Мужчины против моря

Джеймс Норман Холл, Чарльз Нордхофф

Мужчины против моря

ПРЕДИСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКА

«Мужчины против моря» — вторая часть знаменитой трилогии Чарльза Нордхоффа и Джеймса Нормана Холла о «Баунти». Если первая книга приводит читателя к самому мятежу и его последствиям, то здесь история сужается до предела: перед нами маленькая открытая шлюпка, восемнадцать человек и огромный океан.

После гибели Джона Нортона на Тофуа капитан Уильям Блай принимает почти безумное решение — вести своих людей к Тимору. Впереди тысячи морских миль, штормы, голод, жажда, болезни и постоянная необходимость рассчитывать каждую крошку хлеба и каждый глоток воды.

Сила этого романа в том, что реальная морская история превращается у Нордхоффа и Холла в напряжённое повествование о человеческой выносливости. Блай здесь уже не только суровый командир из истории мятежа. В открытом океане его дисциплина, навигационное мастерство и способность принимать решения становятся главным условием спасения.

В настоящем переводе я стремился сохранить сдержанный морской ритм оригинала, ясность диалогов и ощущение непрерывного давления стихии. Специальная бонусная часть в конце книги помогает увидеть документальную основу романа, маршрут шлюпки, принципы выживания и дальнейшие судьбы участников перехода.

Эта книга — продолжение истории «Баунти», но одновременно самостоятельный роман о том, как далеко может зайти человек, когда от его воли, знания и товарищества зависит сама жизнь.

Владимир Давыдов

ГЛАВНЫЕ ГЕРОИ

Уильям Блай — Капитан «Баунти» и командир шлюпки. Жёсткий, требовательный и исключительно опытный моряк; в океанском переходе именно его дисциплина, расчёт и навигационное мастерство становятся главной опорой команды.

Джон Фрайер — Штурман «Баунти». Опытный офицер, отношения которого с Блаем остаются напряжёнными, однако в шлюпке он выполняет свой долг и участвует в общем спасении.

Томас Ледвард и Уильям Коул — Помощник хирурга и боцман — два человека, которые помогают удерживать команду от распада: один следит за состоянием измученных людей, другой поддерживает морской порядок и практическую работу шлюпки.

Офицеры и матросы шлюпки — После Тофуа восемнадцать человек связаны общей опасностью. Их голод, усталость, болезни, ссоры и взаимовыручка превращают историю в коллективную драму выживания.

Океан — Фактически ещё один герой романа: то штормовой и яростный, то обманчиво спокойный, он непрерывно испытывает людей и делает каждое решение вопросом жизни и смерти.

Чарльз Нордхофф и Джеймс Норман Холл

ПРЕДИСЛОВИЕ

Ветер и погода в этом повествовании описаны по собственному судовому журналу капитана Блая. События — те самые, которые он сам столь кратко зафиксировал на его страницах. Мы надеемся, что читатель сможет хотя бы отчасти разделить опасности и лишения, выпавшие на долю этих людей, и ближе узнать тех, кто оказался в шлюпке «Баунти» и под великолепным руководством совершил самое удивительное плавание в открытой лодке, какое только знала история мореплавания.

Дж. Н. Х. , Ч. Н.

ГЛАВА I

Сегодня предали земле моего доброго друга Уильяма Элфинстона. Его похоронили на лютеранском кладбище на восточном берегу реки, менее чем в пяти кабельтовых от госпиталя. Главный хирург Батавии мистер Спарлинг помог мне сесть в лодку, а на берегу уже ждали двое его малайских слуг с носилками, чтобы отнести меня к могиле.

Двое из нашей маленькой компании, истощённые тяготами плавания и потому ставшие лёгкой добычей яванского климата, ушли на это кладбище раньше Элфинстона. Люди они были простого происхождения, но Элфинстон, думаю, не стал бы сетовать на такое соседство: оба были англичанами, достойными этого имени. Ленклеттер служил на «Баунти» квартирмейстером, Холл — коком. Мистер Спарлинг давал им хину и вино и сделал всё, что было в его силах, чтобы спасти их, но они перенесли слишком многое. Мистер Фрайер, штурман, Коул, боцман, и два мичмана, Хейворд и Тинклер, поднялись на четыре мили вверх по реке, чтобы присутствовать на похоронах.

