Волк. Ложное воспоминание

Гораздо позже, отвезя ее домой и вернувшись в хижину, думал, что никогда не испытывал такого огромного наслаждения, так мало об этом думая; все случившееся происходило в неком чувственном тумане, прерываясь только глотками холодной воды, несколькими сигаретами. Даже возвращение к ее дому было расплывчатым, гипнотическим. Странно думать, что девушку можно любить без слов, когда язык лишь мешает. Так всегда было с Марсией. Мы разговаривали, смеялись, часто бродили, но ласки оставались абсолютно бессловесным ритуалом. Когда впервые занялись любовью, потекла кровь, но она, видимо, не считала свою девственность достойной упоминания.

* * *

Развожу из растопки в палатке слабый трескучий костер, которого едва хватает, чтоб сварить кофе. Облачка дыхания вырываются за полог, июньский воздух почти ледяной. Люди с деньгами в Нью-Йорке всегда выглядят так, словно вот-вот отправятся на летний отдых, на две недели, на месяц, некоторые жены на лето. Барбара едет с малышом в Джорджию, где, наверно, оставит ребенка по пути в Европу. Когда я впервые с ней встретился, она казалась безнадежно испорченной, странно напоминая ягненка в агрессивном декадансе, тщательно запланированном, как некоторые девушки с определенным образованием строят жизнь на основе прочитанных ими романов. Я познакомился с ней у Ромеро, в виллиджском баре для смешанных рас, куда она явилась с долговязым негром, сокурсником по художественному классу. Громко истерически выпивала в течение часа, после чего ее друг ушел в расстроенных чувствах.

– В тебе есть мексиканская кровь? – спросила она.

– Нет, – сказал я, почти обессилев от робости.

– А похоже. Уверен?

– Ну, может, самую чуточку, – соврал я, желая угодить.

Выглядит как роскошная манекенщица, явно прекраснейшее создание, какое я в своей жизни видел.

Мы бестолково болтали несколько минут, я попросил для нее еще выпивку, но бармен отказал. Она сразу же развернулась, ушла, я за ней, абсолютно уверенный, что дойду от стола до дверей. Бармен ухмыльнулся. Я себя чувствовал старым, утонченным, но неуклюжим. Прошагали несколько кварталов – она в шатком молчании – до закусочной, выпили кофе, и официантка за стойкой велела мне увести даму, пока ее не стошнило. Пришли ко мне, она быстро разделась, натянула вместо пижамы мою футболку, рухнула в постель. И заснула, прежде чем я успел сфокусировать взгляд на ее теле или сказать что-нибудь. Я разделся догола, лег, дотронулся до ее живота, но она уже храпела. Ощутил непривычное оцепенение, головокружение, как приблизительно годом раньше, когда одевался перед футбольным матчем, зная, что в течение нескольких следующих часов из меня будут выколачивать потроха. Лежал какое-то время, трогая ноги, груди, оставил руку в промежности, думая, что фактически первый раз сплю всю ночь с девушкой и что недостойно мужчины воспользоваться пьяной женщиной. В желудке у нее бурчало, я надеялся, что ее не стошнит, потому что чистое белье получу только через четыре дня. Потом встал, включил свет, посмотрел на нее, сперва издали, а потом очень близко, точнее сказать, с расстояния в пару дюймов. Сердце, казалось, вот-вот разорвется, я снова лег в постель, на нее, попытался войти, но кончил при первом же прикосновении.

