Там, где начинается река

Дни складывались в недели. Под ногами Кита сквозь остатки снежной каши проступала влажная, сладко пахнущая земля. В начале мая, в трёхстах милях к югу от пустошей, он оказался в краю Оленьего озера. Неделю отдыхал в хижине зверолова на Бёрнтвуде, потом отправился в Камберленд-Хаус. Через десять дней добрался до поста, а вечером второго дня после прибытия, в солнечном сиянии, развёл костёр на берегу жёлтого Саскачевана.

В ту ночь могучая река, любимая с детства, снова пела ему о чудесах, которые время и горе затуманили в сердце. Над рекой взошла луна, с юга потянул тёплый ветер. Куря трубку, Кит долго сидел и слушал мягкий говор воды, катившейся у его ног. Для него она всегда была больше, чем рекой. Он рос с ней, она стала частью его самого; вскормила первые мечты и стремления; на ней он искал первых приключений. Она была его приятелем, другом и товарищем. И ему почудилось, что сегодня в её журчании звучат радость, приветствие, восторг от его возвращения. Он смотрел на серебряные отмели, мерцавшие в лунном свете, и воспоминания нахлынули на него. Тридцать лет были не таким уж большим сроком: он всё ещё помнил прекрасную мать, рассказывавшую ему истории, когда садилось солнце и приближался час сна. Особенно ярко воскресли чудесные рассказы о Кистачивуне — реке: как она рождается далеко-далеко, в таинственных западных горах, куда не ступает нога человека и не заглядывают его глаза; как сбегает с гор к холмам, а через холмы — на равнины, с каждой милей становясь шире, глубже, могучее, пока наконец не проносится мимо их дверей, неся золотые песчинки, которые делают людей богатыми. Отец показывал ему глубокие тропы, протоптанные бизонами, рассказывал об индейцах и о земле до прихода белых. Так благодаря отцу и матери река стала для него книгой сказок, страной чудес, неиссякаемым источником драгоценных историй детства. И в эту ночь только река у него и осталась. Единственный друг, которого он мог вернуть; единственный товарищ, которому мог раскрыть объятия, не опасаясь предательства. Вместе с горем по тому, что прежде жило, а теперь умерло, его охватило странное счастье: сам дух великой реки утешал его.

Он протянул руки и крикнул:

— Моя старая река! Это я, Джонни Кит! Я вернулся!

И река, шепча, словно ответила:

— Это Джонни Кит! Он вернулся! Он вернулся!

Глава

IV

Целую неделю Джон Кит шёл вверх вдоль Саскачевана. От поста Компании Гудзонова залива в Камберленд-Хаусе до Принс-Альберта по прямой было сто сорок миль, но Кит не шёл кратчайшей дорогой домой. Только изредка пользовался тропами на волоках. Держась реки, он удлинил путь миль на шестьдесят. Теперь, когда час, к которому готовил его Коннистон, был так близок, Кит нуждался в этом могучем безмолвном друге, сыгравшем такую большую роль в его жизни. Река придавала ему мужества и уверенности; рядом с ней мысли становились яснее. По ночам он располагался на её золотисто-жёлтых отмелях и спал под открытыми звёздами. Он жадно впитывал знакомые давние звуки, по которым в изгнании тосковал до безумия: тихие крики птиц, охотившихся и находивших себе пару при лунном свете, дружеское попискивание низко летевших куликов, уханье сов, плеск и сонные голоса водоплавающих птиц, уже тянувшихся с юга. С юга, где равнина местами оттесняла лес почти к самому берегу, порой доносился похожий на собачий лай койотов — маленьких жёлтых приятелей, за которыми он столько раз с увлечением гонялся верхом. А со стороны глуши, из глубины леса, слышался зловещий волчий вой. Он в буквальном смысле шёл по узкой тропе между двумя мирами. Этой тропой была река. По одну сторону, не слишком далеко, лежали волнистые прерии, зеленели хлебные поля, стояли посёлки, города, человеческие дома; по другую дикая земля доходила до самой воды и её двери всё ещё были ему открыты. На рассвете седьмого дня он услышал новый звук — свисток поезда в Принс-Альберте.