Когда мы отдали последние почести помощнику штурмана, я с огорчением узнал, что сабандар сообщил моим друзьям: завтра они вместе с последними людьми с «Баунти» отплывают в Европу на «Голландии», корабле Голландской Ост-Индской компании. Огорчился я, разумеется, за себя, но за остальных был рад: почти два года они не видели Англии и тосковали по дому не меньше моего. Глубокая язва на ноге, которую тропический климат только усугубил, пока не позволяет мне отправиться в плавание; по мнению мистера Спарлинга, ещё несколько месяцев я буду не в состоянии путешествовать. Я бесконечно благодарен своему голландскому коллеге за его дружбу и прекрасно понимаю, сколь многим ему обязан, но всё же сейчас берусь за перо, чтобы отогнать чувство одиночества, которое уже начинает овладевать мной в этом далёком краю.

Морской госпиталь устроен превосходно: просторный, удобный, хорошо проветриваемый, он разумно разделён на палаты, каждая из которых представляет собой отдельное помещение, где больных размещают в зависимости от их недуга. Я живу вместе с главным хирургом, в его доме у самого края одного из госпитальных крыльев. Для меня поставили койку на затенённой цветущими кустами и лианами части веранды. Здесь я могу проводить дни, полулёжа на подушках, — читать или писать, когда захочется, либо просто сидеть, вытянув перевязанную ногу на стуле и глядя на богатый, пёстрый пейзаж, словно исходящий паром под жарким солнцем. Но теперь, когда товарищи больше не смогут навещать меня, часы потянутся мучительно медленно.

Хозяин мой — добрейший человек и единственный здесь, с кем я могу разговаривать, однако обязанности оставляют ему мало времени для праздной беседы. Его супруга, молодая красавица и племянница господина Вандер Граафа, губернатора Капской колонии, также необыкновенно добра ко мне. Ей едва исполнилось двадцать, и малайские наряды удивительно ей идут: шёлковая парча, драгоценности, густые светлые волосы, высоко уложенные и скреплённые гребнем из инкрустированного черепахового панциря. В сопровождении своих малайских девушек она часто приходит посидеть со мной после полудня. В её голубых глазах я вижу участие и сострадание, когда она смотрит на меня, а затем обращается к служанкам на малайском языке. Я так давно был лишён женского общества, что мне приятно уже просто смотреть на мадам Спарлинг; будь мы способны разговаривать друг с другом, часы и вовсе пролетали бы незаметно.

После похорон мистера Элфинстона я попросил у главного хирурга письменные принадлежности, и принесла их мне его жена. Вскоре она ушла, а до наступления ночи ещё далеко, поэтому я начинаю приводить в порядок свои воспоминания. Надеюсь, эта работа поможет мне скоротать время до тех пор, пока я снова не смогу ходить.

О мятеже на борту вооружённого транспорта Его Величества «Баунти» я скажу немного. Капитан Блай уже составил отчёт о захвате корабля, а господин Тимотеус Ваньон, секретарь губернатора Купанга, перевёл его на голландский язык, чтобы здешние власти могли разыскивать «Баунти», если корабль, что маловероятно, окажется в этих водах. Он подробно расспросил каждого из нас о том, что мы видели и слышали утром в день мятежа, и с моей стороны было бы самонадеянностью излагать собственную версию этих событий. Но о наших последующих приключениях в корабельной шлюпке я вправе рассказать — тем более что мистер Нельсон, ботаник, сообщивший мне в Купанге о намерении сделать то же самое, умер на Тиморе, став первой жертвой перенесённых нами лишений.

Едва ли когда-нибудь прежде в истории мореплавания капитану удавалось совершить нечто более удивительное, чем удалось мистеру Блаю: провести маленькую открытую безоружную шлюпку длиной всего двадцать три фута, настолько перегруженную, что она ежеминутно могла затонуть, от островов Дружбы до Тимора — три тысячи шестьсот миль через архипелаги, населённые свирепыми туземцами, и через огромные пространства неизведанного океана. Восемнадцать человек теснились на банках шлюпки. Сорок один день мы шли под сильными восточными ветрами, почти непрерывно вычерпывая воду, чтобы не затонуть, и днём и ночью терпя проливные дожди. И всё же, если не считать Джона Нортона, убитого туземцами на Тофуа, мы достигли Тимора, не потеряв ни одного человека.

