Тени Дюн

Малиока одобрительно кивнул:

— Хорошо. Твоя служба, как всегда, безупречна.

Рувим молчал, не двигаясь с места.

Глава клана отвернулся от него и сделал несколько шагов обратно к голографическом проектору, где в ожидании терпеливо застыли шесть магистров, не вмешиваясь в разговор. Спина Малиоки была обращена к Рувиму, когда он произнес:

— Я знаю, для чего ты пришёл, мой друг. Ты пришёл просить. Просить о возвращении в Клан на прежних правах. Просить о прощении. Просить о доверии.

Выдержав паузу, он слегка повернул голову и бросил через плечо:

— Я должен подумать над твоей просьбой.

Не говоря в ответ больше ни слова, Рувим шагнул обратно в темноту между колоннами, откуда появился. Его силуэт растворился во мраке, словно никогда и не существовал, оставив после себя лишь легкое дуновение ветра.

Изумление скользнуло по лицу Кантемира. Лишь носители Печати Священного Конклава могли так свободно скользить во Тьме — это величайшая привилегия, доступная не каждому магистру, не говоря уже о мастерах боя. Единственным, кто мог даровать такую силу, был Малиока. Вывод напрашивался сам: Рувима и Малиоку что-то связывало, о чём Кантемир не знал.

Малиока щелкнул пальцами, и левитирующие сферы между колонн вспыхнули одна задругой, окутав зал искрящимся поясом защитного поля, отсекая любые попытки подслушать или проникнуть внутрь.

— Теперь нас никто не потревожит, — произнёс Малиока. — Мы обсудим наш сокровенный проект.

С лёгким поклоном магистры освободили путь главе конклава, приглашая пройти к алтарю в дальнем конце зала. Малиока скользнул вперёд бесшумной тенью. За ним, словно призраки, плыли шесть магистров. Кантемир ощутил: его шаги потеряли вес, стали мягче. Он ступал, словно по невидимому ковру, а затем вдруг понял: он парит над полом.

У подножия алтаря Ирсаил — единственный, кроме Малиоки, у кого был доступ, — кончиками пальцев коснулся арки энергетического поля. Алтарь содрогнулся от гула и наполнился мягким светом, который становился всё ярче. Воздух вокруг сгустился, задрожал, зарябил, как натянутая мембрана. Контуры реальности поплыли, и перед собравшимися распахнулась пространственная щель размером с оконный проём. Будто невидимый клинок вспорол ткань мироздания. В зале стало тихо, даже дыхание магистров поглотилось этой дырой в реальности. В проёме проявилась небольшая комната с гладкими каменными стенами, освещенная голубоватым светом энергетических панелей. Кроме грубо сплетенного ковра из кактусовых нитей, матраса в углу, пары корзин для вещей и больших песочных часов, здесь не было ничего.

В центре комнаты играл мальчик трёх-четырёх лет, облаченный в длинный красный кафтан аталая — юного новобранца. Он размахивал деревянным ножом, воображая себя воином, и полностью игнорировал суровую пожилую женщину, которая тщетно пыталась призвать его к порядку. Губы няни шевелились, она что-то вычитывала ему, но ребенку не было до неё никакого дела. Слов почти не было слышно: голос няни звучал глухо, будто проходил сквозь толщу воды. Мальчик отмахивался и продолжал бегать по комнате, поглощённый игрой. Смуглая кожа, тёплая, как мёд, отливала золотом. Тёмные кудри падали на лоб, а на носу, будто капли солнца — россыпь золотистых веснушек. Черты лица тонкие, с выраженными скулами и узким подбородком — в мальчике безошибочно угадывалась кровь коренного шахрийца. В его посадке головы, гибкости тела и легкости шагов уже проступала та особая стать, что свойственна детям пустыни. Мальчик на мгновение обернулся — будто сообразил, что за ним наблюдают, — и посмотрел прямо в сторону открытой завесы. Магистры напряглись, но не удивились этому. Большие карие глаза с пушистыми ресницами неотрывно смотрели в их сторону, словно могли видеть сквозь пространство. Кантемир, завороженно наблюдавший эту картину, вдруг обомлел. Нечто знакомое промелькнуло в этих глазах, в тёмных всполохах зрачков... Точно такие же глаза он видел совсем недавно — у мастера боя Рувима. Тот же тёмный огонь. Только у мальчика он был ярче, будто ещё не скованный болью. И черты лица, веснушки — очевидно, от матери — тоже были до боли знакомы. Мысль молнией пронеслась в его голове, связывая воедино разрозненные фрагменты головоломки. По спине пробежал холодок — не страх, а что-то вроде благоговения. Кантемир понял: Рувим пришёл не просить. Он пришёл защитить то, что было ему дороже жизни.

