за завтраком. Папа говорил только о моей поездке! Как обычно, дразнил меня тем, какой легкомысленный образ жизни я буду вести в Лондоне, и попросил меня писать домой длинные-длинные письма и рассказывать обо всем, что со мной происходит, так как ему будет очень интересно, чем я занимаюсь!

– Не может быть! – в ужасе воскликнул Бертрам.

– Так и сказал! И все это очень добрым голосом, и он так печально смотрел на меня, что я готова была отказаться от поездки.

– Да уж, неудивительно!

– И в довершение всего – будто я и так не настрадалась, – всхлипнула Арабелла, судорожно ища свой платочек, – отец сказал, что я наверняка хочу носить в Лондоне что-нибудь красивое и он отдаст мне свою булавку с жемчужиной, которую носил в молодости. Он хочет, чтобы мне сделали из нее кольцо!

Услышав такое, Бертрам разинул рот от удивления.

– Все, решено! – заявил он, когда прошло оцепенение. – Сегодня я вниз не спущусь. Десять к одному, что если отец увидит меня сегодня, то он начнет винить в моей ветрености себя, и меня все-таки отправят служить в гусары или что-нибудь в этом духе, потому что наш отец не может вынести такое.

– Точно, не может! Я уверена, что мне в ближайшее время тоже не придется развлекаться.

Папа продолжал пребывать в настроении нежной снисходительности, и Арабелла чуть было не отказалась от задумки ехать в Лондон. От этого шага ее вовремя спасла мама, которая направила мысли Арабеллы по более жизнерадостному руслу. Однажды утром мама позвала дочь к себе и с улыбкой сказала:

– У меня есть кое-что для тебя, любовь моя. Думаю, тебе понравится.

На туалетном столике матери лежала шкатулка. Блеск бриллиантов ослепил Арабеллу.

– О-о-о! – выдохнула она.

– Мне их подарил отец, – вздохнув, проговорила миссис Тэллант. – Конечно же, вот уже несколько лет мне не выпадает случая надеть их. Кроме того, они мало подходят для жены священника. Но я приказала их почистить, и теперь хочу дать тебе поносить их, пока ты будешь в Лондоне. И еще я спросила отца, могу ли отдать тебе жемчужное ожерелье его матери. Он не возражает. Тебе прекрасно известно, что твоего отца блестящие камушки особо никогда не интересовали, но вот жемчуг он считает очень скромным и подходящим для женщины украшением. И все же, если леди Бридлингтон поведет тебя на светский прием – я просто уверена, что она обязательно поведет, – то украшения с брильянтами – это как раз то, что надо. Вот видишь, заколка в виде полумесяца, брошка и браслет. Ничего вычурного и вульгарного, папа не будет против. Но камни – чистой воды.

После такого просто невозможно было не развеселиться и не забыть об идее отказаться от поездки в Лондон. Между украшением шляпок, подшиванием платочков, вышиванием тапочек для дяди и вязанием нового кошелька для отца, а также выполнением своих обычных обязанностей по хозяйству у Арабеллы совсем не оставалось времени на мрачные мысли. Все шло как по маслу: из Хэрроугейта прибыли платья, гувернантка леди Катергем выразила огромное желание сопровождать Арабеллу в пути, сэр Джон предложил сделать Арабелле крюк в несколько километров и заехать на пару дней в Аркси к тете Эмме, где лошади смогут отдохнуть. У Бертрама срослась ключица, и даже Бетси выздоровела. Однако, когда карета дяди с надежно привязанными к ней чемоданами и дорожным несессером (который мама любезно одолжила дочери на время поездки) уже стояла перед домом священника, готовая принять путников, Арабелла вновь приуныла. Трудно сказать, что так расстроило девушку: объятия матери, благословение отца или взмах пухленькой ручки малыша Джека, но Арабелла чувствовала себя очень тоскливо. Когда Бертрам впихивал сестру в карету, по ее лицу текли слезы. Прошло довольно много времени, прежде чем она смогла успокоиться. Чрезмерное сочувствие компаньонки Арабеллы вкупе с естественной грустью женщины, которую обстоятельства вынуждают подыскивать себе новую работу, не особо-то успокоили Арабеллу. Девушка уткнулась в угол просторной кареты и горько заплакала.