Своими жизнями мы обязаны капитану Блаю — и только ему. Голландской Ост-Индии мы достигли не благодаря чуду, а благодаря руководству человека несгибаемой воли, превосходного моряка, достаточно сурового, чтобы сохранить дисциплину, и сохранявшего спокойствие и бодрость перед лицом опасности. Те, кто прошёл этот путь вместе с ним, будут чтить его имя до конца своих дней.

Утром 28 апреля 1789 года «Баунти» шёл под лёгким восточным ветром; неподалёку виднелся остров Тофуа, входящий в архипелаг Дружбы. Вскоре после рассвета меня разбудили Чарльз Черчилль, корабельный полицейский, и Джон Миллс, помощник канонира. Они сообщили, что Флетчер Кристиан, исполнявший обязанности лейтенанта, вместе с большей частью команды захватил корабль и что мне следует немедленно подняться на палубу. Оба принадлежали к сторонникам Кристиана. Черчилль был вооружён двумя пистолетами, Миллс — мушкетом. Я поспешно оделся, после чего меня отвели на верхнюю палубу. Нетрудно представить, с каким изумлением и недоверием я оглядывался вокруг. Проснуться после спокойного сна и увидеть корабль во власти вооружённых людей, а капитана Блая — пленником среди них было потрясением настолько сильным, что поначалу я едва мог поверить собственным глазам.

Сделать мы ничего не могли. Мятежники полностью овладели кораблём, а тех, кого считали безусловно преданными капитану, охраняли так тщательно, что о сопротивлении нечего было и думать. Мне приказали встать у грот-мачты вместе с Уильямом Элфинстоном, помощником штурмана, и Джоном Нортоном, одним из квартирмейстеров. Нас сторожили двое матросов с мушкетами и примкнутыми штыками. Особенно хорошо помню слова одного из них, Джона Уильямса:

— Стойте здесь, мистер Ледвард. Мы не хотим причинять вам вреда, но, видит Бог, если сделаете хоть шаг к капитану Блаю, мы проткнём вам брюхо!

Мы с Элфинстоном и Нортоном пытались образумить этих людей, но ненависть к капитану Блаю настолько овладела ими, что никакие слова уже не действовали. Сам Блай держался с необыкновенной твёрдостью: сколько бы ему ни угрожали, он не отступал перед негодяями и словно бросал им вызов — пусть попробуют осуществить свои угрозы.

Я простоял у грот-мачты совсем недолго, когда Кристиан, до того распоряжавшийся людьми, охранявшими мистера Блая, передал пленников Черчиллю и ещё четырём или пяти мятежникам, а сам занялся отправкой с корабля тех, кто сохранил верность капитану. Только тогда мы поняли, что они задумали, но времени осознать чудовищные последствия их жестокости и безумия уже не оставалось. На корабле царил полный беспорядок, и несколько раз казалось, что Блая вот-вот убьют прямо на месте.

Первоначально мятежники собирались пустить нас по воле волн в маленьком катере, но его днище оказалось настолько гнилым, что в конце концов их убедили отдать нам большую шлюпку. Несколько человек уже освобождали её от находившихся внутри вещей, готовя к спуску за борт. Пока шла эта работа, я встретился глазами с Кристианом, и он подошёл ко мне.

— Мистер Ледвард, если хотите, можете остаться на корабле.

— Я последую за капитаном Блаем, — ответил я.

— Тогда немедленно отправляйтесь в шлюпку.

— Но, мистер Кристиан, — сказал я, — неужели вы отправите нас без медикаментов? Кроме того, мне необходимо взять кое-что из одежды.

Он окликнул одного из матросов, Мэтью Квинтала:

— Квинтал, отведи мистера Ледварда в его каюту и позволь взять необходимую одежду. Пусть заберёт малый медицинский ящик, но проследи, чтобы из большого он ничего не взял.

После этого Кристиан резко отвернулся и ушёл. Больше я никогда не говорил с этим заблудшим человеком, обрёкшим девятнадцать других людей на лишения и страдания, которые трудно даже вообразить.

