
Полная версия:
Осколки забвения
— Вы стояли слишком близко к барьеру, госпожа Ренн, — сказал он тихо.
— Мне оттуда было лучше видно.
— Не подходите так близко.
— А если подойду?
Слова вылетели прежде, чем она успела их остановить. Она почувствовала, как краснеют кончики ушей.
Кассиан молчал. Он смотрел на неё так, словно она была задачей, у которой не сходился ответ. Потом поднял левую руку, чтобы поправить рукав, и рукав сполз.
Чернила на предплечье были свежими. Мелкие строчки, имена, даты, короткие заметки. «Вард». «Иссен». «Корт». «Ты в бою. Это не опасно». И внизу, последней строкой, размазанной потом, но всё ещё читаемой, единственное слово, выведенное резче остальных:
«Ренн».
Он заметил, куда она смотрит. Рукав опустился. На мгновение между ними повисла такая тишина, что Илва слышала, как стучит в висках её собственная кровь.
— Всего доброго, госпожа Ренн, — сказал Кассиан и ушёл.
Лина подбежала, запыхавшаяся, с горящими глазами.
— Он с тобой разговаривал! Ты слышишь? Сам Вейр! О чём он? Что он сказал?
— Ничего, — ответила Илва, глядя ему вслед. — Предупредил, чтобы я не подходила к барьеру.
Но слова он выбрал не те, что за ними стояли. И имя на его руке жгло ей глаза, как будто его написали не чернилами, а огнём.
Он писал это имя перед каждым боем. Чтобы не забыть, что она существует? Или чтобы помнить, чего остерегаться?
Она не знала. И впервые поняла, что хочет узнать это больше, чем остаться в этой академии.

Глава 4. Контрольная проба
В СТАРОМ тренировочном зале пахло пылью и холодным камнем.
Кассиан выбрал его не случайно. Зал находился в самом низу, под боевой ареной, и им не пользовались с тех пор, как прошлой зимой в нём обрушился потолок. Здесь не было ни Тарна, ни студентов, ни чужих глаз. Только голые стены, груда разбитых скамей и пять белых карточек, разложенных на полу в ряд.
Он стоял над ними с пером в руке и перечитывал то, что написал.
Каждая карточка хранила одну мелочь. Не важную, не опасную, из тех, что он пока помнил сам, без записей.
«1. Первое утро в Лунгрейве. Окно на восток, чай с мятой».
«2. Мастер Тарн однажды назвал меня по ошибке чужим именем. Я промолчал».
«3. Трещина на третьей ступени главной лестницы. Я всегда перешагиваю её левой ногой».
«4. Дарен хранит в кармане сушёные яблоки. Думает, что я не замечаю».
«5. Запах озера. Мне было лет девять. Кто-то держал меня за руку».
Последнюю он писал дольше всех. Рука сама остановилась над словом «кто-то», и он не стал его менять.
Это был план проверки. Чистый, нудный, как все хорошие планы: пять заклинаний, пять разных расстояний, пять воспоминаний на кону. Он не знал заранее, какое именно заберёт осколок. Но знал, что в тот раз, на арене, платы не было, и ему нужно было узнать, не примерещилось ли ему.
Третье правило, — подумал он. — Если чувствуешь то, чего не можешь объяснить, запиши. Потом проверь.
Он встал в центр зала и поднял правую руку.
Первый серп вышел тонким и холодным. Ладонь обожгло привычным серебром, дуга ударила в дальнюю стену и оставила на камне белую черту. А осколок под ключицей отозвался так, как отзывался всегда: коротким ледяным уколом, будто в грудь воткнули иглу из льда.
Он опустил руку и подождал. Потом подошёл к карточкам и прочёл первую вслух:
— Первое утро в Лунгрейве. Окно на восток, чай с мятой.
Слова легли в воздух ровно и пусто. Они были правильными, понятными, вежливыми. Он знал, что это его почерк. Знал, что у него был чай, что было окно, что было утро. И ничего за этим не стояло. Ни запаха, ни света, ни вкуса. Страница, из которой вырвали картинку, но оставили подпись.
Он перечитал вторую карточку. Тарн, чужое имя, молчание. Осталось всё.
Он перечитал остальные. Осталось всё.
«Одна, — записал он на предплечье. — Цена стандартная. Одно воспоминание за один серп».
— Вы всегда так делаете?
Кассиан не вздрогнул. Только очень медленно повернул голову.
