Там, где начинается река

Джеймс Оливер Кервуд

Там, где начинается река

Предисловие переводчика

В самом начале романа двое мужчин находятся в затерянной среди арктических просторов хижине. Один представляет закон, другой объявлен преступником. За их плечами — долгая погоня, холод, голод и борьба за жизнь. Преследователь наконец добился своего, но теперь он тяжело болен, а человек, которого ему предстоит доставить на суд, ухаживает за ним.

С этого сближения недавних противников начинается «Там, где начинается река» Джеймса Оливера Кервуда. Уже первые страницы ставят читателя перед вопросом, который не отпустит его до конца: насколько полно можно судить о человеке по известным о нём фактам?

Для Коннистона ответ прежде казался ясным. Существовали приказ, служебный долг и беглец, которого следовало поймать. Но месяцы преследования и дни совместного существования заставляют его увидеть в Ките человека, не укладывающегося в содержание обвинения. За официальной версией проступает другая история — история любви к отцу, унижения, ярости и отчаянного стремления добиться справедливости.

Кервуд не предлагает читателю удобной возможности сразу отделить правых от виноватых. Он показывает, как трудно бывает восстановить правду, когда человеческая судьба уже получила готовое объяснение. Ошибка, однажды признанная истиной, обретает силу: определяет поступки окружающих, закрывает пути к спасению, заставляет человека жить в постоянной опасности.

И всё же эта книга наполнена надеждой. Она возникает благодаря людям, способным выслушать, усомниться в привычном суждении, проявить великодушие там, где от них ожидают суровости. В мире романа такой поступок всегда имеет цену. Доверие делает человека уязвимым, а милосердие может вступить в противоречие с обязанностью. Тем значительнее становится выбор, сделанный по совести.

Важную роль в повествовании играет внешнее сходство Кита и Коннистона. Оно открывает перед героями возможность, которая одновременно обещает спасение и создаёт новые опасности. Вместе с чужим именем невозможно получить готовую чужую жизнь: за именем стоят отношения, воспоминания, обязательства, о которых посторонний ничего не знает. Каждая встреча может обернуться испытанием, каждое неосторожное слово — выдать тайну.

Постепенно приключенческая интрига приобретает глубоко личный смысл. Герою приходится задумываться о том, кем он был, кем кажется окружающим и каким человеком способен стать. Вопрос о праве на новую жизнь оказывается связан с другим: можно ли обрести счастье, пока между тобой и близкими остаётся невысказанная правда?

Любовная линия усиливает это напряжение. Чувство приносит надежду и одновременно делает сокрытие истины всё мучительнее. Любимому человеку хочется открыться полностью, но именно его доверие страшнее всего потерять. Благодаря этому даже тихие разговоры и короткие встречи получают остроту, сравнимую с опасностями погони.

Север у Кервуда — огромное, ощутимое пространство. Здесь есть своя мера расстояний, времени и человеческих сил. Ледяные поля Гудзонова залива, тёмные леса, реки, одинокие жилища и небольшие поселения образуют мир, в котором многое зависит от выдержки, опыта и помощи другого человека. Природа способна погубить и виновного, и невиновного; пережить её испытания нередко удаётся лишь благодаря взаимной поддержке.

Описания этого мира требуют неторопливого внимания. В шуме льдов, завывании ветра, усталости после долгого пути чувствуется физическая достоверность переживаемого. Пространство входит во внутреннюю жизнь героев: одиночество обостряет память, опасность проясняет отношения, близость смерти придаёт особый вес словам.

Русский перевод призван сохранить эту связь действия и чувства. Для книги одинаково существенны напряжённый ритм событий, сдержанное мужество персонажей и эмоциональная открытость авторского голоса. Важно услышать за приключением человеческую историю, а за стремительным поворотом сюжета — его нравственные последствия.

При этом роман сохраняет приметы своей эпохи. Современный читатель встретит в нём непривычные оценки, условности и представления о людях разных культур. Они принадлежат историческому миру произведения и требуют внимательного чтения. Литературная встреча с прошлым позволяет увидеть как близость человеческих переживаний, так и расстояние между нашими взглядами.

