Волк. Ложное воспоминание

Я услышал шаги позади, но не оглянулся. Думал, просто мой приятель, не хотел вступать в разговор. Тут до шеи дотронулась мягкая рука, и она, к моему удивлению, попросила сигарету. В моем родном городе курящая пятнадцатилетняя девочка вызвала бы скандал. Она молчала, пока не выкурила до конца сигарету, потом сообщила, что в коттедже шел разговор обо мне и о моей крайней грубости. По утрам не умываюсь, кусаю вилку во время еды, говорю «а?», «угу» и так далее. Никому не помогаю. Я сказал, что, как будущий великий поэт, должен оставить цивилизованность цивилизованным. Она заметила, что я не похож на поэта, – кожа цвета какао после работы на стройке, волосы коротко стрижены под лопух. Судя по тону, судьба моя в ее представлении решена, – деревенщина, битюг, как мы в средней школе дразнили тех, кто мылся в душе, не сняв башмаки, перепачканные в навозе.

– А вы все, по-моему, куча чокнутых калек с долбаными мозгами.

– Зачем грубить? Я просто рассказываю, о чем говорили.

– А ты что думаешь?

– Не знаю.

Я глубоко вдохнул, разозлившись, как никогда в жизни. Подобная злоба предшествует кулачному бою, когда все кругом обведено в глазах красным контуром. Такое же чувство на футбольном матче, когда мимо меня прорвался полузащитник. В другой раз, будет он с мячом или нет, схвачу его за шею со своей позиции на средней линии просто от злобы на то, что он меня одурачил. А еще в Колорадо, когда другой мойщик посуды, который оказался боксером НССА[21], двинул меня пятьдесят раз, прежде чем я успел руки поднять, потом я его схватил, ткнул лицом в оштукатуренную стену, возил, пока кожу всю не содрал.

– Я утром уезжаю.

– Почему?

Я положил руку ей на плечо, повернул к себе, поцеловал. Она окаменела, губы не открыла. Потом снова целовались, лежа на пристани, теперь уже с открытым ртом. Обнимались около часа, у меня губы распухли, но она не позволила стащить трусики. Я о них терся, обхваченный ее ногами, кончил на животе. После чего мы расцепились, я дал ей свой носовой платок, сигарету и сам закурил.

– Я люблю тебя, – сказал я.

– Нет, не любишь.

Конец идиллии. Не могу без них дальше жить. Три-четыре на протяжении моей жизни поддерживали равновесие. На другое утро мы уехали. Я сунул под дверь спальни записку, повторяя, что люблю ее. Дверь внезапно открылась, она очутилась в моих объятиях в светло-голубой летней ночной рубашке. Мы обнялись, я провел руками по голой спине, ниже к бедрам, вперед, вверх к грудям, не прервав поцелуя. Потом вышел в застекленную дверь, сел в машину, не оглянувшись. Мой приятель уверенно ехал на скорости девяносто миль в час до Нью-Йорка, где мы остановились в обшарпанной гостинице, два дня бродили по Виллиджу, пока денег осталось только на дорогу домой. В первый вечер лифтер обещал прислать девку. Когда она постучала, мы чуточку испугались, потом полегчало после почти полной бутылки бренди. «По-французски пятерка, по полной программе десятка». Мы отправились посовещаться в ванную, пока она хлестала бренди. Решили, что двадцатка за двоих слишком сильно опустошит наши фонды, остановились поэтому на минете. Бросили жребий, я вышел первым. Вернулся в спальню, снял с себя все, кроме носков, вручил ей пять долларов. Она похвалила мой красивый загар, сама часто берет выходные, ходит на Джонс-Бич. Я лежал на спине, представлял себе ту самую девушку, будто это скользят и сосут ее губы, не шлюхины, что лишь приближало расплату. Легкая плаксивость, меланхолия. Оделся, пошел прогуляться, пока приятель получал свою долю радости.

Я прохаживался по Вашингтон-сквер, где собрались огромные толпы народа на концерт камерной музыки. Послушал пьесу Телемана, потом Монтеверди, только усугубив меланхолию. Когда вернулся домой в Мичиган, мы с год переписывались, а когда перебрался в Нью-Йорк в девятнадцать, она приезжала, но так меня и не нашла, потому что я часто менял жилье, чтоб не платить. Получив, наконец, длинное письмо, всплакнул. Она писала, что собрала чемодан, хотела пробыть со мной неделю перед школой, подружка ее прикрыла перед родителями, которые ничего не знали. На сиреневой бумаге с маленькими цветочками в верхнем углу, с ароматом сирени. Я его перечитывал десятки раз, пока оно сплошь не испачкалось пятнами эля, кофе, пота, истерлось на складках, сложенное в бумажнике. Читал в барах, у фонтанов, в Центральном парке, в музеях, на траве на берегу Гудзона у моста Джорджа Вашингтона, чаще всего в своей комнате, снова и снова в комнате. Оно означало какой-то ужасный конец, нечто навсегда утраченное. Она снова начнет встречаться со своим старым другом, а я был бы чем-то промежуточным, все равно что переспать с цыганом. Ну и ладно. В девятнадцать лет тело – все. Что у тебя еще есть? Дар тела, бесцельные ночи любви. Послал ей прощальный подарок – своего драгоценного Рембо издательства «Галлимар» в кожаном переплете, на тонкой гладкой бумаге, нацарапав на первой странице любовную записку: «Если передумаешь…» Окончательный конец идиллии.