Няне наконец удалось поймать непослушного ребёнка за руку. Отобрав деревянный нож, она повела его к матрасу — настало время ложиться спать. Мальчик упирался, бросая взгляды через плечо.

— Как он развивается? — спросил Малиока, не отрывая взора от происходящего. Его голос звучал ровно, но в глазах таился алчный интерес.

— Превосходно, — откликнулся Ирсаил. — Его физические и ментальные показатели превышают норму. Как вы сами могли заметить, у него уже проявляются способности к восприятию пространственно-временных потоков. Артефакт показывает высокую вероятность того, что в будущем он сможет манипулировать временем.

— Кто бы мог подумать, что предательство может принести такие неожиданные дары, — отметил Верховный Магистр. — Несмотря на то, что ребенок был зачат без нашего контроля, мы получили нечто поистине выдающееся.

Кантемир невольно сглотнул. Предательство? Зачат без контроля? Вопросы роились в его голове, но он молчал, боясь привлечь внимание.

— В этом нет ничего удивительного, — возразил Джаббар, и в его голосе не было ни тени сомнения. — В конце концов, его родители — элита клана. Вы сами внедряли редкие маркеры в ДНК учеников на протяжении столетий. Результат закономерен: мы просто увидели то, к чему стремились веками.

Ирсаил медленно покачал головой:

— Не всё так просто, почтеннейший Джаббар. Мы не могли предугадать, что сочетание ничем не примечательных генов даст столь впечатляющий результат, и в какой момент это случится.

Лёгким касанием кристалла он развернул возле завесы голографический экран. В воздухе замерцали диаграммы.

— Видишь эти пики? — Ирсаил провёл пальцем, и одна из формул засветилась ярче. — Рецессивные гены отца активировались благодаря доминантным маркерам матери. Получилось нечто новое. Не сумма, а взрыв.

Ирсаил обернулся к Джаббару, глаза горели азартом:

— Это не «один плюс один равно двум». Это «один плюс один равно десяти»! Два простых ингредиента дали эффект, в разы превосходящий их свойства. Такое совпадение — феноменальная редкость даже для нашей многовековой селекции.

— Его потенциал огромен, — восхищенно подтвердил Кантемир. Юный магистр уже почти пришел в себя и наконец чувствовал, что снова может говорить. Голос его от волнения прозвучал с неестественной хрипотцой, словно язык всё ещё не повиновался ему.

— Только взгляните на эти показатели, — сказал он, проводя рукой по голограмме. Его пальцы дрожали, будто боялись обжечься о цифры, которые могли изменить мир. — Нейронная пластичность превышает все известные нормы. Темпоральная восприимчивость аномальна! Представьте: человек, способный не просто отслеживать временные потоки, но и вмешиваться в них. Создавать временные петли, разрывы, параллельные линии. Модифицировать локальные хроноструктуры. Возможно даже инициировать каскадные изменения...

Кантемир запнулся, испугавшись собственных выводов, затем выдохнул:

— Этот ребёнок в будущем может стать абсолютным оружием в темпоральной войне.

В глазах Малиоки мелькнул хищный блеск, словно он уже видел, как этот ребёнок ломает время по его воле. Вкрадчивый голос мягко влился в речь Кантемира, дополняя едва уловимо ноткой предостережения:

— Если, конечно, мы сумеем правильно направить его развитие, мой друг, — произнес он многозначительно. — И если он сам захочет стать этим оружием.

«А если не захочет?» — подумал Кантемир. — «Что тогда?» Но задать этот вопрос вслух не решился. Малиока откинул голову назад, глядя на чудо-мальчишку сверху вниз. В этот миг Кантемир увидел лицо магистра целиком: худое, иссечённое морщинами, словно высушенный финик. На щеке пульсировал шрам — Верховная Печать Тьмы. Тонкие линии то наливались багровым, то гасли, будто нечто внутри него неустанно билось, ища выхода. Свет голограмм отражался в глазах Малиоки холодным, расчетливым блеском.

— Удивительно, как мы прозевали появление такого эффекта, — высказался Якуб, в свою очередь склонившись над формулами. — А ведь просчитывали все возможные комбинации...