Проснулся на рассвете, совершенно подавленный и виноватый, стал смотреть на нее из кресла у окна. Она глубоко и ровно дышала в тени, откинув одеяло; виднелось гладкое бедро, белая ягодица, следы загара на спине. Я поднялся непривычно рано, чего не любил делать в городе под лязг и шипение мусорного грузовика на Хьюстон-стрит, в грязном свете; солнце здесь даже летом не яркое, воздух пахнет, словно спрыснутый нефтяными химикатами. Она чуть шевельнулась, перевернулась на живот, намотав на себя одеяло, оно натянулось, обрисовало бедра. Будто картинка в грязном журнале. Никакого волнения, неожиданное онемение. Она как бы излучала тепло, я задыхался, спя с ней, – непривычный сладкий запах, развеявшийся до тонкости аромат духов, комната с первым светом съежилась в острой бессоннице. Вздремнул в кресле час-другой, целиком слыша уличный шум. Она все спала, впрочем, теперь укрытая. Я вышел в коридор, принял душ, а когда вернулся, она стояла у плитки на кухонном столике, готовя кофе.

– Эти негры старались меня напоить, – улыбнулась она.

– Не припомню.

Она долила себе в кофе холодной воды, поспешно выпила. Завернулась в простыню.

– Хочу душ принять.

Я объяснил ей, где душ, предупредил осторожнее обращаться с горячей водой, которая если есть, то сплошной кипяток. Обнаженная или практически обнаженная в самых важных местах девушка пьет кофе у меня в комнате. Почти захотелось вернуться домой, рассказать старому другу. Лег в теплую постель, которая пахла пивом.

Лежал в брюках, глубоко дышал, унимая нервозность. Казалось, прошел час, прежде чем она вернулась, встала полностью обнаженная над кроватью, расчесывая волосы короткими нервными рывками, глядя на меня сверху вниз. Я дотянулся до нее, дотронулся. Она повернулась, уронила расческу, очутилась рядом в постели, протянула руку, расстегнула молнию на брюках. Я их быстренько сбросил, мы поцеловались. Я немедленно вошел, хотя она была не совсем готова.

Ранним вечером проводил ее до угла Макдугал, где можно было поймать такси. Посмотрели на детей, игравших в баскетбол в садике за высокой оградой. Она дала мне номер телефона и адрес. Я себя чувствовал совсем другим и гадал, заметно ли это кому-нибудь. Мы занимались любовью, спали, целый день курили, быстро выбегали за деликатесами. Она взяла в рот мой член, что раньше случалось всего один раз со шлюхой в Гранд-Рэпидс, и я потянулся к ней вниз, чего никогда раньше не делал, хотя обсуждал дома с друзьями. Подразумевалось, что каждый из нас вкусил женщину, и если какой-нибудь бедный дурак признавался, что нет, все понимающе хохотали в запертой комнате или на ферме. Я чувствовал боль, содранную кожу. Один день стоящего траханья в девятнадцать практически равняется всему случившемуся с той поры в моей жизни. В том моменте сосредоточилось все любопытное, я до сих пор чувствую ее запах на своих руках и губах. Зашел в бар «Котел с рыбой», громко потребовал эль, решительная перемена, потому что обычно я мямлил в барах с акцентом деревенщины Герба Шрайнера, который в Нью-Йорке с трудом понимали.

Использовал остаток растопки, высушил на огне поленце, поджарил картошку с луком, съел прямо со сковородки. Едва светает, но ясно, первые столбы света ловят туман, поднимавшийся сквозь кусты и деревья. Точно так же было в Черном лесу в 1267 году, когда крестьяне рано вставали, обувались в утренней сырости. Вытер своей рубашкой ружье, смахнув влажный бисер, выступивший на холодном стальном стволе, и снова отправился вверх по ручью, чтобы продолжать путь оттуда, откуда меня вчера вернул дождь. Судя по карте заповедника, здесь самый глубокий участок леса, не отмечены даже бревенчатые гати, с безымянным ручьем, где разбит мой лагерь, вытекающим из ближайшего из двух маленьких озерков тонкой извилистой струйкой, постепенно расширяясь по ходу на север к Верхнему озеру.

Примерно в миле от палатки набрел на коническую кучку свежего медвежьего помета. Наверно, малину ел. Понадобилось несколько минут, чтобы оправиться от потрясения, впрочем, тут я вспомнил, что черные медведи редко на кого-нибудь нападают. Тихонько шагаю по мокрому папоротнику, промокнув до пояса, а потом ярдах в ста впереди на пригорке на краю небольшого болота вижу медведя. Он вдруг повернулся ко мне, чуя запах, почти с неощутимой скоростью ринулся, ухнул в болото.