Свисток совсем не изменился, и каждая натянутая струна в его теле отозвалась на него острым волнением. Это был первый голос, приветствовавший его возвращение, и звук его хлынул потоком вчерашних дней. Теперь Кит точно знал, где находится, и помнил, что увидит за следующим поворотом. Через несколько минут донеслось хрипловатое пыхтение старой золотой драги у излучины Маккоффина. Конечно же, это «Бетти М.», а у ворота старый Энди Дагган с чёрной трубкой во рту, всё ещё черпающий зыбучий песок, как черпал его больше двадцати лет. Кит ясно видел Энди на привычном месте, в ореоле табачного дыма: рыжебородого, косматого великана, которого городок ласково прозвал Речным Пиратом. Всю жизнь Энди добывал золото в горах или в реке и мёртвой хваткой держался за отмели выше и ниже излучины Маккоффина. Кит улыбнулся, вспомнив страсть старика к бекону. Вокруг «Бетти М.» всегда витал запах бекона, а когда Дагган приходил в город, находились люди, клявшиеся, что даже борода его пахнет беконом.

Теперь Кит оставил береговую тропу и вышел на старую лесовозную дорогу. Как ни готовился он встретить то, что Коннистон называл «психологическим моментом», им овладело неприятное волнение. Наконец он оказался лицом к лицу с великой игрой. Ещё несколько часов — и он выложит свою единственную карту. Если выиграет, впереди снова жизнь; если проиграет — смерть. Старый вопрос, который он старался подавить, вновь поднялся в душе. Стоит ли рисковать? Не в час ли безумия они с Коннистоном дали друг другу слово вступить в это невероятное приключение? Лес ещё рядом. Можно повернуть назад. Игра зашла не так далеко, чтобы нельзя было отступить, — и на мгновение сильный порыв захватил Кита. Но тут он вдруг вышел на край просеки у излучины Маккоффина и увидел драгу совсем рядом с берегом, а с берега широкими шагами поднимался сам Энди Дагган! Ещё мгновение — и Кит уже вышел ему навстречу, приветственно подняв руку.

Пока Дагган приближался, сердце колотилось как-то непривычно. Можно ли представить, чтобы речник не узнал его? Кит забыл о бороде, забыл, как сильно изменили его четыре года. Помнил только, что Дагган был его другом, что они сотни раз сидели вместе в тихом сиянии долгих вечеров и рассказывали истории о великой реке, которую оба любили. И всегда рассказы Даггана были о таинственном рае, скрытом в западных горах, — о конце реки, о рае золотого соблазна, где среди исполинских вершин рождается Саскачеван и где когда-то давно Дагган искал сокровище, несомненно спрятанное где-то там. Четыре года не изменили Даггана. Разве что борода стала ещё рыжее и гуще, а волосы ещё косматее, чем в последнюю их встречу. Тут вслед за ним с «Бетти М.» потянуло вечным запахом бекона. Кит жадно втягивал его полной грудью. Душа кричала, требуя этой еды. Когда-то бекон Даггана успел ему надоесть, а теперь казалось, что он мог бы есть его вечно. Пока Дагган подходил, Кит с неистовой силой захотел протянуть руку и сказать: «Я Джон Кит. Неужели ты меня не узнаёшь, Дагган?» Но подавил желание и произнёс:

— Чудесное утро!

Дагган неуверенно кивнул. Очевидно, его озадачило, что он не может припомнить встречного.

— На реке всегда чудесно — хоть дождь, хоть солнце. А кто скажет иначе, тот враль перед Господом Богом!