Пока в окне плыл знакомый ландшафт, из глаз Арабеллы продолжали течь слезы. Но как только карета покатилась по незнакомой местности, рыдания прекратились, и, осторожно нюхнув соли из флакончика, предложенного трясущейся рукой мисс Блекберн, девушка вытерла мокрые от слез щеки. Изрядную долю успокоения принесла и огромная муфта из пушистого китового меха, лежавшая у Арабеллы на коленках. Эта муфта, как и украшение на шее достались Арабелле от ее любящей тети Элизы – той самой, которая подарила матери белье из розового индийского муслина. Любой, пусть даже он никогда раньше не покидал дома, повеселеет, когда просунет руки в муфту, размеры которой ничуть не меньше, чем размеры любой из нарисованных в «Ла Бель Ассембли». Муфта действительно была настолько большой, что папа… Впрочем, лучше не думать ни о папе, ни о ком-либо другом из оставшихся дома родных. Лучше смотреть на пробегающий в окне сельский пейзаж и думать о радостях, которые ждут впереди.

У молодой леди, которая раньше никогда не покидала Йорка, кроме того единственного раза, когда отец возил ее вместе с Софией на конфирмацию в кафедральный собор, вызывало восторг и удивление все, что ни попадалось ей на пути. Для тех, кто привык ездить на скоростных почтовых каретах, поездка на громоздкой карете, запряженной парой лошадей, выбранных не столько за их выносливость, сколько за скорость, могла показаться непростительно медленной. А вот для Арабеллы путешествие было настоящим приключением. А мисс Блекберн, за много лет привыкшая к ужасам дилижансов, находила поездку неожиданно комфортной. Вскоре обе дамы наслаждались переездом. Они нашли еду, предлагаемую им на разных остановках, восхитительной, кровати на почтовых станциях вполне терпимыми и не могли и подумать о каком-либо другом способе преодолевать большие расстояния, кроме как в такой карете. В Аркси их очень гостеприимно приняла тетя Эмма, воскликнув, что Арабелла так сильно напоминает собственную мать в молодости, что при виде племянницы тетушка чуть не упала в обморок.

Прежде чем вновь отправиться в путь, путешественницы провели в Аркси два дня. Арабелле очень не хотелось покидать большой неприбранный дом – так добра была к ним тетушка Эмма и так милы были ее веселые двоюродные братья и сестры. Но кучер Тимоти сказал, что лошади отдохнули и готовы продолжать путь, так что нужно выступать без промедлений. Дамы в очередной раз сели в карету, а вслед им летели пожелания доброго пути, взмахи платочком каждого члена многочисленной семьи тети Эммы.

После веселья и гостеприимства Аркси, путешественницам стало скучно сидеть весь день в карете. Пару раз, когда мимо проносился дилижанс или скоростной экипаж, с запряженными в него двумя быстрыми лошадьми, Арабелла даже пожелала, чтобы карета дяди не была такой большой и неповоротливой, а лошади были бы не столь сильными, зато гораздо более быстрыми. Было бы неплохо также иметь пару пристегнутых сзади запасных лошадей, особенно когда одна из лошадей дяди Джона потеряла подкову, и женщинам пришлось ждать в пыльной гостиной постоялого двора, пока лошадь вновь подкуют. Арабелла, поглощая обед в столовой какой-то гостиницы, не смогла удержаться от завистливого взгляда на появившийся во дворе дилижанс. Лошади взмокли, но их тут же сменили, и почтовая карета унеслась со двора, унося с собой нетерпеливого пассажира. Арабелла также предпочла бы, если бы дядя снабдил конюха не пистолетом (все равно по пути не выпало ни единого случая применить его), а длинным оловянным крюком, которым он мог бы также величественно понукать лошадей.