Все они одинаковые. Убежденные в этом, прокручивают свои особенности вокруг одной головы, части тела тоже взаимно заменимы. В молодости дух захватывает, когда видишь в словаре слово «грех», проведя утро в Библейской школе. Иезавель, Мария Магдалина, Руфь у моих ног, дочери Лота, наложницы Соломона. Они бесновались в стране Гадаринской, где были исцелены бесноватые, вновь и вновь выходившие из гробов, когда бесы вошли в стадо свиней числом три тысячи, и они бросились в море и утонули. Над тонущими свиньями пенные волны. Умножаю свиней в загоне рядом с кукурузным амбаром. Их всего восемь, трудно вообразить тысячи, причем каждая одержима бесом дурной женщины. Когда исправишься и очистишься от всей мерзости, дюжина женщин по всей стране, с которыми ты плохо обошелся, узнают об этом и бросятся в Красное море или в загон для свиней. Можно их отметить флажками на карте Соединенных Штатов и Канады. В Лаодикии ты либо горяч, либо холоден[8]. Штаны спущены за курятником. Говорит, что в двенадцать видела мою задницу. На твоих глазах, и никто не признается. Умершая женщина, игравшая на вечерней службе по средам на пианино, теперь на небесах, видит, что ты творишь с собой по ночам, что делаешь с другими дома, на работе, во время игры. От мертвого никто не укроется, а они нам не могут помочь, разве только оплакать. Слышится куриное кудахтанье, ступни чувствуют колючую голую землю. У тебя ни единого волоска, а у меня есть. Говорят, у меня вырастут после следующего дня рождения. Дядья могут погибнуть в битве на Гвадалканале[9]. Трогаю ее ляжку. В воскресение Назорея проповедник в круглой палатке сказал, что маленькая дочка молодой супружеской пары упала в загон для свиней и те в наказание ее съели. Он обратился к пьянству и к женщинам.

Она обратилась к пьянству и к другим мужчинам. Потом слушали гимн по радио, и многие молились за них, особенно их матери, плакавшие под радио, просившие прощения. Скоро у них будет новый ребенок. Неисповедимы пути, которыми Господь творит чудеса. Отправлюсь в Африку, стану миссионером, буду спасать диких негров-язычников, хотя там полно страшных львов и змей. Задница у нее голая, куры кружат с кудахтаньем, думая, будто мы собираемся их кормить. Миссионер играет на аккордеоне, поет гимн на африканском языке, снимает на слайды Черный континент. Прокаженный с гигантской челюстью, без одного уха, в миссии принимает Христа. Девочек заставляют выходит замуж в десятилетнем возрасте, причем они становятся лишь четвертыми женами. Нашел в письменном столе двоюродного брата книжку про Флэша Гордона, где Флэш Гордон в космическом корабле всю дорогу всаживает самым разным женщинам и с другой стороны в рот мужчине. С одной стороны и с другой. Джо Палука в боксерских перчатках, в наколенниках перед боем на ринге со всякими знаменитостями. Один мой приятель заплатил их служанке-негритянке пять долларов из рождественских денег, чтобы та задрала платье. Не знаю, как она выглядела, под платьем были панталоны. Пять долларов. Мчась летними вечерами к озеру, мы заглядывали в окна, и на ней вообще не было никакой одежды. Я не уверен, что все одинаковые, если волосы у них разного цвета, значит, они наверняка и сложены по-разному. Но когда шел по водам в белых фланелевых брюках, все было новым, Святой Дух в крещальной купели чувствуется в готовой разорваться груди. Может быть, слишком надолго задержал дыхание. Привидение являлось с неделю, хоть отец говорил: брось свои шуточки в ванной. Может быть, я язычник? Билли Санди два дня стерег моего отца, но на третий он напился. Как говорится, вновь предался пороку.