— Синергия — вот чего не учли математические модели. И энергетическую связь родителей мы тоже не просчитали, — ответил Ирсаил, скрещивая пальцы. — Их эмоциональная близость могла стать катализатором для спонтанных мутаций.

— А что с его воспитанием? — поинтересовался Таларик. — Для полного раскрытия способностей мальчик должен получить исключительное образование. Стандартная программа здесь явно не подойдёт.

— Мы разработали специальный план, — кивнул Ирсаил. — Он будет обучаться у лучших мастеров, но в изоляции.

— Как насчет безопасности? — прорычал Джаббар. — Мы ведь не будем полагаться в столь деликатном деле на нашего мастера боя?

Леонур даже не дрогнул:

— Моя система защиты безупречна. Каждый уровень — ловушка. Охрана — мои люди, проверенные кровью. Никто не приблизится незамеченным, ни враг, ни предатель.

— Достаточно ли этого? — недоверчиво бросил Джаббар, не глядя на него.

Малиока склонился к завесе.

— Следите за каждым его движением, — прошипел он, — Империя пойдет на всё, чтобы заполучить это дитя. А его сила может как спасти нас, так и уничтожить.

Магистры продолжали обсуждать детали воспитания и защиты могущественного ребенка. И не замечали, как в углу, где тени сгущались до черноты, шевелилось нечто.

Не человек. Не зверь. Паук.

Восемь холодных глаз следили за каждым движением. Никто не услышал сухого, почти беззвучного шороха хитиновых лапок по камням. Никто не заметил мельчайшей пыли, взметнувшейся от едва ощутимого прикосновения к полу. Ни один из магистров не уловил тонкого колебания воздуха, когда сама Тень пришла в движение, перетекая из одной формы в другую.

Паук ждал. Это была его временная форма, средство остаться незамеченным, подслушать сокровенные тайны и выбрать миг для удара. Он уже знал всё, что необходимо: слабые места защитных контуров, тайные мысли тех, кто считал себя неуязвимым. В отражении сферы Паук на мгновение увидел лицо воина: усталое, но решительное. Это было его лицо. Или уже не его?

Он знал: Она уже близко. И когда Она появится, всё пойдёт иначе.

Джаббар вдруг отвлекся, словно уловив краем сознания нечто чуждое. Но тут же тряхнул головой. Бред. Ему показалось. Вокруг зала — защитное поле левитирующих сфер. Никто не может проникнуть сюда. Всё под контролем.

Паук усмехнулся. Они всегда недооценивали его способности. Он научился управлять Тьмой так, как никто из них. И давно превзошёл их любые защиты. Тень не просто скрывала его — она была его кожей, его дыханием. Тьма меняла форму, подчиняясь его воле.

Наблюдая, как фигуры в капюшонах спорят о судьбе мира, паук сжал хитиновые челюсти. Магистры просчитали всё, кроме одного. Они создали безупречные схемы, заложили в них сотни вероятностей, предусмотрели контрмеры на любой случай. Но в их расчётах не было места для человеческого.

Люди не машины. Даже самые строгие алгоритмы дают сбой, когда в игру вступают чувства. Настоящие, глубокие, способные переписать правила. Один взгляд, одно биение сердца — и привычный мир рушится, потому что разум больше не хозяин.

Паук знал: когда Она переступит порог, наступит момент истины. Не потому, что Она сильнее конклава — скорее наоборот. А потому, что он сам изменится в это мгновение.

Он ещё не осознаёт этого до конца. Пока только наблюдает, просчитывает, ждёт. Но где-то внутри, в самой глубине, уже живёт знание: он разрушит всё и всех ради Неё. Не из долга, не из страха, не по приказу. А потому, что любовь сильнее любых схем.

Это не крошечная трещина. Это взрыв. Молниеносный, всепоглощающий, необратимый. Его любовь не подточит систему исподволь — она сметёт её одним ударом. Там, где раньше были незыблемые правила, останутся лишь обломки. Там, где царила логика, воцарится хаос.

Когда он увидит Её, выбор станет очевидным. Он не будет колебаться. Не станет искать компромиссы. Он просто сделает то, что должно: разорвёт связи, сломает преграды, уничтожит всё, что стоит между ним и ею.

И этого будет достаточно.

Система рухнет. От его решимости. От его выбора. От удара, который он нанесёт, когда любовь окончательно вытеснит из его сознания последние остатки расчёта.