Всё тот же старый Дагган, готовый в любую секунду подраться за свою реку! Киту хотелось его обнять. Он поправил ношу и сказал:

— Неделю ночевал рядом с ней — ради компании, — пока шёл из Камберленд-Хауса. Хорошо всё-таки вернуться! — Он снял шляпу и прямо встретил взгляд речника. — Вы не знаете, Макдауэлл сейчас в казармах?

— Там, — ответил Дагган.

Только и всего. Он смотрел на Кита с какой-то необычной прямотой. Кит задержал дыхание. Многое отдал бы он за возможность увидеть, что скрывается за этой бородой. Да и в голосе речника прозвучала жёсткая нотка. Это озадачивало. При имени Макдауэлла в его глазах вспыхнул угрюмый огонь.

— Инспектор там. Крепко сидит, — добавил он и, к изумлению Кита, прошёл мимо, больше не сказав ни слова, и скрылся в кустах.

Вот это уже никак не походило на добродушного Даггана четырёхлетней давности. Кит надел шляпу и пошёл дальше. На другом краю просеки он обернулся. Дагган стоял на открытой дороге, глубоко засунув руки в карманы, и глядел вслед. Кит помахал ему, но ответа не последовало. Дагган стоял, как сфинкс; большая рыжая борода пламенела на раннем солнце. Он смотрел, пока Кит не скрылся.

Первое испытание новой личности разочаровало Кита. И не только разочаровало — наполнило тревогой. Да, Дагган не узнал в нём Джона Кита, но ведь и Дервента Коннистона он тоже не узнал! А Дагган не из тех, кто забывает человека за три-четыре года — да хоть за половину жизни. Перед Китом возникла новая, неожиданная трудность. Что, если Макдауэлл, подобно Даггану, увидит в нём лишь незнакомца? Последние слова англичанина снова застучали в голове, словно маленькие кулаки, вколачивающие истину: «Ты выиграешь или проиграешь в тот миг, когда Макдауэлл впервые на тебя взглянет». Теперь их смысл стал смертельно серьёзным. Кит впервые до конца понял, что имел в виду Коннистон. Опасность заключалась не только в том, что в нём могут узнать Джона Кита, но и в том, что в нём могут не узнать Дервента Коннистона.

Если мысль повернуть назад и приходила ему, если страх и предчувствие беды побуждали искать свободы в другом направлении, их предостерегающий шёпот теперь терялся перед более сильным волнением. В этой игре случая, где Коннистон уже потерял жизнь, а Кит ставил на кон свою, обнаружился третий игрок, и это пробудило в Ките новое, совершенно неожиданное желание — увидеть конец приключения. Мысленная картина собственной неизбежной участи в случае проигрыша расплылась в туманное присутствие, которое уже не давило и не пугало. Телесный инстинкт борьбы против превосходящих сил, воодушевление перед непредсказуемой битвой зажгли кровь бодрым нетерпением. Ему хотелось скорее оказаться лицом к лицу с Макдауэллом. Лишь тогда начнётся настоящая схватка. Впервые он понял: англичанин ошибался. Он не выиграет и не проиграет в первое мгновение под испытующим взглядом инспектора. Проиграть в это мгновение можно: натренированный глаз Макдауэлла способен сразу раскрыть обман. Но победа, если игра не будет проиграна первым же выстрелом, потребует увлекательной борьбы. Сегодня может наступить его Армагеддон, но час окончательного торжества этому дню не принадлежит.

Теперь Кит ощущал себя воином, которого держат на привязи, когда уже слышны неприятельские пушки и пахнет порохом. Старый мир был его врагом: цивилизация — это люди, люди — это закон, а закону нужна его жизнь. Никогда он так глубоко не ненавидел старое правило «око за око, зуб за зуб», как в этот час, когда вдали по долине увидел сероватую дымку над крышами родного города. В глубине души он никогда не признавал себя преступником. Верил: убив Киркстона, уничтожил змею, заслуживавшую смерти. Сотни раз говорил себе, что с точки зрения очищения человеческого общества дело было бы куда полнее, отправь он сына вслед за отцом. Он избавил людей от человека, недостойного жить, — и за это люди хотят его убить. Следовательно, мужчины и женщины города, который он когда-то любил и всё ещё любит, стали его врагами; чтобы снова найти среди них друзей, он вынужден прибегнуть к искусному обману.