Название «Там, где начинается река» можно услышать как вопрос о пределе пути. Что ждёт человека, который слишком долго бежал? Где заканчивается власть прошлого? Возможно ли место, в котором страх наконец уступит доверию?

Кервуд ведёт читателя к ответу через опасности, тайны и встречи, значение которых раскрывается постепенно. Поэтому лучше войти в эту историю, ещё не зная её развязки: услышать бурю над маленькой хижиной, увидеть двух мужчин по разные стороны стола и вместе с ними понять, почему граница между преследователем и преследуемым вдруг перестала казаться непреодолимой.

Владимир Давыдов

Главные и второстепенные герои романа

Джон Кит — главный герой, человек, объявленный вне закона и обвинённый в убийстве судьи Киркстона. Несколько лет скрывается на суровом канадском Севере. Лишения изменили его внешность, но не уничтожили способность к благодарности, состраданию и любви. Стремление вернуться к человеческой жизни ставит его перед трудным выбором между спасительным обманом и опасной правдой.

Дервент Коннистон — англичанин, служащий Королевской Северо-Западной конной полиции. Упорный и мужественный преследователь Кита, сумевший увидеть в своём пленнике достойного человека. Обладает выдержкой, своеобразным юмором и великодушием. Поразительное внешнее сходство двух мужчин становится отправной точкой главной интриги романа.

Мэри Джозефина Коннистон — молодая девушка, приезжающая в Канаду в поисках брата, Дервента Коннистона. Искренняя, решительная и непосредственная, она способна на глубокую привязанность. Её появление придаёт новой жизни Кита смысл и одновременно делает его положение особенно мучительным.

Инспектор Макдауэлл — командир подразделения конной полиции в Принс-Альберте, начальник Коннистона. Строгий, опытный и проницательный служака. За внушительной внешностью и резкой манерой говорить скрывается отзывчивый человек. Встреча с ним становится для Кита одним из первых серьёзных испытаний.

Мириам Киркстон — дочь судьи, в убийстве которого обвинён Джон Кит. Её тревога и сдержанность дают почувствовать, что за известной всем семейной историей скрывается многое невысказанное. Она занимает важное место в событиях, связывающих прошлое героя с настоящим.

Шань Тун — образованный и наблюдательный владелец кафе в Принс-Альберте. Обладает исключительной памятью на лица, которой пользуется полиция. Внешняя невозмутимость затрудняет понимание его намерений, а осведомлённость делает его особенно опасным для человека, скрывающего свою личность.

Энди Дагган — старый знакомый Кита, речник и золотоискатель, прозванный Речным Пиратом. Работает на золотодобывающей драге «Бетти М.». Колоритный, независимый человек, тесно связанный с рекой и северной жизнью. Его рассказы о далёких горных истоках Саскачевана питают мечту о свободе и новом начале.

Судья Киркстон — человек, с которым связана семейная трагедия Кита. По рассказу героя, воспользовался своим положением, чтобы погубить его отца. Обстоятельства гибели судьи лежат в основе обвинения, заставившего Кита бежать.

Сын судьи Киркстона — участник рокового столкновения в отцовском доме. Его поведение и роль в той ночной схватке важны для понимания прошлого главного героя.

География романа

Действие романа «Там, где начинается река» разворачивается на канадском Севере — от арктических пустошей и ледяных берегов Гудзонова залива до лесов и поселений на реке Саскачеван. География определяет здесь саму возможность человеческой жизни: расстояния затрудняют преследование, зима отрезает пути, а возвращение к лесу и обитаемым местам становится для героя возвращением к надежде.

В романе соединены реальные географические названия и художественные описания отдельных мест. Поэтому приведённый ниже путеводитель помогает ориентироваться в повествовании, но не является точной картой маршрута.

Арктические пустоши

Северное безлесное пространство, где Джон Кит долго скрывается от преследования. Мороз, голод, одиночество и продолжительная зимняя темнота испытывают пределы его выносливости.

Здесь почти исчезают привычные ориентиры человеческого мира. Расстояния огромны, укрытия редки, а встреча с другим человеком может означать как угрозу, так и спасение.

Хижина у Гудзонова залива

Уединённое жилище, в котором начинается роман. За его стенами бушует арктическая буря, слышатся грохот льдов и крики песцов. Внутри находятся двое: полицейский Дервент Коннистон и его пленник Джон Кит.