На лестнице, ведущей вниз, в проломе обвалившейся стены, стояла Илва Ренн. Плащ накинут поверх ночной рубахи, босые ноги засунуты в сапоги, волосы заплетены в небрежную косу. В руках она держала погасший фонарь. Перчатки на ней были, конечно.
— Госпожа Ренн. Сейчас глубокая ночь.
— Я знаю. Я не могла уснуть. — Она спустилась на пару ступеней и остановилась, разглядывая карточки у его ног. — А потом увидела свет внизу. Тут по ночам кто-то колдует. Мне любопытно стало.
— Любопытство вредит первокурсникам.
— Мне уже вредит всё подряд. — Она сказала это просто, без вызова. — Что вы тут делаете?
Он мог ответить «ничего». Мог приказать ей уйти. Мог закончить проверку позже, в другую ночь. Все три варианта были разумными, и он понял, что ни один не выберет.
— Эксперимент, — сказал он.
— Над чем?
— Над собой.
Она спустилась до конца. Остановилась в десяти шагах, у разбитых скамей, и склонила голову набок. Свет осколка на её лице был мягким и холодным.
— Хотите, чтобы я ушла?
— Хочу, чтобы вы остались там, где стоите.
Она моргнула.
— Что?
— Не двигайтесь. Пожалуйста.
Он не знал, почему добавил «пожалуйста». Слово вышло само, как будто его произнёс кто-то другой.
Он выдохнул и поднял руку.
Второй серп получился чуть шире первого. Белая черта легла на стену рядом с первой, а осколок кольнул слабее, как будто игла успела затупиться по дороге. Кассиан подошёл к карточкам и перечитал вторую, третью, четвёртую, пятую.
Все на месте. Значит, то, что не вернуть, он потерял в первый раз, и ни разу больше.
— Что вы проверяете? — спросила Илва.
— Что осталось.
— Осталось?
— Осколки забирают память. — Он заставил голос звучать ровно. — Каждое заклинание уносит из меня что-то. Раньше я не знал, что именно, пока не перечитывал записи. Теперь я заранее выбираю, что готов потерять.
Она долго молчала. Потом тихо спросила:
— И что вы потеряли в первый раз?
Он поднял карточку и протянул ей.
— Моё первое утро здесь.
Она подошла. Взяла белый прямоугольник двумя пальцами, как берут что-то хрупкое, и прочла. Её губы чуть шевельнулись на слове «мята».
— И вы совсем… не помните?
— Я помню, что это было. Не помню, каким оно было.
Он ждал сочувствия. Ждал жалости, к которой привык, от Дарена, от Орвин, от всех, кто знал про четырнадцать месяцев. Жалость он выносил хуже, чем забвение.
Илва не жалела его. Она смотрела на карточку так, как смотрят на найденный чужой дневник: с уважением и ужасом.
— Тогда зачем вы это делаете? — спросила она наконец.
— Чтобы понять, почему на арене не было платы.
Она подняла глаза.
— Ага.
Он ждал продолжения. Продолжения не было. Её лицо оставалось закрытым, как дверь, и только мочки ушей розовели в голубоватом свете.
— Вы что-то знаете, — сказал он.
— Я знаю, что вы остановились на третьем заклинании и не поморщились. — Она протянула карточку обратно. — Если хотите, я могу постоять поближе.
— Поближе.
— Для эксперимента.
— Для эксперимента, — повторил он и почувствовал, как у него на мгновение пересохло во рту.
Она шагнула на три шага вперёд и остановилась в семи от него. Он поднял руку.
Третий серп вышел почти без усилия. Он ударил в стену, как нож в масло, а укол в груди был едва ощутим, как комариный. Кассиан прочёл карточки. Все пять.
Хотя нет, четыре. Одна из них, третья, про трещину на ступени, зазвучала глухо, как через толстое стекло. Он помнил, что перешагивает её левой ногой, но не помнил, почему.
«Семь шагов. Слабая плата. Воспоминание тускнеет, но не стирается».
— Что, — сказала Илва очень осторожно, — вы сейчас записали?
— Расстояние. — Он не поднял глаз. — Дальше.
Она подошла на четыре шага, потом на три. Остановилась так близко, что он мог разглядеть мелкую красную штопку на левой перчатке: кривую, неумелую, наспех сделанную. Он вдруг подумал, что ей, наверное, холодно в этой рубахе. И что у него на её месте было бы неловко стоять босой в пыльном зале перед почти незнакомым человеком.
Он поднял руку и тут же её опустил.