С этой стороны города он помнил тропинку без дощатого настила: она выходила на неприметную улочку, в конце которой находилась цирюльня. Сначала нужно попасть именно туда. Через час, выйдя на улицу, Кит порадовался, что ещё рано: людей встретится немного. Улица заметно изменилась. Длинные пустыри застроили домами, и он подумал: неужели бум, которого ждали четыре года назад, всё-таки наступил? Мрачная улыбка тронула его губы: он увидел насмешку судьбы. Они с отцом поставили своё будущее на приобретение участков «за городом». Если бум действительно пришёл, теперь эти участки уже «в городе» и стоят больших денег. Ещё не дойдя до цирюльни, он понял: мечта жителей Принс-Альберта сбылась. Благосостояние росло гигантскими скачками. Население утроилось. Он богат! И к тому же, пришло ему в голову, мёртв — или станет мёртвым, как только официально доложит Макдауэллу. Вот весёлая свара начнётся между наследниками покойного Джона Кита!

Старая цирюльня по-прежнему держалась за свой угол, теперь ценный уже как торговое место. Но цирюльник был новый. Он сидел один. Кит дал точные, подробные указания и показал фотографию Коннистона в удостоверении. Борода и усы должны выглядеть вот так: очень щегольски, определённо по-английски, с военной аккуратностью; волосы подстричь не слишком коротко и гладко зачесать назад. Когда дело было закончено, Кит поздравил и цирюльника, и себя. Задубевший от ветра и дыма до индейской смуглости, прямой, как стрела, с мускулами, налитыми звериной силой дикой земли, он улыбнулся отражению, сравнивая прежнего Джона Кита с новым Дервентом Коннистоном. Перед выходом подтянул ремень на одну дырочку. И направился прямо к казармам Королевской Северо-Западной конной полиции Его Величества.

Путь вёл по главной улице, мимо рядов лавок, стоявших здесь ещё четыре года назад, мимо гостиницы «Саскачеван» и маленького здания торговой палаты, которое, как старая цирюльня, по-прежнему цеплялось за свой прежний уступ на краю высокого берега, круто обрывавшегося к реке. И там — да, несомненно! — стоял Персиваль Клэри, маленький англичанин-секретарь. Но как изменился Перси!

Раздался в плечах, распрямился. Отрастил безукоризненно навощённые усы. Брюки безупречно отутюжены, ботинки сияют; перед дверью своего теперь уже важного учреждения он стоял, слегка опираясь на трость. Кит усмехнулся: процветание укрепило не только город, но и Персиваля. На ходу он искал знакомые лица. Кое-где находил, но большей частью встречались чужие: живые, деятельные мужчины, спешившие так, словно у каждого было неотложное дело. На всех видных местах бросались в глаза объявления о продаже недвижимости. По главной улице вдоль реки уже сновали автомобили: двадцать там, где ещё недавно ездил один.

Встречая девушку или женщину, Кит с трудом заставлял себя смотреть прямо перед собой. До сих пор он никогда вполне не верил, что женщины — ангелы. По дороге к казармам ему попалось, пожалуй, с дюжину, и непреодолимо хотелось остановиться и вдоволь насмотреться на каждую. Любителем женщин он никогда не был. Восхищался ими, считал их лучшей половиной человечества, боготворил мать, но страсть к противоположному полу ещё не возвышала и не разбивала его сердца. А теперь он до глубины души боготворил эту дюжину! Некоторые были некрасивы, другие ничем не примечательны, две-три хорошенькие, но для Кита внешние достоинства не значили ничего. Это были белые женщины, и все до единой — великолепные! Самая невзрачная казалась прекрасной. От чистой радости хотелось подбросить шляпу и закричать. Четыре года — и вот он снова в стране ангелов! На некоторое время он забыл о Макдауэлле.