Когда Она войдёт, он перестанет быть пауком в углу. Он станет силой, что изменит всё. Началом конца.

И началом чего-то нового.

Глава 3 «Псы войны»

Туманность Андромеды, звездная система Аль-Сафир, колония Великой Империи 14-Б, планета Шахри. Район Камнеморья, тренировочная площадка адептов Теней Дюн. 2891 г.

Когда-то здесь было горное солёное озеро, превосходившее по величине спутник Лилу. И оно было наполнено жизнью. До сих пор здесь можно найти костные останки и яйца ящеров, отпечатки гигантских лап, массивные панцири, превратившиеся в каменные амфоры. А сверкающие на солнце чешуйки рассыпаны по соляным равнинам, словно осколки драгоценных камней. Теперь это место превратилось в безмолвный высохший овраг — Ущелье Мёртвых Вод.

Серые скалы с прожилками красного песчаника возвышались посреди бескрайней пустыни, подобно застывшим волнам. Их изломанные гребни, подсвеченные закатным солнцем, отбрасывали длинные тени на испещрённую трещинами и впадинами каменистую расщелину, напоминая о былом величии водной стихии. Оттуда, прямо со дна бездонной пропасти, бесконечными рядами вырастали округлые колонны сталагмитов. Они заполняли всё видимое пространство каньона, теряясь в сумрачной дали. У самого подножия, среди нагромождения каменных наростов, угадывались очертания гигантского скелета: позвонки и рёбра древнего морского ящера.

С высоты птичьего полёта ущелье походило на застывший прибой — будто огромные морские водоросли, подхваченные потоком, застыли в вечном танце, навсегда сохранив величественные формы каменных столпов.

Рувиму это место никогда не нравилось. Ветер, гуляющий между колонн, приносил с собой затхлый запах и металлический привкус минералов, а под ногами хрустели мелкие ракушки и окаменевшие моллюски, выдавая каждый шаг. Ветер, пробираясь сквозь мрачные лабиринты, заунывно пел на все лады: то пронзительно свистел, то глухо рокотал, то шептал нечто тревожное, поднимая солёную пыль с древних камней. В этом месте время словно остановилось, превратив бывшее озеро в саркофаг подводного мира. Рувим вдохнул сухой воздух, и на мгновение ему показалось, что он чувствует вкус крови — отголосок прошлых сражений.

Именно здесь, в сердце ущелья, проходили самые суровые тренировки, закаляющие дух и тело молодых бойцов. Рувим остановился на краю отвесной скалы, словно реликтовый исполин. Тёмно-синий тагельмуст обвивал могучую фигуру, а ветер теребил складки, обнажая на миг жёсткие ремни снаряжения и шрамы на смуглых предплечьях. Весь его облик хранил историю того, кто обветрен бурями битв и обтёсан трудностями походов. В глубине тёмных глаз тлели угли костров, разожжённых в полевых лагерях, и оседал пепел пожарищ, оставляющих после себя только страшную память. Казалось, если Рувим сейчас шагнёт в пропасть, то не упадёт, а взлетит — прямо ввысь, к облакам, где уже кружились песчаные грифы. И от этой мысли ученикам становилось одновременно страшно и спокойно: раз мастер боя может стоять на краю и не бояться, значит, и они научатся.

Ученики замерли недалеко от обрыва, где скала расходилась широким каменным плато, и не сводили с нового наставника восхищённых глаз - репутация непобедимого мастера боя шла впереди Рувима, словно тень. Его пронизывающий взгляд скользил по шеренге новобранцев, задерживаясь на каждом, пытаясь прочесть их скрытые мысли и страхи.

Они не смели шелохнуться, чтобы не выдать волнения. Тринадцать шадаев, стоящих на пороге посвящения. Тринадцать имён, выживших в жестоком отборе многолетнего обучения. Те, кто почти доказал своё право называться воином Теней Дюн - легендой Шахри. Их задача была проста и беспощадна: пройти финальное испытание под его началом. Рувим смотрел на них и видел не отряд, а волчат с живой надеждой в глазах — и это было хуже всего. Надежда скоро угаснет, останется только холодная, упрямая решимость делать своё дело до конца. Он знал это по себе: когда-то и он стоял вот так, выпрямившись, готовый на подвиги. Теперь он понимал: подвиг — это не бросок вперёд, а умение не сдаться. Не споткнуться, не упасть, когда все остальные уже упали.