Малый медицинский ящик был снабжён ручкой, так что один человек без труда мог его нести. К счастью, я всегда держал его полностью укомплектованным на случай вылазок вдали от корабля. Там имелись хирургические инструменты, губки, жгуты, перевязочные материалы и прочие необходимые вещи, а беглый осмотр показал, что и лекарств в нём было большинство тех, которые могли понадобиться людям в нашем положении.

Квинтал внимательно наблюдал за мной, пока я проверял содержимое. Я положил туда свои бритвы, несколько носовых платков, последний оставшийся пакетик нюхательного табака и полдюжины винных стаканов — впоследствии они оказались нам весьма полезны. Собрав ещё немного одежды, я снова поднялся на верхнюю палубу.

Шлюпка уже была спущена на воду. Капитан Блай, Джон Фрайер, штурман, Уильям Коул, боцман, и многие другие уже находились в ней. У трапа Черчилль остановил меня и проверил медицинский ящик. Затем приказал спускаться, а следом мне передали ящик и узел с одеждой.

Я оказался одним из последних, кто сошёл в шлюпку. После меня туда отправили лишь двоих — мистера Сэмюэла, секретаря капитана, и мичмана Роберта Тинклера. Шлюпка уже настолько глубоко сидела в воде, что и мистер Фрайер, и сам капитан Блай просили больше никого не сажать. Насколько я помню, ещё два мичмана и трое или четверо матросов предпочли бы уйти вместе с нами, будь в лодке хоть немного места. К счастью и для нас, и для них, мятежники не позволили им этого сделать: надводный борт в средней части шлюпки составлял всего семь-восемь дюймов.

Всего нас оказалось девятнадцать человек в шлюпке длиной лишь двадцать три фута и шириной шесть футов девять дюймов. Глубина её, насколько помню, составляла два фута девять дюймов. У каждого был узел с одеждой; вместе с запасами продовольствия, которые позволили взять мятежники, всё это создавало опасную перегрузку.

Но тогда нам было ещё не до размышлений о том, насколько отчаянно наше положение. Шлюпку отвели за корму, и ещё около четверти часа мы оставались на буксире. Мятежники выстроились вдоль кормового борта «Баунти», насмехаясь и выкрикивая оскорбления, хотя большая их часть предназначалась мистеру Блаю.

Глядя на них снизу, я невольно спрашивал себя: как мог мятеж, в котором участвовало значительно больше половины команды, быть подготовлен так, чтобы остальные не получили ни малейшего предупреждения? Лично я прежде не замечал среди команды никаких признаков неповиновения. Правда, мне не раз доводилось видеть суровость дисциплинарных мер капитана Блая. Он человек вспыльчивый, строгий и непреклонный во всём, что считает своим долгом, но то же самое можно сказать о большинстве капитанов кораблей на службе Его Величества. Зная необходимость строгой дисциплины на море и своенравный характер матросов, я никогда не считал наказания Блая чрезмерными по сравнению с тем, чего требовали правила и сама морская служба. И мне не казалось, что команда думает иначе.

Теперь же эти люди обнаруживали такую яростную ненависть к нему, что я был поражён. Они осыпали капитана чудовищной бранью.

— Плыви домой, старый ублюдок! — крикнул один.

— Плыви или тони! — подхватил другой. — Чёрт тебя побери, наконец-то мы от тебя избавились!

Третий заорал:

— Больше ты нас не будешь пороть и морить голодом, ты…

Последовала такая вереница ругательств, что лучше их опустить. Однако справедливости ради должен сказать: почти все издевательства и мерзости исходили лишь от четырёх или пяти человек. Другие молча смотрели на нас сверху с каким-то странным оцепенением — словно только теперь начали понимать всю чудовищность преступления, которое совершали.

Нам не оставили никакого оружия для защиты от туземцев, и мы настойчиво просили дать хотя бы несколько мушкетов. В ответ посыпались новые оскорбления. Наконец нам бросили четыре абордажные сабли — и, несмотря на все просьбы, больше ничего. Это привело капитана Блая в такую ярость, что он поднялся во весь рост и высказал негодяям всё, чего они заслуживали. Двое или трое матросов направили на него оружие; и я убеждён, что лишь необыкновенная сила его характера удержала их от выстрела.