К казармам он подошёл с головой кругом. Всё-таки жизнь хороша. За неё стоит бороться, и он будет бороться. Он направился прямо в кабинет Макдауэлла. Почти сразу после его стука появился секретарь инспектора.

— Инспектор занят, сэр, — ответил он на вопрос Кита. — Я доложу ему…

— Что я пришёл по очень важному делу, — подсказал Кит. — Он примет меня, когда вы скажете, что я принёс сведения о некоем Джоне Ките.

Секретарь исчез за внутренней дверью. Казалось, не прошло и десяти секунд, как он вернулся.

— Инспектор примет вас, сэр.

Кит глубоко вдохнул, чтобы унять бешеное сердцебиение. При всём мужестве он чувствовал хватку холодной руки, полной дурных предчувствий, — руки, которая будто пыталась оттащить его назад. И опять услышал шёпот умирающего Коннистона: «Помни, дружище: ты выиграешь или проиграешь в тот миг, когда Макдауэлл впервые на тебя взглянет!»

Прав ли был Коннистон?

Выиграет он или проиграет, играть будет так, как играл бы англичанин. Расправив плечи, Кит вошёл к Макдауэллу — самому искусному охотнику за людьми на всём Северо-Западе.

Глава

V

Войдя в кабинет полицейского инспектора, Кит первым увидел не Макдауэлла, а девушку. Она сидела прямо напротив двери, и свет из окна резко выделял её лицо и волосы. Впечатление было необыкновенным. Она была поразительно красива. Солнце, наполнявшее комнату мягким сиянием, зажгло в её волосах мерцающее золото. Глаза, заметил Кит, были удивительного чистого серого цвета; она смотрела на входившего пристально, а поза и напряжённое лицо выдавали внезапное, сильное волнение. Всё это Кит схватил одним взглядом, потом повернулся к Макдауэллу.

Инспектор сидел за столом, заваленным картами и бумагами, и Кит сразу почувствовал пронизывающее испытание его взгляда. На мгновение его охватила тревожная дрожь преступника. Затем он прямо посмотрел Макдауэллу в глаза. Это были, как предупреждал Коннистон, глаза, способные видеть сквозь котельное железо. Неопределимого цвета, глубоко посаженные под косматыми седыми бровями, они с первого взгляда пронзили его насквозь. Кит отметил тщательно навощённые седые усы, коротко остриженные седые волосы, жёстко застывшие мышцы лица — и отдал честь.

Он почувствовал, как медленно наползает холод. На этом железном лице не было приветствия; целую четверть минуты — ни признака узнавания. Но потом, словно солнечный свет в волосах девушки, по лицу Макдауэлла прошло новое чувство, и Кит впервые увидел того человека, которого Дервент Коннистон знал не только как начальника, но и как друга. Макдауэлл поднялся и, перегнувшись через стол, произнёс голосом, в котором смешались изумление и радость:

— Стоило помянуть чёрта — и вот вы, сэр! Коннистон, как вы?

На несколько мгновений Кит ослеп. Он выиграл! Кровь так неистово ударяла в сердце, что зрение и чувства смешались. Он ощущал пожатие руки Макдауэлла, слышал его голос; перед глазами плыло видение — торжествующее лицо Дервента Коннистона. Кит стоял прямо, с поднятой головой, встречал Макдауэлла плечом к плечу, даже улыбался, но в стремительном приливе восторга не сознавал этого. Макдауэлл всё ещё сжимал его ладонь, а другой рукой держал за предплечье и уже поворачивал его; Кит увидел, что девушка встала и смотрит так, словно он только что воскрес из мёртвых.