— Что? — шёпотом спросила она.
— Ничего. Задумался.
Он поднял снова.
Четвёртый серп ушёл в потолок, оставил в нём тонкую трещину, и укол в груди не пришёл вообще. Ни льда, ни иглы, только лёгкое тепло, будто осколок, выдохнув, расслабился.
Он стоял, не опуская руки, и слушал.
Пятая карточка, озеро и чья-то рука. Он помнил её целиком. Холодную воду. Запах мокрых камышей. Ладонь, державшую его ладонь, с мозолью на большом пальце. Он помнил всё.
— Вы улыбаетесь, — тихо сказала Илва.
Он опустил руку.
— Нет.
— Чуть-чуть.
— Вам показалось.
Но он понял, что она права, потому что лицо отозвалось на слова лёгким натяжением в уголке рта. Он стёр улыбку, но поздно.
— Последняя проба, — сказал он. — Ближе, чем сейчас.
— Насколько ближе?
— На расстоянии вытянутой руки.
Она не ответила. Просто сделала ещё два шага и остановилась.
Теперь между ними было меньше аршина. Он ощущал её дыхание, неровное, быстрое. Видел, как под воротником ночной рубахи бьётся жилка на шее. От неё пахло дождём, чернильным порошком и чем-то тёплым, чем-то совсем неподходящим для холодного зала. Хлебом, что ли, и ещё лавандой, которой в Лунгрейве не было.
Он вдруг осознал, что слышит, как она сглатывает.
— Вы дрожите, — сказала Илва.
— Здесь холодно.
— Здесь тепло.
Она сказала это очень тихо и, кажется, сразу пожалела. Отвела взгляд, прикусила губу. Кассиан смотрел на её профиль, на упрямую линию подбородка, на выбившуюся из косы прядь, и в какой-то момент поймал себя на том, что поднял левую руку и не знает, зачем. Пальцы остановились в воздухе у её лица.
Он не коснулся её. Он вообще не должен был этого делать.
— Простите, — выдавил он и отдёрнул руку.
— Я не… — начала она и замолчала.
Они стояли так секунду, две, три. Потом он повернулся к стене и с силой выдохнул.
— Последний серп.
Серебро вырвалось из ладони так легко, будто его вытянули тонкой нитью. Дуга прочертила зал и растворилась под потолком. Осколок молчал.
Совсем молчал.
А потом произошло то, чего он не планировал.
Мир сдвинулся.
Не сильно: на мгновение, как будто кто-то на секунду приоткрыл ставню. Он увидел окно. Низкое, с деревянным переплётом, и за ним серую воду. Свеча на подоконнике. Запах чернил. Чей-то смех, негромкий, насмешливый, очень знакомый.
— Если забудешь, я напомню, — сказал голос. Её голос.
И пальцы, тонкие, в чернильных пятнах, коснулись его щеки.
Всё.
Окно исчезло. Остались стены, пыль и холодный лунный свет.
Он стоял, прижав ладонь к груди, и дышал, как после бега.
— Кассиан?
Она назвала его по имени. Впервые. Он даже не успел решить, нравится ли ему это.
— Что вы увидели? — спросила Илва.
Он повернулся к ней. Она смотрела на него огромными тёмными глазами, и в них было что-то, чего он не мог прочесть: не страх, не любопытство. Узнавание.
— Ничего, — сказал он. — Усталость.
Она не поверила. Это было видно сразу. Но спорить не стала.
— Тогда вы, наверное, хотите, чтобы я ушла.
— Мне нужно ещё несколько проб. — Слова выходили холодными, ровными, как всегда. — Дважды в неделю, здесь, после отбоя. Я не обещаю не добиваться вашего отчисления.
— Я не обещаю не мешать.
— Понял.
— Хорошо.
Она пошла к лестнице, остановилась у пролома и обернулась.
— Лорд Вейр.
— Да?
— Тот вечер, у ворот. Вы сказали «не из этого года». Что вы имели в виду?
Он молчал долго. Потом честно ответил:
— Не знаю.
Она кивнула, как будто ждала именно этого ответа, и исчезла в темноте.
Кассиан ещё долго стоял среди карточек. Потом собрал их, сложил в ладонь и поднялся в башню. Сел за стол, открыл блокнот и написал на чистой странице две строки.
«Расстояние до Ренн определяет цену: чем ближе, тем меньше. С трёх шагов и ближе платы нет. Рядом, на расстоянии вытянутой руки, осколок молчит совсем».