Мы услышали чей-то крик:

— Отходи и угости их картечью!

В этот момент фалинь шлюпки отдали, и «Баунти» начал медленно удаляться. Я не могу поверить, чтобы даже самые ожесточившиеся из мятежников настолько утратили человеческий облик, что действительно выстрелили бы из пушки по лодке, полной беззащитных людей, хотя некоторые из наших товарищей думали иначе. Мы немедленно взялись за вёсла и стали грести прямо от кормы корабля. Но «Баунти» продолжал идти своим курсом, и вскоре всем стало ясно: от людей на его борту нам больше ничего не угрожает.

На «Баунти» в это время были поставлены нижние паруса и марсели. Ветер едва ощущался, и корабль почти не имел хода. Когда он стал удаляться, мы увидели, как несколько человек бросились наверх распускать брамсели. Крики становились всё тише и вскоре совсем исчезли. Через час корабль находился уже примерно в трёх милях с подветренной стороны, а ещё через час над горизонтом уже не было видно его корпуса.

Я хорошо помню тишину, которая словно хлынула на нас сразу после того, как мы остались одни, — безбрежную тишину открытого океана, нарушаемую лишь слабым скрипом вёсел в уключинах.

На шлюпке гребли шестью вёслами, но она сидела так глубоко, что к острову Тофуа, находившемуся примерно в десяти лигах к северо-востоку, мы продвигались медленно. Фрайер сидел у румпеля. Капитан Блай, мистер Нельсон, помощник штурмана Элфинстон и канонир Пековер разместились на кормовых банках. Остальные теснились там же, где оказались после спуска в шлюпку.

Блай сидел вполоборота, мрачно глядя вслед удалявшемуся кораблю. Думаю, целый час он ни разу не отвёл от него глаз. Казалось, капитан совершенно забыл о нашем присутствии, но никто не произнёс ни слова, чтобы напомнить о себе. Наши мысли были столь же мрачны, как его собственные, и говорить о них не хотелось никому.

Мне было искренне жаль мистера Блая в этот час горького поражения. Нетрудно было представить, каким страшным должно было казаться ему крушение всех планов именно теперь, когда он имел все основания рассчитывать на их полное осуществление. Мы уже шли домой. Главная цель долгого путешествия — собрать на Отаити саженцы хлебного дерева и доставить их в Вест-Индию — была выполнена. Правительство Его Величества поручило эту миссию Блаю благодаря содействию его друга и покровителя сэра Джозефа Бэнкса, и капитан по праву гордился оказанным доверием.

Теперь всё рухнуло в одно мгновение. Корабль был потерян. Великолепные карты берегов и островов — тоже. Все долгие месяцы кропотливого труда словно исчезли бесследно. Блай оказался посреди величайшего океана в собственной корабельной шлюпке вместе с восемнадцатью членами команды, имея при себе лишь компас, секстант и свой журнал, за тысячи миль от любого места, где можно было надеяться получить помощь.

Неудивительно, если в тот час всё вокруг казалось ему обращённым в прах.

В течение следующего часа мы медленно продвигались к Тофуа — самому северо-западному из островов архипелага Дружбы. Так назвал эту группу капитан Кук, однако наш собственный опыт общения с её жителями всего за несколько дней до мятежа заставлял подозревать, что слово «дружба» Кук употребил с некоторой иронией. Это был сильный и воинственный народ, но мы убедились, что люди здесь чрезвычайно свирепы и коварны и совсем не похожи на туземцев Отаити. Лишь наличие огнестрельного оружия спасло нас от нападения, когда мы запасались дровами и водой на острове Аннамука. На Тофуа мы прежде не бывали, и, глядя на его едва различимый голубоватый силуэт у горизонта, я тщетно пытался убедить себя, что здесь судьба окажется к нам благосклоннее.

Мы то и дело с тревогой поглядывали на капитана Блая, но не меньше часа он оставался в прежнем положении, не отрывая взгляда от удалявшегося корабля. Когда же наконец отвернулся, то больше уже ни разу не посмотрел в ту сторону.