Звонко и отрывисто прозвучал военный голос Макдауэлла:

— Коннистон, познакомьтесь: мисс Мириам Киркстон, дочь судьи Киркстона!

Он поклонился и на мгновение взял в свою руку руку девушки, отца которой убил. Она была безжизненной и холодной. Губы девушки шевельнулись, едва произнеся его имя. Его собственные губы остались немы. Макдауэлл говорил что-то о славе службы и верховенстве закона. Потом, ударив барабанной дробью поверх представления, его голос потребовал:

— Коннистон, вы взяли своего человека?

Вопрос вернул Кита к действительности. Он слегка склонил голову и сказал:

— Позвольте доложить: Джон Кит мёртв, сэр.

Он увидел, как Мириам Киркстон вздрогнула, словно слова пронзили её. Видимо, ей стоило большого труда скрыть волнение. Она быстро отвернулась от него и обратилась к Макдауэллу:

— Вы были очень добры, инспектор Макдауэлл. Надеюсь, мне скоро представится удовольствие поговорить с мистером Коннистоном… о Джоне Ките.

Она вышла, слегка кивнув Киту.

Когда дверь за ней закрылась, в глазах инспектора появилось недоумение.

— Уже полгода она такая, — пояснил он. — Чрезвычайно интересуется этим Китом и его судьбой. Не думаю, Коннистон, чтобы я ждал вашего возвращения с большим нетерпением, чем она. И вот что странно: до этих шести месяцев дело её, по-видимому, вовсе не занимало. Порой боюсь, что мысли об отцовской смерти немного расстроили её рассудок. Очень хорошенькая девушка, Коннистон. И в самом деле очень хорошенькая! А брат у неё — скунс. Тсс! Его-то вы не забыли?

Он придвинул стул к своему и жестом предложил Киту сесть.

— Вы изменились, Коннистон!

Слова вылетели, как выстрел. Они были так неожиданны, что отозвались в каждом нерве Кита. Он мгновенно понял, что имеет в виду Макдауэлл. Он не похож на англичанина: не хватает его манер, его невозмутимой, чуть высокомерной обходительности, неповторимого хладнокровия и духа честной игры. Даже встретив тревожащий прямой взгляд инспектора, Кит видел на своём месте Коннистона: тот подкручивал ус большим и указательным пальцами и улыбался так, словно ушёл на север вчера, а вернулся сегодня. Вот чего недоставало Макдауэллу: самой души Коннистона. Коннистона — непревзойдённого в осанке и любезной снисходительности, человека, который мог глядеть прямо в глаза инспектору или самому верховному комиссару и, безмятежно пренебрегая служебным уставом, говорить: «Чудесное утро, старина!» Кит тоже не был лишён чувства юмора. Как, должно быть, бушует призрак англичанина, если сейчас находится в этой комнате! Он усмехнулся и пожал плечами.

— Вы когда-нибудь бывали там, в долгую ночь, один? — спросил он. — Переживали шесть месяцев живой пытки, когда звёзды глумятся над вами, песцы непрестанно лают, а вы боретесь, чтобы не сойти с ума? Ради Джона Кита мне пришлось пройти через это дважды, и, пожалуй, вы правы. Я изменился. Думаю, прежним уже не стану. Что-то… ушло. Не могу сказать что, но чувствую. Наверное, выбралась только половина меня. А Джона Кита это убило. Скверная штука, правда?

Он почувствовал, что попал удачно. Макдауэлл выдвинул ящик из-под стола и сунул ему под нос коробку толстых сигар.

— Закуривай, Дерри, закуривай и рассказывай, что случилось. Господи помилуй, не наполовину же ты мёртв! Неделя в старом городе тебя поправит.

Он чиркнул спичкой и поднёс её к кончику сигары Кита.