Лет через пять услыхал, что она вышла замуж. Через девять лет ехал мимо ее дома в Вустере, штат Массачусетс. Зашел в соседнюю бакалею за сигаретами, надеясь случайно увидеть ее, пускай даже с четверней в коляске. С удивлением ощутил дрожь и трепет, оказавшись так близко к ней через столько лет, всего в одном квартале. Она не появилась, и я в конце концов уехал.

Хилая дешевая палатка начала протекать в тех местах, где я касаюсь ее изнутри. Тряпки промокают. Когда-нибудь куплю дорогую нейлоновую палатку с полом, весом всего в пять фунтов вместо двадцати, которые весит матерчатая. Впрочем, потеплело, ветер стал слабым, легким. Понаблюдал сквозь полог за оленихой в сотне ярдов, пришедшей в сумерках напиться к ручью. Дневное животное. Почему не фавн? Упитанная, в летней темно-красно-коричневой шкуре. Потом она меня учуяла и бесшумно скакнула в кусты, мелькнув в зелени белой подпушкой задранного хвоста. Когда дождь прекратился, я встал, сварил пестрых бобов с резаным луком, вывалил туда банку нездоровой на вид аргентинской говядины. Возможно, пристрелили корову с больными копытами и языком. Запахали бульдозером, управляемым Богом в бронзированных темных очках, как в кино. Уничтожь это животное.

Утром сияло солнце и было тепло, поэтому я решил найти машину, забрать остатки продуктов. И удержаться от поездки за пятьдесят миль – сто туда и обратно – за четырьмя бутылками виски, за пятью, даже более.

С виски стану плаксивым, неловким, могу отрубить топором на ноге палец, наткнуться на какой-нибудь ядовитый дуб, утонуть в озере от судороги. Хотелось пойти к озеру; кажется, вдалеке на другой стороне виднеется что-то вроде гнезда скопы, подвешенного над камышами на сером сосновом стволе. Скоп очень мало осталось, хорошо бы увидеть вблизи хоть одну.

Второй бостонский период начался для меня с неудачной карьеры в колледже и двух лет безработицы. Ну, знаете, в перерывах между работой. Ищу чего-нибудь лучшего с нулевого уровня. Нынче образование – билет в будущее. Я не презираю банальности, в которых отражаются самые заветные наши мечты и надежды. Долго шел к мысли, что если включить их вдобавок к тысяче лирических песен в свой единственный постоянный словарь, я стану знаменитым и богатым, богатым и знаменитым. Вместо изгнания из «Ритца» за кривой зуб, один глаз, замасленное лицо и лацканы меня будут приветствовать литавры, барабанная дробь и кларнет Бенни Гудмена. Масло, конечно, не настоящее, даже не маргарин, – знак отличия. Сколько живу на белых страничках комической книжки, постоянно нуждаюсь в некой идентификации. Пускай будет масло. Иначе начнется подозрительное сопоставление, посыплются обвинения в походах по дешевым кабакам на Мемориал-Драйв. Девицы из Рэдклиффа[22] страдают нарциссизмом и далеко не полностью соблюдают гигиену. Это мой другой отличительный знак. Гальванизированный чан с горячей водой, с кружевной пеной «Даза», «Фаба», губкой, гигиеническими подушечками «Брилло». Нелегко, но оно того стоит. Уверен, вы меня поймете. Было это до времен клубничного или шампанского душа, до счастливых мирных дней, когда мыши превратились в ультрафиолетовые счетверенные малокалиберные зенитные артиллерийские установки. А я был уборщицей без лицензии вдали от дома, ползал без портфеля на коленях с губкой в одной руке, стиснув в другом злобном красном кулаке яблоко неуправляемого мира.