«В тот момент я вспомнил её голос. Или придумал».
Он посмотрел на свои записи, потом перелистнул блокнот назад, к старому правилу, написанному трёхлетней рукой.
«Не верь тому, что почувствуешь».
Положил перо между двумя страницами, как закладку. Ни одну из строк он не подчеркнул.

Глава 5. Пустой камень
УТРО НАЧАЛОСЬ с того, что Лина разбудила её вопросом:
— Ты вообще спала?
— Немного.
— Врёшь. У тебя под глазами два синяка, и ты ночью ушла. Я проснулась, а твоя койка пуста. — Лина села на кровати, взъерошенная и страшно довольная собой. — Куда ты бегала?
— В уборную.
— Два часа?
Илва натянула сапоги и сделала вид, что очень занята шнуровкой. Ночь стояла у неё перед глазами так ясно, что она боялась, как бы это не отразилось на лице: пыльный зал, белые карточки на каменном полу, и человек, который смотрел на неё, как на ответ, которого не ждал. «Вы дрожите». «Здесь тепло». Она до сих пор не понимала, зачем это сказала.
— Ладно, не хочешь, не говори. — Лина вздохнула, но не обиделась. — Только знай, что весь корпус уже болтает. Кто-то видел свет в нижнем зале. Говорят, там призрак. Или Вейр.
— Это одно и то же?
— Для многих, пожалуй, да.
Первым занятием была теория осколков. Читал её магистр Ойвин Кроу, старик с длинным носом и сухим, ровным голосом, от которого клонило в сон даже на втором ряду. Аудитория поднималась амфитеатром. Илва заняла место в самом верху, у стены, и положила перед собой тетрадь. Она переписывала лекции быстрее, чем кто-либо вокруг: с детства отец водил её рукой по пергаменту, и теперь перо бежало само.
— Осколок, — вещал Кроу, — есть не источник силы, а её проводник. Он выбирает носителя в возрасте от десяти до шестнадцати лет, когда тело ещё достаточно податливо. Ступень определяет глубину связи…
— А если не выбрал? — спросили снизу.
Голос был звонкий, насмешливый, почти ласковый. Илва даже не сразу поняла, к кому он относится.
Говорил высокий белокурый парень в третьем ряду. Дорогой камзол цвета слоновой кости, серебряная цепочка на шее, осколок ветра, бледно-серый, мерцающий у ворота. Он сидел, развалившись, вытянув ноги в проход, и обращался к магистру, но смотрел через плечо на неё.
— Простите, магистр, я просто интересуюсь. Это ведь академия для носителей. А если, допустим, кто-то прошёл по ошибке? Что с ним делают?
— Господин Солвейн, — сухо сказал Кроу.
— Эдрик, — поправил парень и широко улыбнулся. — Эдрик Солвейн. Мой дядя в Малом совете. Он очень любит порядок.
Лина рядом глухо застонала.
— Это он, — прошептала она, не поворачивая головы. — Ветер, вторая ступень. Дядя у него всё решает во дворце, так что он думает, что и здесь тоже. Не слушай.
— Я не слушаю.
— Слушаешь. Руки сжала.
Илва посмотрела на свои руки. Они действительно были сжаты в кулаки.
Магистр Кроу поднял ладонь.
— Практикум. Сегодня мы проверим резонанс. Каждый берёт пробный кристалл и держит в ладони. Если осколок откликается, кристалл начинает светиться. Это не оценка, а лишь замер.
Он прошёл вдоль рядов, раздавая гладкие матовые камешки размером с перепелиное яйцо. У Лины тот сразу вспыхнул тёплой оранжевой искрой, и она радостно пискнула. У Эдрика засветился холодной серой дымкой. Остальные кристаллы загорались один за другим, зелёным, красным, голубым, пока по амфитеатру не разлилась пёстрая россыпь огней.
Камень в руках у Илвы остался тёмным.
Она сжала его сильнее, как будто это могло помочь. Камень был гладкий, холодный и абсолютно мёртвый.
— Пустой, — сказал кто-то сзади и хихикнул.
— Тише, — одёрнул Кроу и подошёл к ней. Старик смотрел устало, без злобы. — Госпожа Ренн. Вам, разумеется, известно, что вы не обязаны… Хотя нет. Вам придётся. Правило академии: проба проходит без перчаток. Снимите, пожалуйста.
Тишина упала на аудиторию.
Илва медленно подняла голову.
— Это обязательно?
— Устав.