Эта хижина становится местом разговора, меняющего дальнейшую судьбу героя. Её точное положение автор не устанавливает с картографической определённостью.

Гудзонов залив

Один из главных географических ориентиров начальных глав. Движение и столкновение ледяных полей создают величественный, пугающий звуковой фон повествования.

В описании Кервуда залив ощущается как огромная действующая сила. Даже находясь под крышей, герои слышат и чувствуют происходящее за пределами своего крошечного убежища.

Пролив Рос-Уэлком

Северный ориентир, связанный с движением льдов и обстоятельствами погони. В повествовании через него в Гудзонов залив устремляются ледяные массы.

Его название входит в географию наиболее суровой части пути — пространства, где человек зависит от погоды, снаряжения и способности выдерживать лишения.

Мыс Фуллертон

Упоминается в истории последних этапов преследования Кита Коннистоном. Помогает представить размах погони, проходившей далеко от городов и привычных дорог.

Залив Коронейшен

Одно из возможных направлений нового бегства Кита. Возвращение туда означало бы для него продолжение жизни в изоляции, почти без надежды снова обрести дом. В разговоре героев залив становится обозначением той северной ловушки, из которой Кит стремится вырваться.

Река Маккензи

Ориентир в воспоминаниях Кита о скитаниях. С ней связано одно из последних воспоминаний о деревьях перед долгим пребыванием в безлесных пространствах.

Поэтому лес на обратном пути на юг приобретает особое значение. Возможность развести большой костёр, укрыться среди елей, почувствовать запах древесины возвращает герою ощущение живого мира.

Путь на юг

Между арктической хижиной и городом на Саскачеване лежит около восьмисот миль дикой местности. Кит проходит этот путь, преодолевая последствия долгого истощения и одиночества.

Движение на юг меняет характер пространства: открытая пустошь уступает место лесу, затем появляются знакомые речные берега, дороги и человеческое жильё. Вместе с ними возвращаются воспоминания, привязанности и опасность быть узнанным.

Принс-Альберт

Город на реке Саскачеван, где находится подразделение конной полиции под командованием инспектора Макдауэлла. Здесь сосредоточена значительная часть дальнейшего действия.

Для Кита это пространство узнавания и скрытности. Знакомые места напоминают о прежней жизни, однако вести себя в них ему приходится с осторожностью: прошлое может обнаружиться в любой встрече.

Река Саскачеван

Главная река обитаемого мира романа. С её берегами связаны дом, воспоминания Кита, работа речников и рассказы о далёких горных районах.

В отличие от арктического пространства, где герой почти лишён будущего, река предлагает направление движения. Она соединяет знакомый город с местами, куда ещё можно отправиться.

Излучина Маккоффина

Местный речной ориентир возле Принс-Альберта. Здесь работает золотодобывающая драга «Бетти М.», связанная с Энди Дагганом.

Пыхтение механизма, речной песок и сам облик старого речника возвращают Киту узнаваемые приметы дома. Это одно из мест, где особенно остро ощущается близость прежней жизни.

Дом Киркстонов

Дом на холме, связанный с семейной трагедией Кита и обстоятельствами предъявленного ему обвинения.

В географии романа он сохраняет значение опасного прошлого. Возвращение в знакомые края заставляет героя вновь приблизиться к событиям, от которых он много лет пытался уйти.

Кафе Шань Туна

Городское заведение, принадлежащее человеку с необыкновенной памятью на лица. Оно входит в пространство встреч, наблюдений и скрытого противоборства.

Здесь опасность определяется близостью людей и тем, что им известно. После северных пустошей герой оказывается в мире, где угрожать могут взгляд, вопрос или случайно произнесённое имя.

Западные горы и истоки Саскачевана

Далёкие места, о которых рассказывает Энди Дагган. В его воспоминаниях и мечтах они связаны с поисками золота, свободой и возможностью уйти от прежних несчастий.

Именно сюда обращён образ «конца реки». В речном мире Даггана это далёкий верхний предел пути, горная область, где река рождается. Название романа поэтому несёт особый смысл: движение к концу знакомого пути может оказаться движением к новому началу.