В Йоркшире было прохладно, но солнечно. Однако чем дальше на юг, тем хуже становилась погода. В Линкольншире шел дождь, и от этого все вокруг выглядело сонным. На дорогах почти никого не было, и в целом вид был настолько унылым, что мисс Блекберн посетовала, что у них нет дорожных шахмат. Тогда можно было бы скоротать время за игрой вместо того, чтобы тупо смотреть в окно. В Таксфорде их ждала неудача: все комнаты в «Нью касл Армз» были заняты, и девушкам пришлось остановиться на куда менее изысканном постоялом дворе. Простыни на кроватях были настолько плохо проветрены, что мисс Блекберн всю ночь пролежала в постели в лихорадке, а к утру у нее разболелось горло, голова и зачесался нос. Арабелла, несмотря на всю свою кажущуюся хрупкость, редко чувствовала легкое недомогание, и несвежие простыни никак не повлияли на здоровье девушки. Однако ее сильно задела пыль, которую Арабелла обнаружила под кроватью. Белла хотела поскорей добраться до Лондона. Однако ее ждала еще одна неприятность. Когда Арабелла сложила мамин несессер и была готова покинуть постоялый двор, выяснилось, что карета требовала ремонта. Девушка очень расстроилась, так как по плану они должны были провести ночь уже в Грантгеме, а, согласно путеводителю, до него было еще около сорока пяти километров. Она очень надеялась, что кучер не решит, что его лошади не дойдут дальше чем до Ньюарка. Но кучер был настоящим деспотом и не любил быстрой езды, поэтому, скорее всего, он именно так и решит. Тем не менее карету починили довольно быстро, и в Ньюарк они прибыли как раз к обеду. Пока кучер кормил лошадей, он умудрился повздорить с конюхом постоялого двора: тот спросил его, уж не самого короля ли он везет. Эта усмешка так оскорбила кучера, что он захотел добраться в Грантгем дотемна не меньше, чем Арабелла.

Когда карета покинула Ньюарк, опять пошел дождь. Воздух был влажный и холодный. Мисс Блекберн укуталась в огромную шаль и несчастливо шмыгала носом – простуда брала свое. Даже Арабелла, обычно мало восприимчивая к плохим погодным условиям, страдала от сквозняка в карете и шевелила пальцами ног, закоченевшими в ее малиновых полусапожках.

Несколько километров карета медленно тащилась по дороге, и на женщин напала скука. На заставе Болдертон смотритель принял кучера за дурачка и начал с энтузиазмом выпрашивать у него плату за проезд. Но хотя кучер Тимоти, может, никогда раньше и не выезжал за пределы Йоркшира, он был гораздо умнее, чем любой из этих южан, которых он так глубоко презирал. Ему было хорошо известно, что билет, купленный у заставы со шлагбаумом давал право проезда через все заставы до следующего шлагбаума, к югу от Грантгема. Кучер и смотритель обменялись репликами в адрес друг друга, от которых мисс Блекберн тяжко застонала, а Арабелла, как это ни прискорбно, захихикала. В конце концов Тимоти одержал красивую победу над смотрителем и проехал заставу, триумфально потрясая кнутом.

– О господи, я так устала от этой поездки! – призналась Арабелла. – Лучше бы уж действительно на нас напали разбойники.

– Моя дорогая мисс Тэллант, умоляю вас, даже не думайте о таких вещах! – содрогнулась мисс Блекберн. – Я очень надеюсь, что мы доберемся без приключений.

Ничье желание так и не было исполнено до конца. Ничего такого волнующего, как нападение разбойников, не произошло, но на подъезде к заставе Марстон у кареты сломалась дрога, и кузов кареты упал на козлы. Дядюшкина карета для путешествий слишком долго простояла в сарае.

Как только кучер окончил длинный самооправдательный монолог, он послал конюха за помощью к заставе, до которой оставалось около километра. Конюх вернулся с неприятным известием о том, что в деревне им вряд ли смогут помочь и за подмогой нужно отправляться в Грантгем, до которого было около десяти километров. Там можно будет нанять повозку, чтобы дамы могли добраться до города и подождать там, пока ремонтируют карету. Кучер попросил своих пассажирок, стоявших на дороге, забраться обратно в карету и подождать, пока за ними прибудет повозка, а конюх стал распрягать одну из лошадей, чтобы добраться на ней до Грантгема. Мисс Блекберн готова была смиренно последовать совету Тимоти, но Арабелле идея не понравилась.