Теперь он принял командование своим новым судном с такой уверенностью и спокойной бодростью, что все мы воспрянули духом. Первым делом Блай велел навести в шлюпке хоть какой-то порядок. Как я уже говорил, теснота была отчаянная, но, уложив припасы как следует, мы по крайней мере получили возможность немного двигаться.

Разумеется, прежде всего следовало выяснить, каким продовольствием мы располагаем. У нас оказалось шестнадцать кусков свинины примерно по два фунта каждый; три мешка сухарей по пятьдесят фунтов; шесть кварт рома, шесть бутылок вина и двадцать восемь галлонов воды в трёх десятигаллонных бочонках. Кроме того, имелись четыре пустых бочонка вместимостью по восемь галлонов каждый.

Плотнику Перселлу удалось захватить с собой один из ящиков с инструментами, хотя мятежники вытащили из него немало вещей, прежде чем разрешили спустить ящик в шлюпку. Помимо личного имущества, всё остальное наше достояние состояло из моего медицинского ящика, двух люгерных парусов шлюпки, нескольких кусков запасной парусины, двух или трёх бухт каната, медного котелка и кое-какой мелочи из шлюпочного снаряжения, которую предусмотрительный боцман успел захватить с корабля.

Насколько опасно была перегружена шлюпка, можно судить хотя бы по тому, что лежавшую на планшире руку то и дело обдавало каплями воды от небольших волн, плескавшихся о борт. К счастью, море оставалось спокойным, а небо обещало хорошую погоду — во всяком случае, достаточно долгую, чтобы мы успели добраться до Тофуа.

Гребцов сменяли каждый час, и каждый из нас по очереди садился за весло. Голубая полоса острова постепенно становилась всё отчётливее, и к середине дня мы преодолели уже значительно больше половины пути. Примерно тогда же слабый ветер посвежел и повернул к юго-востоку, позволив нам поставить один из люгерных парусов. Капитан Блай сам сел к румпелю, и мы изменили курс, направляясь к северной стороне острова.

Не прошло и восемнадцати часов с тех пор, как при лунном свете я смотрел на Тофуа, полагая, что вижу его в последний раз. Мы с мистером Нельсоном тогда подсчитывали, сколько времени понадобится, если всё пойдёт благополучно, чтобы достичь островов Вест-Индии и выгрузить там наш груз молодых хлебных деревьев. Как мало мы подозревали, насколько изменится наша судьба прежде, чем солнце зайдёт ещё раз.

Теперь я пытался угадать, что намерен предпринять капитан Блай. Единственную надежду на помощь можно было связывать с голландскими владениями в Ост-Индии, но они находились так далеко, что сама мысль добраться туда казалась фантастической. Я думал об Отаити, где мы наверняка встретили бы дружеский приём, однако до него было около тысячи двухсот миль, и лежал он прямо против ветра. При таких обстоятельствах мистер Блай ни за что не стал бы пытаться вернуться туда.

Тем временем мы продолжали путь под безмятежным небом, спокойствие которого словно насмехалось над отчаянным положением людей в крошечной лодке, ползущей по океану далеко внизу. Солнце опустилось в море у нас за кормой, и в сиянии, поднимавшемся из-за горизонта, остров проступил особенно отчётливо.

Мы решили, что вершина его центральной горы поднимается примерно на две тысячи футов. Это был вулкан. Над ним висело тонкое облачко пара, окрашенное закатным светом в шафрановый цвет. На закате мы находились ещё слишком далеко, чтобы заметить дым костров, если на острове жили люди. Мистер Блай полагал, что Тофуа необитаем.

Когда наступила темнота, все взгляды обратились к далёким высотам, но единственным видимым там светом оставалось тусклое красное зарево вулкана, отражавшееся в облаке над вершиной.

Примерно в миле от берега ветер стих, и мы снова взялись за вёсла. Мы приближались к скалистому побережью, пока грохот прибоя не стал оглушительным, однако в темноте никак не удавалось обнаружить место, где можно было бы высадиться. Утёсы высотой от пятидесяти до нескольких сотен футов, казалось, отвесно уходили прямо в море. Пройдя вдоль берега несколько миль, мы наконец нашли менее опасное место, где можно было с относительной безопасностью провести ночь.