Пространство книги постепенно раскрывается от тесной арктической хижины к огромному миру возможного будущего. Но свобода зависит не только от пройденного расстояния. Самое трудное путешествие героя связано с правдой о себе, доверием другого человека и надеждой наконец обрести место, которое можно назвать домом.

Глава

I

Между Коннистоном, служившим в Королевской Северо-Западной конной полиции Его Величества, и объявленным вне закона Китом было поразительное сходство — и в лице, и в сложении. Разумеется, оба это замечали. Сходство рождало между ними какое-то особое доверие. Оно незримо присутствовало рядом, неуловимое и неосмысленное, и всё время подсказывало Коннистону поступок, который сделал бы его изменником служебной присяге. Почти месяц он подавлял эти настойчивые нашёптывания. Он представлял закон. Он сам был законом. Двадцать семь месяцев он шёл по следу Кита, и всё это время помнил напутствие той славной службы, которой принадлежал: «Не возвращайся, пока не добудешь своего человека — живым или мёртвым». Иначе…

Мучительный кашель оборвал его мысли. Он приподнялся и сел на край койки. Когда на его губах выступила кровь и вместе с ней вырвался сдавленный стон боли, Кит подошёл и крепкой рукой поддержал его за плечи. Он ничего не сказал. Немного погодя Коннистон стёр кровь и тихо засмеялся, хотя в глазах ещё лежала тень страдания. Одна его рука покоилась на запястье Кита, где до сих пор виднелся кольцевой след наручника. При виде этого следа к нему вернулась суровая действительность. Да, судьба играла ими не только трагически, но и причудливо.

— Спасибо, старина, — сказал он. — Спасибо.

Его пальцы сжались на запястье со следом железного кольца.

Над их головами в неистовой ярости грохотала арктическая буря, словно стараясь сокрушить маленькую хижину, посмевшую подняться среди серо-бурой пустоты на вершине мира, за восемьсот миль от цивилизации. В её голосе слышались странные завывания, пронзительные визги и душераздирающие стоны. А когда порывы наконец затихали и наступало необычное безмолвие, оба чувствовали, как под ногами вздрагивает мёрзлая земля: это по ней прокатывалось гулкое эхо трескавшихся и сталкивавшихся ледяных полей Гудзонова залива. Оттуда доносился глухой непрерывный рёв, похожий на отдалённый грохот нескончаемой битвы; временами, когда раскалывалась ледяная гора, его разрывал удар, словно выстрел шестнадцатидюймового орудия. Через пролив Рос-Уэлком в Гудзонов залив прорывались несчётные миллиарды тонн льда, и во время ледохода их наступление напоминало нашествие гуннских полчищ.

— Лучше бы тебе прилечь, — предложил Кит.

Но Коннистон медленно поднялся и подошёл к столу, где горела лампа на тюленьем жиру. На ходу он слегка пошатывался. Он сел; Кит устроился напротив. Между ними лежала потрёпанная колода. Перебирая карты, Коннистон посмотрел прямо на Кита и усмехнулся.

— Странно всё это. Чертовски странно, — сказал он.

— Ты не находишь, Кит? — Он был англичанином, и в его голубых глазах светился мрачноватый, холодный юмор. — И смешно, — прибавил он.

— Странно — да, но не смешно, — согласился Кит лишь наполовину.

— Нет, именно смешно, — настаивал Коннистон. — Без трёх дней двадцать семь месяцев назад меня отправили за тобой, Кит. Приказали доставить тебя живым или мёртвым. И в конце двадцать шестого месяца я взял тебя — живым. Если судить по правилам честной игры, ты заслуживаешь не петли, а ещё ста лет жизни: прежде чем я тебя настиг, ты провёл меня через семь кругов ада. Я мёрз, голодал, тонул. Восемнадцать месяцев не видел лица белой женщины. Ужасное было время. Но всё-таки я тебя одолел. Вот что в этом замечательного, Кит: я победил и взял тебя, и доказательство до сих пор у тебя на запястьях. Я выиграл. Ты это признаёшь? Будь справедлив, старина, — ведь это последняя большая игра в моей жизни. — Голос его дрогнул; в нём прозвучала почти жалобная тоска.

Кит кивнул.