– Что? – вскричала она. – Снова сидеть в этой ужасной карете на сквозняке? Ну уж нет!

– Но мы не можем стоять под дождем, дорогая мисс Тэллант, – уговаривала ее мисс Блекберн.

– Конечно, не можем! Иначе вы просто умрете! Где-нибудь неподалеку должен быть какой-нибудь дом, где нас обязательно приютят. Что там за огни?

В доме, который стоял недалеко от дороги, светились окна. Конюх сказал, что видит ворота в нескольких метрах от дороги.

– Очень хорошо! – весело отозвалась Арабелла. – Мы постучимся в них и упросим хозяев приютить нас на короткое время.

– Это покажется им очень странным с нашей стороны, – робко запротестовала мисс Блекберн.

– С какой это стати? – возмутилась Арабелла. – Когда в прошлом году возле наших ворот сломалась чья-то карета, отец тут же послал Гарри предложить пассажирам убежище. Мы не сможем просидеть час в этой страшной карете. Там совсем нечего делать! Кроме того, я ужасно хочу есть, и я надеюсь, что хозяева предложат нам подкрепиться. Сейчас как раз ужин!

– Нет, думаю, нам не следует этого делать, – только и смогла сказать мисс Блекберн.

Эти слова показались Арабелле настолько глупыми, что она, решив не обращать на них внимания, приказала конюху проводить их до ворот, прежде чем он отправится в Грантгем. Конюх выполнил приказ и был отпущен, а женщины пошли по маленькой дорожке к дому. Одна из них что-то слабо возражала, а вторая удивлялась, почему это вдруг она не может рассчитывать на гостеприимство. В Йоркшире, например, на него можно рассчитывать абсолютно в любом доме.

Глава 4

Примерно в это время лорд Флитвуд, эксцентричный молодой модник, окинул своего друга мистера Бюмариса, хозяина дома, смеющимся взглядом и вызывающе спросил:

– Ну, вы пообещали мне, что завтра мы великолепно поохотимся. Где мы, кстати, встречаемся? А самое главное, как, Роберт, вы собираетесь развлекать меня сегодня вечером?

– Многие считают моего повара мастером своего дела, – сказал мистер Бюмарис. – Он француз. Думаю, вам понравится цыпленок в его исполнении, особенно под его фирменным соусом…

– Что? Вы выписали себе из Лондона Альфонса? – перебил лорд Флитвуд.

– Какого Альфонса? – удивился мистер Бюмарис, слегка нахмурив тщательно выщипанную бровь. – Ах нет, не его! Я даже не знаю имени своего повара. Но мне нравится, как он готовит рыбу.

– Держу пари, что если бы вы нашли повара, – рассмеялся лорд Флитвуд, – который готовил бы дичь, как нравится вам, то вы перетащили бы его в ваш охотничий домик, и платили бы ему королевское жалованье, лишь бы он оставался там весь охотничий сезон!

– Думаю, я так бы и поступил, – невозмутимо согласился мистер Бюмарис.

– Но поваром вы от меня не отделаетесь, – строго сказал его светлость. – Я согласился приехать сюда лишь потому, что ожидал увидеть здесь прекрасных куртизанок и поучаствовать во всевозможных оргиях. Ну, там, вы знаете, вино из черепов и тому подобное…

– Это все пагубное влияние лорда Байрона на общество, – заметил мистер Бюмарис и улыбнулся чуть презрительно.

– Кого? Ах, этого поэта, что поднял так много шума. Лично я считаю его ужасно невоспитанным, но, конечно же, я никогда не высказываю этого на людях. Ну да черт с ним! Роберт, где же прекрасные куртизанки?

– Неужели вы думаете, что я могу себе позволить держать здесь куртизанок? Я ведь не настолько богат, как вы, – ответил мистер Бюмарис.

Лорд Флитвуд широко улыбнулся.

– Нет уж, меня-то вам не провести! – возразил он. – Нужно в десять раз большее состояние, чем мое, чтобы побить такого… черт бы его подрал… такого Мидаса, как вы.