* * *

Теперь, в полдень, ветер дует с юго-запада, день становится теплым и влажным. Я уселся у пня, глядя на легкую озерную рябь. Дойдя до озера, от отвращения и скуки выстрелом сшиб черепаху с дальнего бревна, пот заливает глаза, течет в трясину, по которой я шел в тучах комаров и слепней, веки почти совсем распухли от укусов. Черепаха взорвалась с силой пули в 180 гран. Бессмысленная жестокость. Это семейное, иначе охватившее меня удушье не совмещается с прошлым. Гончие в темноте кидаются на дерево, в луче фонаря вниз поглядывает енот, сбитый с дерева и растерзанный гончими в клочья. Чтобы разжечь их аппетит, надо позволить сразу кого-нибудь съесть целиком.

Однажды я пять раз выстрелил в пчелиный рой, тесно скучившийся на дереве, в колоссальное скопище маленьких подвижных гроздьев, с маткой глубоко в центре, которую все кормят и охраняют. Они сгрудились вокруг пулевых отверстий, мертвые упали на землю. Дешевизна в моей семье, первые четырнадцать лет прожиты в девятнадцатом веке, потом скачок в двадцатый, принятие баптизма в момент потрясения, учеба на проповедника. Говоря, много званых, но мало избранных. За два года в церкви душа разбухает и разъедается. Черная женщина поет: «Расскажу Господу, как ты со мной обошелся». Послание к Филиппийцам или к Ефесянам. Павел нас учит. Очисти помыслы мои, о Иисусе. Лучше гореть, чем погибнуть, держа незаряженное ружье на коленях, отчаявшись стать чище. Не для того мы происходим от обезьян, чтобы поступать, как боги; мир родился шесть тысяч лет назад, доказал епископ Ашер, и только Сатана заставляет нас думать иначе. Страна наша сбилась с пути; когда строилась плотина Гувера[10], восемь-девять человек умерли и были замурованы в бетон из-за нашей страсти к деньгам. Христос не допустит, чтоб эти картины меня искушали. Мозги, разложившиеся от неупотребления. Евклидовские, впитавшие тысячелетнюю жестокость; позор моей семье и родным, только мой отец ходил в колледж, изучал агрономию, плохо владел грамматикой. Что могло выйти, когда годы ушли на дойку коров, рубку леса, питание селедкой. Один за другим бросали школу в шестнадцать по религиозным убеждениям, не желая ничего большего, чем положено по закону; невежественные безобидные менониты, они занимались своими делами и отказывались соблюдать между собой закон. Выдумали севооборот, женщины ходили в черном, в черных облегающих голову шапочках. Вот и все, что о них можно сказать.

Тепло, ветрено, комары и мухи исчезли. Я сбросил одежду, вошел в воду, осторожно ступая по мягкому озерному дну; зайдя по грудь, поплыл в ледяной чистой воде к бревну. Кусочки черепашьего мяса; поднеся козырьком к глазам руку, вижу на дне большой осколок панциря. Сложи их снова вместе. Сердце мое было в яйце, оно упало на пол. Поплыл на спине, видя одно стоячее облако. Как умерла бы черепаха в другом случае? Зимой глубоко в грязи. Медведи умирают в спячке от старости. В Америке тысячи необнаруженных трупов, на обочинах железнодорожных путей, в снятых комнатах, в водосточных трубах, в лесах.