— Магистр, у меня… — Она запнулась. — У меня кожная болезнь. Мне запрещено…
— Тогда нужно разрешение госпожи Орвин. У вас оно есть?
Она молчала. Разрешения у неё не было, потому что она не знала, что оно понадобится.
— Госпожа Ренн, — мягче сказал Кроу, — снимите перчатку. Камень не кусается.
«Не камень», — подумала Илва.
Через голую кожу кристалл расскажет ей всё. Всех, кто держал его до неё, всё, что в него вложили, всю тёмную, закопчённую память вещи, которой касались сотни рук. Она слишком хорошо помнила ворота, и после них два дня ей снились чужие лица.
— Давайте поможем ей, — лениво предложил Эдрик из третьего ряда. — Мы же заботливые.
Он не встал. Только слегка шевельнул пальцами, и по аудитории прошёл тонкий порыв ветра. Он рванул подол её плаща, зашелестел страницами тетради и сбросил со стола перо. Потом выхватил камень у неё из руки и швырнул его в проход.
— Эдрик! — вскрикнула Лина.
— Что? Я просто подул. — Он развёл руками. — Если у вас нет осколка, госпожа Ренн, откуда у вас право сидеть среди нас? Вас зачислили по ошибке. Мой дядя читал приказ. Он очень смеялся.
Илва застыла.
— Читал?
— Малый совет подписал его ещё весной, — доверительно сообщил Эдрик, наклоняясь вперёд. — Печать оттиснули, а потом все гадали, кто вообще такая Илва Ренн. Дядя говорит, это самый нелепый приказ за двадцать лет. Но приказ есть приказ.
Весной. Отец умер весной, а письмо пришло три недели назад.
— Господин Солвейн, довольно! — Кроу ударил ладонью по кафедре. — Вон отсюда, на разговор к мастеру Тарну!
Эдрик поднялся, лениво поправил камзол, послал Илве улыбку, от которой хотелось вымыть руки, и пошёл к выходу.
Илва не слышала, что говорил дальше магистр. Не слышала, как Лина что-то шептала ей в ухо. В голове у неё стучало одно: ещё весной.
В коридоре было людно и сквозило. Илва прислонилась к стене у окна, вдыхая холодный воздух с моря, и пыталась не трястись. Слёз не было. Была только злость, плотная, горячая, как у человека, которого заставили держать крышку над кипящим котлом.
— Ренн.
Она вздрогнула. Эдрик стоял в трёх шагах, прислонившись плечом к колонне. Один. Улыбка на лице, как пятно на скатерти.
— Я не договорил, — сказал он. — Ты, наверное, думаешь, что у тебя здесь покровители. Что кто-то там, наверху, за тебя заступится.
— Я ничего не думаю.
— И правильно. — Он оттолкнулся от колонны. — Потому что здесь любого можно убрать. Тихо. Без шума. Несчастный случай на лестнице, например. Здесь очень скользкие ступени.
— Это угроза?
— Дружеский совет.
Порыв ветра ударил ей в лицо так резко, что она отшатнулась и упёрлась спиной в подоконник. Эдрик шагнул ближе, и она поняла, что воздуха между ними стало меньше, будто его выдавили. Горло перехватило.
— Господин Солвейн.
Голос прозвучал негромко. Ровный, спокойный, вежливый и совершенно ледяной.
Эдрик замер. Ветер опал, как будто его срезали ножом.
В конце коридора стоял Кассиан Вейр. Без плаща, в тёмной рубашке с засученными рукавами, с пачкой бумаг под мышкой. Взгляд его был спокойным и пустым, точно у человека, которому только что напомнили, что он забыл важное дело.
— Лорд Вейр, — осторожно сказал Эдрик. Улыбка на лице осталась, но стала тоньше. — Не ожидал.
— Мастер Тарн ищет вас. — Кассиан не смотрел на Илву. Вообще. — Сейчас.
— Мы просто беседовали…
— Сейчас.
Одно слово. Негромкое, без угрозы. От него по коридору прошёл холод, почти осязаемый, и Эдрик, секунду поколебавшись, натянуто поклонился и ушёл. Шаги его затихли вдали.
Они остались вдвоём.
— Благодарю, — сказала Илва.
— Не за что. — Он перехватил бумаги другой рукой. — Вы ошибаетесь, если думаете, что я вас защищал. Мне не нравится, когда шумят возле моей башни.
— Эта башня на другом конце академии.
— Тем более.