Следующий час Кит рассказывал о погоне. Это была его «Илиада». Он ощущал присутствие Коннистона, пока слова слетали с губ. Забывал о суровом человеке, который смотрел и слушал. Видел только долгие месяцы и годы эпической драмы: один против одного, погоня и бегство, голод и холод, долгие ночи, полные опустошающего безумия и отчаяния. Он превозмог себя, и изнутри него заговорил Коннистон. Это англичанин рассказывал, как жестоко был наказан Джон Кит. Дойдя до последних дней в одинокой хижине на краю пустошей, Кит закончил с перехваченным горлом:

— Так умер Джон Кит — джентльменом и настоящим человеком!

Он думал об англичанине: о спокойной, бесстрашной улыбке в его глазах перед смертью, о последних словах, о последнем дружеском пожатии руки. И Макдауэлл увидел всё так, будто сам там находился. Он провёл ладонью по лицу, словно снимая пелену. Несколько мгновений после окончания рассказа стоял спиной к тому, кого считал Коннистоном, глядя на зелёную долину Саскачевана и быстро складывая в уме два и два, четыре и четыре. Когда он снова повернулся к Киту, перед ним был железный человек — сам закон, беспощадный и могучий, каким-то чудом принявший человеческую плоть.

— После двух с половиной лет такого даже убийца мог показаться вам святым, Коннистон. Вы великолепно выполнили работу. Весь рассказ отправится в управление, и, если он не принесёт вам офицерского чина, я подам в отставку. Но остаётся сожалеть, что Джон Кит не дожил до виселицы.

— Он заплатил свою цену, — глухо сказал Кит.

— Нет, не заплатил. Не до конца. Он всего лишь умер. Расплатиться он мог только на конце верёвки. Его преступление было чудовищно жестоким — последним воплощением дьявольской жажды мести. Мы вычеркнем его имя. Но своего сожаления я вычеркнуть не могу. Год жизни отдал бы, чтобы он сейчас был здесь, с вами, в этой комнате. Это стоило бы того. Боже, что было бы за торжество для службы — спустя четыре года вернуть Джона Кита правосудию!

Говоря, он потирал руки и улыбался Киту. Глаза подёрнулись туманным блеском. Закон! Он стоял здесь, без сердца и души, жадно желая жизни, которая от него ускользнула. Кита захлестнуло отвращение.

В дверь постучали.

Макдауэлл разрешил войти, дверь медленно открылась. Молодой секретарь Круз просунул голову.

— Шань Тун ждёт, сэр, — сказал он.

Невидимая рука внезапно потянулась и стиснула горло Кита. Он отвернулся, чтобы скрыть то, что могло выдать лицо. Шань Тун! Теперь он знал, что тянуло его назад, знал, почему встревоженное лицо Коннистона сопровождало его через пустоши. С тошнотворным предчувствием он осознал, о чём Коннистон вспомнил, что пытался сказать, когда стало уже слишком поздно. Они забыли о китайце Шань Туне!

Глава

VI

Шань Тун ждал в коридоре за секретарской комнатой. Если Макдауэлл был железным, стальным воплощением закона, то Шань Тун воплощал в плоти и крови дух таинственности и неизменности своего народа. Его лицо напоминало изваяние, только созданное не из дерева или камня, а из живой ткани, не знающей волнений: бесстрастное, терпимое, терпеливое. Что происходило в мозгу за желтоватыми глазами, знал один Шань Тун. Это была его тайна. Макдауэлл уже перестал разбирать его и пытаться понять. Закон, потерпев неудачу в своём любопытстве, привык принимать его как странный, удивительный механизм — нечто большее, чем человек, наделённое недоброй силой. Этой силой была поразительная способность уроженца Востока запоминать лица. Стоило Шань Туну увидеть лицо, и оно фотографически запечатлевалось в памяти на годы. Ни время, ни перемены не заставляли его забыть — и закон пользовался им.