Вернувшись к палатке, поспал на позднем дневном солнце. Хотелось пожить на одном месте. В пути целиком теряется личность; через тысячу миль, даже меньше, превращаешься в нечто, потому что нечего больше перемещать. Оставайся здесь. Улицы Лоредо в Техасе гноятся, замыкаются в себе. Наверняка каждый открыл бы стрельбу, если б мог остаться безнаказанным. Впрочем, это, может быть, справедливо по отношению к любому штату. Матрос на тротуаре в кругу любопытных субботним вечером на Сколли-сквер в Бостоне, из щеки у него торчит ручка штопора. Они его вырвали на Сколли-сквер. На Западных Сороковых возле Девятой авеню полисмен ударил дубинкой пуэрториканца по войлочной шляпе. Другой полисмен стоял у патрульной машины, смотрел, как пуэрториканец на четвереньках обливается кровью. Потом его затолкали в машину. Небольшая толпа разошлась, а я смотрел на шляпу. Что с ней сталось? Один мой приятель, в которого стреляли, рассказывал, что чувствуется удар, хоть и не слишком сильный. Безопасное место – Юта, где я неделю работал у фермера. Ел вместе со всей семьей. Моя учеба в колледже произвела на них впечатление. Я сказал, что у меня умерла жена, и они очень мило со мной обращались. Привычка беспричинно врать весьма кстати.

Ночь сырая и теплая. Бросил в костер охапку зеленого папоротника, чтобы выкурить комаров, дым вьется, клубится над огнем, над палаткой, добираясь наконец до крыши из переплетенных надо мной сучьев. Безлунная ночь. Я спал в Испании, где никогда не был, под лимонным деревом, на коленях угнездилась гадюка, ища тепла. Слышится запах дыни, разбитой об крыло трактора, на землю брызжет сок, семечки. Сбросил с себя всю одежду, прошелся вокруг костра в ботинках, вглядываясь в темноту по периметру. Вдали тоненько лает собака. Койот. Может, довольно близко, ведь неумолчное журчание ручья глушит звуки. Я поежился, придвинулся к огню, стоя в клубах дыма, пока глаза не заслезились. Если в центре Земли огонь, почему почва не нагревается. Мозги для науки не приспособлены, или еще что-нибудь, удерживают только то, что цепляется, как репей. Или всякие странности и причуды. Ощупываю свое тело, как врач в поисках отклонений. В новом мире мышцы превратятся в эксцентричную финтифлюшку. Ни к чему рельефная мускулатура, никакой бездумной работы, а нечто другое. Работа. Помогаю отцу и деду собирать сено. Наваливаем в телегу вилами, пока не вырастает огромная шаткая куча, потом лошади тащат телегу к сараю, где сено будет сложено на сеновале. Я совсем маленький, вилы тяжело поднять. После ужина иду с дедом в сарай смотреть дойку коров. Четыре соска. Под моими собственными пальцами молоко никогда не текло, хотя я тайком пробовал. Дед нацеливал сосок, брызгая мне в лицо, или направлял молочную струйку в рот жившей в сарае кошки, которая этого всегда ждала. Сено сбрасывали вниз, раскладывали длинными валиками перед стойлами, носили лошадям. Я страшно не любил ходить следом за лошадьми, каждое поднятое копыто должно было опуститься. Ходили рассказы об убитых и покалеченных одним ударом, нанесенным из-за сарая. Бык на привязи, которого водят за кольцо в носу, безопасен. Работа притупляет мозги, толкает на вечные поиски приятного местечка, где можно забыть об усталости. Приходится вручную засыпать фундамент, тогда как бульдозер нагромоздил бы стену земли, которую лопатой кидаешь неделю. Колодец копали, копали, пока не выкопали яму в десять на десять на десять футов. Дерева на обшивку не было. Протяни на тысячу футов водопроводную трубу в чудовищную жару за доллар в час без сверхурочных, перетаскай из грузовика удобрения в металлический куонсетский ангар[11] в противогазе, потому что мешки иногда рвутся. А тяжелее всего носить двенадцатидюймовые бетонные плиты по семьдесят футов каждая для дома, облицованного под кирпич, наверно, по тысяче таких плит в стене. Перенеси в день вручную тридцать пять тонн. Слишком устаешь, чтоб трахнуться, порыбачить, сходить в кино, руки онемевшие, неуклюжие. Кто-то должен это делать. Только я больше не буду. Под Стоктоном раскинулось бобовое поле, не видно конца. Обираем грядки, два цента за фунт. За двадцать четыре дня заработал семь долларов, тогда как девушка-мексиканка, с которой я познакомился в Салинасе, получала в среднем четырнадцать долларов в день. Нашел работу на грузоподъемнике на консервном заводе в Сан-Хосе.