Так или иначе, пробуя во второй приезд взять новый старт, держа голову над водой, я каждое утро сидел в кафетерии «Хейес-Бикфорд», читал в «Глобе» объявления о работе. Ситуация слишком знакомая, чтоб веселиться и радоваться. Ученик кассира в банке, 333 доллара в месяц. Прочитал в статье в бостонском «Глобе», что хотя местные безработные ведут «безнадежную» жизнь, они все-таки «не теряют надежды», и пометил на обратной стороне анкетного бланка выяснить разницу в Полном Оксфордском словаре, когда в следующий раз приду в библиотеку. Всегда носил с собой, как минимум, десяток таких бланков. Они быстро обтрепывались, и когда их приходилось выбрасывать, уходило много времени на расшифровку заметок. Признаюсь, я тратил больше времени на заметки, чем на заполнение бланков. Иногда цветисто выписывал наверху имя, потом принимался вилять в связи с адресом, постоянным и местным, полностью лишаясь сил к графе социального страхования. Еще не дойдя до прежней работы, супруги, девичьей фамилии тещи и рекомендаций. Ждал определенного будущего момента, когда в благословенном приливе энергии начну заполнять их десятками, получу работу и двинусь наверх. Находился однажды на высоте двенадцати этажей над землей в отделе кадров в ожидании собеседования насчет творческой работы в отделе почтовой рекламы. Сидел, час читал деловые журналы, тайком облизывал руку, чтобы пригладить чуб. Нечего было таиться, секретарша, видно, забыла о моем присутствии. Смотрю, лацкан некрасиво топорщится от полного кармана бланков. Поискал глазами мусорную корзину, подумал, что она, наверно, стоит с другой стороны секретарского стола или спрятана где-нибудь в офисной мебели. Позади меня было окно, я встал, притворился, будто интересуюсь улицей внизу. Вытащил пачку анкет, положил на подоконник, пускай совершат групповое самоубийство на улице. Они летели пачкой несколько этажей, потом их подхватил порыв ветра, бумажки плавно разлетелись бумажными самолетиками. Хорошо бы, какой-нибудь астронавт проезжал на параде. Несколько человек взглянули вверх, включая полисмена на другой стороне улицы. Я быстро отскочил от окна.

– Я видела, что вы сделали, – сказала секретарша.

Думаю, не застрелиться ли, когда еда кончится, но сразу признал эту мысль слишком литературной. Буду держаться до 2000 года, пускай даже лишь для того, чтоб сказать внукам: в 1970-м я был в полном порядке. Природа в стране к тому времени совершенно исчезнет, не станет даже тепла свинарника, человечности коровьего стойла. Амбары превратятся в святыни, их серую дощатую кожу будут целовать с молитвой. Отпишу свое тело какой-нибудь медицинской школе, использую наличные, по прикидке сотню долларов, на покупку динамита. Хотя не смогу отменить выстрел в спящего гризли, Крипл-Крик, бойню на ручье Сэнд-Крик[23]. Последняя мне однажды приснилась, только женщины сиу обернулись белой мукой, плясали вокруг костра с черными и зелеными языками огня. Страна, разумеется, в наказание стала Германией, Миссисипи – наш Рур, Огайо – Рейн. Мой отец, смотритель заповедника, говорил мне об этом двадцать лет назад, но такова уж была его профессия. Хорошо, что он умер в 1963-м, прежде чем прояснились масштабы опасности, прежде чем выехала парадная платформа с кучей политиканов, которые выкрикивают и блеют лозунги и взаимные оскорбления. Акустический удар сокрушает головку детеныша норки. Нам это известно. Разве этого недостаточно? Если решить застрелиться, придется сжечь или закопать одежду и снаряжение, выкопать, пожалуй, глубокую яму вроде мусорной, чтоб туда упасть, или дыру, куда можно голому бросить ружье последним движением руки. Плоть – довольно хорошее удобрение, или лучше пища для хищников. Семейство койотов проживет на трупе несколько дней. Потом сквозь скелет прорастут травы, папоротник, пока его ради солей не сгрызут дикобразы. Поэтому в лесу редко видишь оленьи рога. Чересчур романтично. Люблю французские рестораны. Вполне достаточная причина не убивать себя: паштет из щуки, телячьи фрикадельки, эльзасские улитки, рыбные супы. Или моя собственная мексиканская кухня, блинчики с курятиной, с огненным соусом чили, со сметаной, смягчающей горечь красного перца. Или вино. И галлоны янтарного виски. И старое средство от простуды, которым я пользовался в Нью-Йорке, Бостоне, Сан-Франциско, дома: сначала кварта свежевыжатого грейпфрутового сока, потом пол-галлона чуть теплой воды для дальнейшей очистки организма. После двух часов отдыха в темной комнате жаришь отборный филей с кровью и ешь его руками без соли. Потом с набитым животом, весь раздувшийся, принимаешь в темноте чрезвычайно горячую ванну, медленно потягивая самый лучший бурбон, какой можешь себе позволить, как минимум бутылку. Иногда уходит часа четыре, в зависимости от способностей. Потом спишь двадцать четыре часа, а когда просыпаешься, перед тобой новый мир, и без всякой простуды. У некоторых людей со слабым организмом бывает похмелье, только я тут не виноват. Я не врач. Идите к своему собственному врачу. Весь процесс можно проделать даже и без простуды, получив точно такое же удовольствие. Порой я добавляю на этапе ванны гаванскую сигару, только они теперь очень дороги и их трудно достать. Рецепт исцеляет и от меланхолии, вдобавок после этого долгие дни можно бешено трахаться. Устрицы с ним не сравнятся. Я съел однажды, надравшись, четыре дюжины устриц в бостонской устричной «Юнион», потом пошел в западный бар «Эдвардс», не в силах даже выпить, помня о живых еще, пусть слегка, устрицах, которые с каждым моим движением ворочаются в желудке. Дурно провел вечер в нудистском кино с бостонскими соседями, которые мастурбировали под газетами. Шир-шир-хрусть, шуршали газеты в темном кинотеатре. А еще меня рвало из-за моллюсков на улицах Глостера полными, гимнастически точными кувырками. Собралась довольно большая толпа. А еще я в больнице сжимал руку друга, умиравшего от гепатита с осложнениями. Он без конца шептал: «Всем художникам передай, даже на континенте и в Южной Америке. Никаких моллюсков, никаких грязных шприцев. Лучше принимать орально. Никаких устриц, если она вылезает из раковины, никаких моллюсков в месяцы без буквы „р“». Рука его ослабла в моей. Наши слезы капали с регулярностью метронома, у него теперь остановились. Я ждал, пока тело окаменеет, печень желтая, голая энцефалитная голова брызжет ядом даже после смерти. Накрыл лицо простыней, звонком вызвал сестру. Из-за выпиравшей под муслином печени казалось, будто он умер с футбольным мячом в животе, вполне кстати, потому что любил играть в футбол в Центральном парке. Потом пришла сестра.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Остров Эллис, расположенный южнее Манхэттена, был в 1892–1943 гг. главным центром по приему иммигрантов в США. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Суон (swan) – лебедь (англ.).