Серые униформы шадаев почти сливались со скалами, слегка развеваясь на горячем ветру. Среди этой «серой массы» взгляд Рувима выхватил пятерых, чьи одежды украшали ярко-оранжевые ленты отличия. То были мукаддасы — избранные ученики, проявившие выдающиеся способности за время учёбы. Он знал цену этим лентам — они были символом не только генетических улучшений, которым с рождения подвергались ученики клана, но и результатом тяжёлых тренировок, крови и пота. Все проходили через так называемые «ритуалы крови», но лишь единицы становились мукаддасами — теми, кто по-настоящему раскрывал свой потенциал. И теперь его задача — довести их до совершенства, превратить талант в истинное мастерство.

В группу мукаддасов входили трое юношей: Ксодар, Тангам, Малигат, а также две девушки — Алера и Идрис.

Алера, самая младшая из них, стояла чуть впереди. Шестнадцать лет — почти ребёнок, но уже не дитя. В строю она держалась прямо, словно маленький кактус: колючий, выносливый, закалённый солнцем и ветром. Тонкая до худобы, с резко выпирающими ключицами и угловатостью подростка, она казалась красивой именно в своей неправильной, асимметричной хрупкости. Тёмные волосы были туго заплетены в колоски, но одна прядь у виска упрямо выбивалась и щекотала щеку. Взгляд миндалевидных глаз был цепким, насторожённым — как у ощетинившегося зверька. А на дне зрачков таилась чистая, незащищённая уязвимость. «Ещё не умеет прятать душу», — подумал Рувим.

Перед встречей с новой группой он изучил досье каждого, и Алера его зацепила. Да, в графе «дисциплина» стояли сплошные минусы за неряшливость и нарушения распорядка. Но уровень мастерства этой девочки превосходил некоторых опытных бойцов. Она виртуозно владела метательными клинками, теневым хлыстом и плазменным мечом. В спаррингах, где не хватало силы, брала другим — интуицией и изобретательностью. В инженерном деле и пилотировании были подтверждённые успехи: модификация оружия, управление скоростным баркасом, манёвры в песчаной буре с расчётом на воздушные потоки. Но самым ярким штрихом стала попытка переделать баркас в межорбитальный шаттл и улететь на нём с Шахри. Это уже была не шалость, а серьёзный, пусть и безумный, план. К счастью, её успели остановить до того, как она покинула атмосферу.

В Алере каким-то чудом уцелело всё, что в Красном форте положено было выкорчевать в первую очередь: упрямство, дерзость, порывистость. Эти качества держались в ней, как вбитые клинья. Такие ученики неизбежно становятся бунтарями. Рувим понимал: её таланты без контроля станут угрозой прежде всего для неё самой. Поэтому с Алерой придётся работать. Отдельно. И всё же что-то внутри него отзывалось на эту энергию: она была настоящей, не показной. Редкая вещь.

Стоявшая чуть в стороне Идрис казалась полной противоположностью. Светлые, почти серебристые волосы, короткое каре, пронзительно-голубые глаза. «Ещё один продукт биоинженерии», — мелькнуло у Рувима. — «Селекционный экземпляр. Интересно, какой параметр в её генетическом профиле сочли приоритетным?» Холодная, собранная, невозмутимая. Даже на разминке, когда ребята перекидывались шутками, её улыбка изредка касалась губ, но до глаз не добиралась. Это было не просто равнодушие, а внутренняя работа, непрерывная и изматывающая. Рувим знал, сколько сил съедает такой самоконтроль, и ценил его. Но для новичка её ледяная выдержка выглядела почти подозрительно: слишком ровно, слишком чисто. Идрис смотрела прямо, на линию горизонта, но Рувим чувствовал на себе её взгляд. Сквозь полуприкрытые веки она вела наблюдение. В глазах — ни тени любопытства: только анализ, калибровка, оценка. Тот же рабочий взгляд, каким он сам мерил учеников. «А может, это защитная реакция? — размышлял наставник. — Очень качественная маска? Надавишь чуть сильнее — и эта безупречная оболочка треснет. А под ней окажется просто испуганный подросток».

Рувим вспомнил её личное дело: высокие оценки за скрытные операции, использование ядов, точечные удары. Идеальный шпион. Скорее всего, он никогда не узнает, какая Идрис на самом деле. Потому что её нет. Так бывает: человек играет роли, меняя маски одну за другой, пока не забывает, кем был изначально. Малиока таких любит — заберёт после испытания для своих тайных дел. Что ж, и такие кадры нужны Клану...