– Если я не ошибаюсь, все, к чему прикасался Мидас, превращалось в золото, – сказал мистер Бюмарис. – Видимо, вы имеете в виду Крёза.

– Никого я не имею в виду! Я даже и не слышал о таком!

– К сожалению, большинство вещей, к которым я прикасаюсь, в конце концов превращаются в мусор, – признался мистер Бюмарис. Хотя это и было сказано непринужденно, в его слабом голосе прозвучала горькая насмешка над самим собой.

Лорд понял, что шутка задела мистера Бюмариса, и попытался развеселить своего друга.

– Нет, это возмутительно, Роберт! Меня-то вам не обмануть. Если не будет никаких куртизанок…

– Я никак не могу взять в толк, почему вы предположили, что они непременно будут, – прервал его мистер Бюмарис.

– Да ничего я не предполагал. Просто это самые последние слухи. Все считают, что у вас здесь куртизанки, друг мой!

– Господи, это еще почему?

– Да откуда ж я знаю? Видимо, потому, что вы не бросили перчатку ни одной из тех красоток, что заигрывали с вами все эти долгие пять лет. Более того, ваши chères amies[9] всегда настолько честолюбивы, что это, дорогой мой, порождает определенные мысли в головах всех старых дев! Вспомните хотя бы Фараглини!

– Нет, только не ее. Она – самая алчная женщина из всех, что я когда-либо знал.

– Зато какое личико! Какая фигура!

– И какой характер!

– Кстати, что теперь с ней стало? – спросил его светлость. – Я не видел ее с тех самых пор, как она выпорхнула из-под вашего крыла.

– Думаю, она уехала в Париж. А почему вы спрашиваете? Хотите занять мое место?

– Во имя Юпитера, нет! Мне и в голову такое не могло прийти, – откровенно сказал лорд. – Она же за месяц пустит меня по миру! Сколько вам пришлось отдать за тех серых мастистых лошадей, на которых она разъезжала по городу?

– Я уже и не помню.

– По правде говоря, она не стоила того, хотя я не отрицаю, что Фараглини была чертовски привлекательна! – признался лорд Флитвуд.

– Да, действительно, не стоила.

Лорд Флитвуд поглядел на своего собеседника с любопытством и изумлением.

– А для вас, Роберт, вообще в жизни есть хоть что-нибудь стоящее? – недоуменно спросил он.

– Конечно! Мои лошади! – тут же ответил мистер Бюмарис. – Кстати, о лошадях. На кой черт вы купили у Личфилда лошадь с перебитой ногой? А, Чарльз?

– А, вы про ту гнедую? Я прямо-таки влюбился в нее с первого взгляда, – восторженно сказал его светлость. – Что за чудное создание, вы себе представить не можете, Роберт!

– Если когда-нибудь в моей конюшне появится абсолютно негодный скакун, – едко поддел его мистер Бюмарис, – я обязательно предложу его вам в полной уверенности, что вы влюбитесь и в него!

Лорд Флитвуд горячо запротестовал, но в этот момент в комнату вошел дворецкий и извиняющимся тоном сообщил хозяину, что возле ворот сломалась проезжая карета и две ее пассажирки просят на какое-то время их приютить.

Светло-серые глаза мистера Бюмариса не отразили никаких эмоций, но его губы на мгновение сжались.

– Ну разумеется, – спокойно ответил он. – В гостиной горит камин. Попросите миссис Мерси провести дам туда.

Дворецкий поклонился и собрался выйти, но лорд Флитвуд остановил его.

– Нет, нет! Это слишком неудобно, Роберт! – воскликнул его светлость. – Как они выглядят, Брум? Симпатичные? Старые? Молоденькие?

Дворецкий, уже привыкший к свободному и простому поведению его светлости, все так же торжественно ответил:

– Одна из них молода и, думаю, очень симпатична.

– Я настаиваю, чтобы вы приняли этих женщин со всем подобающим гостеприимством, Роберт! – жестко произнес лорд. – Нет, он собрался принять их в гостиной! Пригласите их сюда, Брум!

Дворецкий посмотрел на своего хозяина, ожидая его согласия, будто полагал, что мистер Бюмарис не подтвердит приказание его светлости.