В спальном мешке слишком сильно чувствуется запах дыма от моей кожи. Спя телом, но бодрствуя духом, вспоминаю, как ехал через Толедо, Детройт, Лансинг, добрался, наконец, до района, который мне нравится, к северу от Маунт-Плезант и Клера, повернул налево, проехал еще восемьдесят миль через Эварт до Рид-Сити. Мимо дороги к той самой хижине. Здесь в лесном шалаше жила настоящая ведьма, питалась ягодами и вареным опоссумом, другими зверьками, только что сбитыми на дороге машинами. На дорогах каждый год гибнет триста пятьдесят миллионов животных. Одним летним вечером я насчитал восемьдесят на участке дороги к западу от Клера. Они так и не поняли, что это уже не их мир. На всей земле давят, наверно, миллиард в год. Несколько лет назад в Массачусетсе я сбил лису, вильнул, остановился, увидел, как она скрутилась в плотный клубок на обочине. И размозжил ей голову домкратом, потому что спина была сломана, волочилась вывернутая задняя лапа. Лиса рычала, скулила, пытаясь уйти. Нельзя было оставить ее умирать несколько дней – в феврале – марте во время случек они бегают свободно, без обычной осторожности.

Рид-Сити, где прошли мои самые лучшие годы, показался жалким, маленьким, некрасивым, и я его быстро проехал. Ничего нет скучнее идиллии детства. Видишь мир с высоты трех-четырех футов, с небывалым изумлением запоминаешь все, что в дальнейшие годы просачивается, узнается, сберегается, собирается из крох в отвращении к настоящему. Безнадежно переживать это снова и снова, смаковать лишь хорошее, забыв о бесчисленных ранах, которые, видимо, лежат глубже и постоянно компенсируются силой. Впрочем, один врач-психолог, к которому я ходил, уверял, будто я живу, как ребенок. Поэтому мне нечего приукрашивать свое детство или избавляться от нынешних горестей. Я по-прежнему оставался ребенком, возможно, с малыми шансами стать еще кем-то. Отлично. Вечно бросать школу, работу, охоту, рыбалку, бродяжничать, подобно ребенку, пресытившемуся конфетами или новыми играми. Я даже время от времени лазаю по деревьям, убедившись, что никто не видит. Новизна, как говорится, жертва стремления к переменам, новая улица, по которой идешь в новом городе к новому бару, новая река с новым мостом, откуда смотришь вниз, новый писатель, читаемый поздно ночью в новой комнате. В Уолтеме под Чарльзом на несколько недель Достоевский после того, как я бросил работу на посудомойке в итальянском ресторане. В одну ночь Бостон стал Санкт-Петербургом, на два фута заваленным снегом. Перебрался на Сент-Ботольф-стрит, оставил работу, скопив сотню долларов. Комната до того плохо отапливалась, что я целый месяц носил выброшенное отцовское пальто, даже в постели, а когда тепло начало поступать бесперебойно, снял, вывесил проветривать за окно. Алкаш из соседней комнаты мочился в окно, чтоб в туалет не спускаться. Я записал свои мысли на двух желтых блокнотных страничках и весной снова двинул в Нью-Йорк, надеясь уехать оттуда в Швецию, скопив достаточно денег. После пятимесячной безработицы и токайского вина в Нью-Йорке отправился в Мичиган, где за следующие четыре месяца сумел скопить семьдесят долларов, поехал в Калифорнию автостопом. Все подсаживавшие меня водители грезили о горах золота, спрятанных в зелени Перу, о сокровищах Лаффита[12] на каком-нибудь коралловом рифе за островом Тортю, о найденном в сточной канаве толстом бумажнике, о том, чтоб наутро проснуться звездой экрана, когда кто-нибудь обратит внимание на их интересные лица, или стать