Рувим перевёл взгляд на Тангама и невольно усмехнулся. Худощавый юнец с нескладной фигурой: несуразно длинная шея, тонкие ноги, уши торчат, как локаторы, — чистый птенец пустынной куропатки, ещё не оперившийся. Но стоило парню сделать шаг, как всё менялось.

Рувим наблюдал за ним на разминке: парень двигался текуче и быстро, словно ртуть. Ни грамма неуклюжести, только скорость, грация и мощь. В личном деле значилось: молниеносная реакция, высокий уровень координации, рефлексы выше нормативов. Но Рувим видел больше. Он видел, что парень будет использовать свою кажущуюся слабость как преимущество: противник недооценивает его, ждёт неуклюжих движений, а получает стремительный рывок и точный удар.

«В нём есть нечто звериное, — хмыкнул про себя Рувим. — Полное слияние разума и тела. Мысль и действие происходят одновременно, словно он и не думает, а просто действует». После финального испытания наставник решил направить Тангама в военную разведку или ночной дозор. Там, где нужно быть незаметным и быстрым, такой боец станет бесценным активом.

Рувим перевёл взгляд на Ксодара. Неприметное лицо, коренастая фигура. На первый взгляд, ничего выдающегося. Но стоило понаблюдать подольше... Ксодар двигался без суеты, без лишних жестов. Не демонстрировал силу, просто делал своё дело. И делал его безупречно. На разминке Рувим специально подобрал разные виды нагрузки, чтобы посмотреть учеников в деле: бег, отжимания, удары по мешку, короткие спарринги со сменой партнёров. Другие уже дышали тяжело, а Ксодар даже не покраснел. Глаза оставались ясными, сосредоточенными. «Такой не сломается, — подумал наставник. — И других не подведёт».

В личном деле сухо значилось: «выносливость выше нормативов», хотя по оценкам испытаний стоило бы сказать «феноменальная». Ксодар легко выдерживал многодневные марш-броски по пустыне, мог сутками бежать с полной выкладкой, не теряя силы и концентрации. Когда другие бойцы валились с ног, он продолжал двигаться с прежней чёткостью. В личном деле также были отмечены стратегическое мышление и аналитический ум — редкие качества среди бойцов. После финала мастер боя планировал рекомендовать Ксодара в космическую гвардию. Империя оценит и его выносливость, и способность принимать решения в условиях крайнего напряжения.

Последнего из мукаддасов — Малигата — было трудно не заметить даже без оранжевой ленты. Парень был великаном среди остальных. Рядом с ним ученики казались карликами, он же выглядел как живой монумент бога войны. Чернокожий, с рельефно выступающими багровыми венами на предплечьях и могучей груди — признак высокой сосудистой нагрузки и колоссальной мышечной массы. Малигат был родом с Гелиора, планеты с высокой гравитацией, и в условиях Шахри его тело демонстрировало чудовищную силу. На невольничьих рынках дети-гелиорцы — редкий и дорогой товар, Рувиму это было известно. Биоинженеры Клана целенаправленно вкладывались в такие фенотипы. Физиология Малигата включала адаптивный выброс адреналина в моменты опасности — это давало ему удвоенную силу в критические секунды боя. Наставник видел это на спаррингах: когда партнёр усиливал натиск, глаза Малигата темнели, а движения становились резче, мощнее. Хотя великан явно сдерживал свою силу, чтобы случайно не убить собрата. Глядя на Малигата, наставник понял: перед ним будущий преторианец. Клан обязательно предложит такого бойца для личной охраны государя, а Империя не упустит шанс заполучить столь ценный кадр для своих элитных войск.

Рувим ещё раз окинул взором учеников, словно полководец, оценивающий воинов перед решающей битвой. Он заставил каждого почувствовать тяжесть своего внимания. Затем, повысив голос так, чтобы каждое слово достигло ушей всех присутствующих, произнёс:

— Слушайте меня внимательно, шадаи. Вы думаете, что выжили? Ошибаетесь. Вы просто отсрочили свою смерть на время тренировок. Ваши прошлые заслуги — ничто. Вы — никто. Просто материал в моих руках. И я буду лепить из вас настоящих воинов, даже если придётся разломать вас на части и собрать заново. Я буду работать с вами так, как работает кузнец с раскалённым металлом — безжалостно, беспощадно, доводя до предела. Я сломаю вашу гордость, ваши привычки, ваши представления о себе. А потом создам из вас то, что нужно Клану. То, что нужно мне.