Он развернулся, собираясь уйти, и остановился. На одну секунду, на одно дыхание. Она увидела, как у него напряглась спина.
— Вы не выспались, — сказал он, не оборачиваясь.
— Были причины.
— Мне говорили, что крепкий чай помогает.
— Мне говорили, что вы не любите, когда вам перечат.
— Не люблю.
Он ушёл. Но на пороге Илва успела заметить, как правая рука его на мгновение сжалась в кулак, как у человека, который что-то хотел сказать и передумал.
Вечером в комнате было тихо. Лина убежала на какое-то девичье собрание, оставив после себя запах жжёного сахара и три пустых чашки на столе. Илва заперла дверь, села на койку и достала из-под подушки письмо.
Бумага была плотная, кремовая, с глубоким оттиском королевской печати. Она давно выучила его наизусть: каждую завитушку, каждую запятую. Но в этот раз она поднесла лист к лицу.
Запах.
Слабый, неуловимый, он жил на бумаге, как жил на её пальцах, на плащах, на отцовских перьях в сумке. Лаванда.
Отец добавлял каплю лавандового масла в свои чернила, чтобы моль не точила пергамент. Это была его причуда, его маленькая тайна. «Хорошее чернило должно пахнуть домом, — говорил он. — Тогда и слова будут тёплыми». Он никому не продавал эту смесь. Варил её только для себя.
Илва медленно перевернула лист. Строки были выведены безупречно, каллиграфическим «королевским» почерком, каким переписывали указы. Она знала этот почерк. Каждая буква «р» заканчивалась тем же лёгким завитком, который отец ставил, когда уставал.
Она закрыла глаза.
Осторожнее, — подумала она. Не надо. Ты не знаешь, что там.
Но голос внутри был упрямее здравого смысла.
Левую перчатку она сняла медленно, палец за пальцем. Красная штопка ещё держалась. Рука под ней казалась непривычно бледной и тонкой, почти чужой. Илва задержала дыхание и положила ладонь на строку, где значилось её имя.
Мир качнулся.
Мастерская. Низкий потолок, свеча, запах чернил и лаванды. Отец сидит за столом, ссутулившись, как всегда, а за его плечом стоит кто-то высокий, в тёмном плаще с глубоким капюшоном. Лица не видно. Только руки: бледные, длиннопалые, с кольцом на мизинце, на котором мерцает осколок.
— Пишите, — говорит человек. Голос ровный, без возраста, без имени. — Дословно. Как я сказал.
— Она не носит осколка.
— Пишите.
Отец пишет. Рука у него дрожит, и всё равно каждая буква ложится чётко. Он выводит её имя: Илва Ренн. И задерживает перо на последней букве, так что на бумаге остаётся крохотная капля.
— Она ничего не знает, — тихо говорит он.
— Пока.
— Я не… я не хотел…
— Вы дали слово, мастер Ренн.
И отец, её тихий, сутулый, добрый отец, который никогда не повышал голоса, вдруг закрывает лицо ладонью и беззвучно плачет. Плечи у него ходят ходуном. Потом он берёт перо, дописывает последнюю строку и шепчет так тихо, что её слух, слух чужой памяти, едва ловит слова:
— Прости, Илва. Прости меня.
Видение оборвалось, как нить.
Она сидела на койке, прижав руку к груди. Сердце колотилось. Письмо выскользнуло из пальцев и лежало на одеяле, как раскрытая рана.
Отец знал.
Не просто знал: он сам написал это письмо. Своей рукой, своими чернилами, под диктовку человека, которого она не могла назвать. Он плакал, когда писал, и никому не сказал ни слова. Он умер весной, а приказ о её зачислении был подписан ещё при его жизни.
Илва медленно натянула перчатку обратно.
Она не заплакала. Сидела, глядя на потушенную свечу, пока в окно не потянуло ночной сыростью, и думала только об одном.
«Я здесь не по ошибке, — повторяла она. — Меня сюда привели».
Кольцо с осколком на бледном мизинце. Малый совет. Весна.
И человек с лицом, которого она не увидела, сказал: пока.

Глава 6. Пять мест за круглым столом
УТРОМ КАССИАН прочёл блокнот от первой строки до последней, как делал каждый день, и на странице, которую писал три дня назад, остановился.
«Эдрик Солвейн, первокурсник. Ветер, вторая ступень. Племянник Маррена Солвейна, члена Малого совета. Вёл себя вызывающе в отношении Ренн. Тарн наказал. Мне это неприятно. Причина: см. выше».