— Ты выиграл, — сказал он.

— Выиграл так честно, что, когда мороз добрался до твоего лёгкого…

— Ты не воспользовался моим положением, — перебил Коннистон. — Вот это и смешно, Кит. В этом-то весь юмор. Я скрутил тебя, назначил тебе встречу с палачом, и вдруг — хлоп! — ударил мороз, прихватил кусочек лёгкого, и мы поменялись местами. А ты, вместо того чтобы поступить со мной так, как я собирался поступить с тобой, вместо того чтобы убить меня или улизнуть, пока я беспомощен… Кит… старый друг… ты стал выхаживать меня, стараться вернуть мне жизнь! Разве не смешно? Что может быть смешнее?

Он протянул руку через стол и стиснул руку Кита. Потом на несколько мгновений склонил голову: тело его опять затряслось от мучительного кашля. Кит чувствовал его боль по тому, как судорожно сжимались на его пальцах пальцы Коннистона. Когда тот поднял лицо, на губах снова алела кровь.

— Видишь ли, я всё рассчитал, день в день, — продолжал он, стирая кровь уже пропитавшейся ею тряпкой. — Сегодня четверг. Следующего воскресенья я не увижу. Конец придёт в пятницу ночью или когда-нибудь в субботу. Я раз двенадцать видел, чем кончается такое обморожение лёгких. Понимаешь? Два дня у меня есть наверняка, может быть, три. А потом тебе придётся выкопать яму и похоронить меня. После этого ты будешь свободен от честного слова, которое дал мне, когда я снял с тебя наручники. И вот я спрашиваю: что ты станешь делать?

Страдание и трагедия глубоко избороздили лицо Кита. Вчера они сравнивали свой возраст.

Киту было тридцать восемь — лишь немногим меньше, чем человеку, который выследил его и теперь умирал в самый час своей победы. До сих пор они не говорили об этом прямо. Кит испытывал неловкость: когда-то ему легче оказалось убить человека, чем теперь сказать этому человеку, что он умирает. Но сейчас Коннистон с удивительным хладнокровием сам точно отмерил оставшийся срок, и с плеч Кита словно свалился груз. Они смотрели друг другу в глаза через стол, и на этот раз уже Кит крепче сжал пальцы Коннистона. В тусклом свете лампы на тюленьем жиру они были похожи на братьев.

— Что ты станешь делать? — повторил Коннистон.

Пока умирающий англичанин смотрел на него, лицо Кита словно ещё постарело.

— Наверное… вернусь, — тяжело ответил он.

— Ты хочешь сказать — к заливу Коронейшен? Опять в эту вонючую кучу эскимосских иглу? Да ты там сойдёшь с ума!

— Вероятно, — сказал Кит. — Но другого выхода нет. Ты ведь знаешь. Кому, как не тебе, знать, как меня травили. Если я пойду на юг…

Теперь Коннистон медленно, задумчиво кивнул.

— Да, конечно, — согласился он. — Они крепко за тебя взялись, и побегать ты их заставляешь изрядно. Но и там до тебя доберутся. И мне… жаль.

Их руки разжались. Коннистон набил трубку и закурил. Кит заметил, что горящую лучину тот держал совершенно твёрдо. Какая поразительная выдержка!

— Мне жаль, — повторил он. — Ты мне… по душе. Знаешь, Кит, я хотел бы, чтобы мы родились братьями и чтобы ты не убивал человека. В ту ночь, когда я защёлкнул на тебе эти железные кольца, я чувствовал себя чуть ли не дьяволом. Не сказал бы тебе этого, если бы не проклятое лёгкое. Но какой теперь смысл скрывать? Несправедливо три года держать человека в таком месте, гонять его, как крысу, из норы в нору, а потом свести на юг и повесить. Я знаю: в твоём случае это несправедливо. Чувствую. Не хочу лезть в душу, дружище, но казённым «фактам» я больше не верю. Поставил бы хорошую сумму на то, что ты совсем не такой, каким тебя изображают. И потому мне хотелось бы знать… за что именно… ты убил судью Киркстона?