любовником богатой женщины. Настоящая красавица, и до него ни один мужчина не удовлетворил ее извращенные вкусы. Потом увидел весь мир, благодаря исключительно сильному члену, – Биарриц, Марракеш, Сайпан, Гонконг. Выглядывает в щелочку между шторами на авеню де Кошон, тело изнуренное, но счастливое. Она у него за спиной на ложе в стиле Людовика Четырнадцатого прижимает к грудям уже мертвую утку. Потом рвет зубами утиные перья, как ястреб, быстрыми дергаными рывками. Он просто терпит подобные извращения за тысячу долларов в неделю содержания, которое она ему выплачивает, а порой и за маленькие удовольствия, предлагаемые взамен. Приехав в Сомали, продаст ее какому-нибудь бедуину за холостой выстрел, забрав сначала драгоценности и как можно больше наличных. У себя в комнате меня опьяняли фантазии. Найти бы в настоящей сточной канаве настоящий грязный бумажник. Воспламененный сотерном, я предчувствовал скорую перемену в собственной жизни. Переплывешь океан или еще какой-нибудь водоем и обретешь любовь с женщиной, говорящей на незнакомом языке, сказала одна девушка, читая мой гороскоп. Или в качестве президента гигантской корпорации ввожу справедливую кадровую политику. Вдовы погибших при несчастных случаях, затянутых в горящие топки моих сталелитейных заводов, зардеются от моей щедрости, зачастую опрокидываясь на письменный стол для короткого раунда. Все фантазии губили неправильные детали. На первых порах в средней школе я написал эссе по истории профсоюзов на конкурс ПРАП (профсоюза работников автомобильной промышленности): «Юджин Дебс[13] мысленно разговаривал сам с собой в тюремной камере. Куда идет рабочее движение, спрашивал он себя». Мой брат выиграл конкурс Американского легиона на «лучший очерк на патриотическую тему», читал его на школьном собрании со сцены, на которой с обеих сторон симметрично стояли двое мужчин в форме и два флага. Я думал, что успешный писательский труд в семье должен продолжиться, с нетерпением ждал, когда по почте придет приглашение в Вашингтон (первый приз), за которым последует предопределенное повышение в ранге до равного, а потом до преемника Уолтера Рейтера[14]. «Рад, что ты в моей команде», – скажет Рейтер с затуманенным взором, или что-нибудь вроде того. Никто не видит шрамов от выстрелов головорезов из кухонного окна. Бандиты ни перед чем не остановятся, даже перед убийством. Семейства Форда, Доджа, Мотта и прочих живут в свинской роскоши на невыплаченную зарплату, когда Вождь лежит на клеенке, истекая кровью. Через несколько лет на социалистическом митинге в Нью-Йорке бездомные нищие читали «Юманите» и смеялись. Я не знаю французского, а плакат объявлял об общественном мероприятии. Лимонад и орешки. Это был мой единственный политический митинг, хотя я целый день собирал вокруг Вашингтон-сквер подписи под петициями и протестами. Слушал сплетни про Эйзенхауэра и мадам Чан, сообщения о финансировании с помощью квот на добычу нефти, формирования местных армий в Техасе, которые со временем овладеют страной. Розенбергов[15] подставили; серьезные люди, особенно молодежь, должны присоединиться к Фиделю Кастро в провинции Ориенте. Я всему верил, даже был на тайном собрании сторонников Кастро в испанском Гарлеме, хотя разговоры велись по-испански, а я понимал по-испански лишь vaya con Dios, gracias[16] и adobe haciend[17]. За пять месяцев в Нью-Йорке сбросил тридцать фунтов, а за четыре месяца в Калифорнии еще десять. Через несколько лет вообще бы ничего не весил.