3

Верхний полуостров – северная часть штата Мичиган, расположенная на выступе, образующем полуостров в озере Мичиган.

4

Том Джоуд – герой романа Джона Стейнбека «Гроздья гнева».

5

Пейот – кактус, в зернах которого содержатся алкалоиды, в том числе мескалин с наркотическим действием, вызывающий галлюцинации.

6

Бэттери – парк на берегу Нью-Йоркской гавани на южной оконечности Манхэттена.

7

Шайенны – индейское племя с Великих равнин.

8

«И Ангелу Лаодикийской церкви напиши: так говорит Аминь, свидетель верный и истинный, начало создания Божия: знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч!» (Откр. 3: 14–15).

9

Битва за Гвадалканал – крупная победоносная наступательная операция военно-морских сил США против японцев в августе 1942 – феврале 1943 г.

10

Плотина на реке Колорадо, названная в честь президента Гувера, на момент завершения строительства в 1936 г. высочайшая в мире.

11

Куонсетский ангар – полуцилиндрический сборный модуль из гофрированного железа.

12

Лаффит Жан (1780–1825) – французский контрабандист, пират, нападавший в начале XIX в. на испанские суда в Мексиканском заливе.

13

Дебс Юджин (1855–1926) – деятель американского рабочего движения, организатор забастовок, осужденный на полгода тюремного заключения.

14

Рейтер Уолтер Филип (1907–1970) – профсоюзный деятель, организатор и руководитель Объединенного профсоюза рабочих автомобильной промышленности.

15

Супругам Юлиусу и Этель Розенберг в марте 1951 г. предъявили обвинение в выдаче Советскому Союзу секретов атомной бомбы, приговорив их к казни на электрическом стуле.

16

Иди с Богом, спасибо (исп.).

17

Глинобитный дом (исп.).

18

Суповой концентрат с макаронными изделиями в виде букв алфавита.

19

Квентин Компсон – персонаж романа Уильяма Фолкнера «Шум и ярость».

20

Тамале – острое мексиканское блюдо из мяса с перцем, тушенного в кукурузной панировке.

21

НССА – Национальная студенческая спортивная ассоциация.

22

Рэдклифф – престижный частный гуманитарный колледж для девушек.

23

Крипл-Крик – город в центре штата Колорадо в Скалистых горах, бывший центр крупного золотодобывающего района, пришедший в упадок с истощением месторождения; бойня на ручье Сэнд-Крик – зверское уничтожение индейцев, главным образом женщин и детей, солдатами из полка Колорадских волонтеров 28 ноября 1864 г.