Оба кулака Кита сжались посреди стола. Коннистон увидел, как на мгновение его голубые глаза потемнели от свирепого огня. В ту же минуту над хижиной вдруг установилась странная тишина, и в ней над далёким гулом и грохотом льдов резко зазвучало непрерывное, сводящее с ума тявканье маленьких белых песцов.

Глава

II

— За что я убил судью Киркстона? — медленно повторил Кит.

Сжатые руки разжались, но в глазах всё так же ровно горел огонь.

— Что говорят об этом ваши казённые «факты», Коннистон?

— Что ты хладнокровно его убил и что честь службы не будет восстановлена, пока тебя не повесят.

— От точки зрения ведь многое зависит, правда? А если я скажу, что не убивал судью Киркстона?

Коннистон слишком порывисто подался вперёд. Его снова сотряс смертельный приступ, а когда он прошёл, дыхание вырывалось со свистом, словно сквозь решето.

— Боже мой, не в воскресенье… и не в субботу, — выдохнул он. — Кит, это случится завтра!

— Нет, нет, не завтра, — сказал Кит, подавляя комок в горле. — Лучше опять приляг.

Коннистон собрался с силами.

— И сдохнуть, как кролик? Нет уж, благодарю, дружище! Мне нужны факты, а умирающему лгать нельзя. Ты убил судью Киркстона?

— Я… не… знаю, — медленно ответил Кит, не отводя взгляда от его глаз. — Думаю, что да, но полной уверенности нет. В ту ночь я пришёл к нему домой, решив добиться от него справедливости или убить его. Хотел бы я, чтобы ты мог увидеть всё моими глазами, Коннистон. Ты сумел бы, если бы знал моего отца. Понимаешь, мать умерла, когда я был совсем маленьким, и мы с отцом росли вместе, как друзья. Не думаю, чтобы я когда-нибудь видел в нём просто отца. Отцов много. Он был для меня чем-то большим. С десяти лет мы стали неразлучны. Мне, наверное, было уже двадцать, когда он рассказал о смертельной вражде между ним и Киркстоном. Я не особенно об этом тревожился — не верил, что из этого что-нибудь выйдет, — пока Киркстон его не погубил. Тогда я понял: все эти годы старая гремучая змея выжидала удобного случая. Всё было подстроено от начала до конца, и отец угодил в ловушку. Даже тогда он думал, что за этим стоят его политические враги, а не Киркстон. Правду мы вскоре узнали. Отцу дали десять лет. Он был невиновен. И единственным на земле человеком, способным доказать его невиновность, был Киркстон — тот самый, который, как Шейлок, злорадно наслаждался своим фунтом мяса. Коннистон, если бы ты всё это знал и оказался на моём месте, что бы ты сделал?

Коннистон поднёс новую лучину к огоньку лампы, помедлил и ответил:

— Пока не знаю, дружище. А ты что сделал?

— Я чуть ли не на коленях ползал перед этим негодяем, — продолжал Кит. — Если кто-нибудь когда-нибудь вымаливал жизнь другого человека, то я вымаливал жизнь отца — несколько слов Киркстона, которые вернули бы ему свободу. Я предлагал всё, что у меня было, даже тело и душу. Боже, никогда не забуду той ночи! Он сидел передо мной, жирный, лоснящийся, с двумя громадными перстнями на коротких пальцах, — чудовищная жаба в человеческом обличье, — и радостно посмеивался, хохотал надо мной, будто я был бродячим фокусником и показывал ему забавные штуки. А у него на глазах моя душа истекала кровью! Потом вошёл его сын, такой же жирный, лоснящийся и проклятый, как отец, и тоже стал надо мной смеяться. Я не знал, что на свете бывает такая ненависть, что месть может доставлять такую дьявольскую радость. Их злорадный хохот ещё звучал у меня в ушах, когда я, спотыкаясь, вышел в ночь. Он преследовал меня. Я слышал его в деревьях, его приносил ветер. Он заполнил мне весь мозг… И вдруг я повернул обратно, снова вошёл в дом без стука и снова оказался один против них двоих в той комнате. Только теперь, Коннистон, я вернулся, чтобы добиться справедливости — или убить. В этом смысле намерение было обдуманным, но я пришёл с голыми руками. В двери торчал ключ, и я запер её. Потом высказал своё требование. На лишние слова я не тратился…