Читать книгу Осколки забвения ( dxrk) онлайн бесплатно на Bookz
Осколки забвения
Осколки забвения
Оценить:

3

Полная версия:

Осколки забвения

dxrk

Осколки забвения



Платить придётся тем, что помнишь.

— Устав Лунгрейва



Глава 1. Лишняя в списке

ДОЖДЬ ШЁЛ с самого Морского тракта, и к тому времени, как повозка добралась до подножия скалы, Илва промокла до нитки.

Лунгрейв стоял на самом краю обрыва. Тёмный, острый, он торчал над морем, словно кто-то вонзил в небо обломок чёрного стекла. Внизу бились волны, а в узких окнах верхних башен горел холодный голубоватый свет. Свет осколков, поняла Илва. Говорили, что в Лунгрейве его видно за час пути, и она впервые поверила этим рассказам.

— Дальше сама, девочка, — сказал возница, не оборачиваясь. — Выше я не поеду. Лошади не любят это место.

— А вы?

— И я не люблю.

Она спрыгнула на мокрые камни, подхватила сундучок и сумку с отцовскими перьями и постояла секунду, глядя, как повозка разворачивается и уходит вниз по дороге. Потом поправила перчатки. Серые, штопаные, на тонкой коже, они были единственной вещью, которую она не снимала никогда. Ни во сне, ни за едой, ни у отца на похоронах.

Дорога вверх занимала сотню ступеней. Илва считала их, потому что счёт успокаивал, а успокаиваться ей было нужно. Письмо с печатью Аэрвелла лежало за пазухой и жгло кожу сквозь ткань, хотя она не касалась его уже полдня. Письмо пришло три недели назад. «Илва Ренн, дочь переписчика Тамаса Ренна, принята в Академию Лунгрейв на первый курс». Ни слова о том, за какие заслуги. Ни слова о том, что принимают девушку без осколка.

Это была ошибка. Она знала это точно, как знала цвет собственных глаз. Но отец умер весной, лавка ушла за долги, и ошибка с королевской печатью оказалась единственной дверью, которая перед ней открылась.

У ворот стоял привратник, тощий и хмурый, с мокрой книгой в руках. Он вскинул фонарь и посмотрел на её лицо, потом на сундучок, потом снова на лицо.

— Имя.

— Илва Ренн.

Он провёл пальцем по списку, и палец остановился.

— Ренн, Ренн, — пробормотал он. — Вот. Дописано другими чернилами. — Он поднял на неё глаза. — Здесь пометка. «Без осколка».

За его спиной в темноте кто-то тихо засмеялся.

— Я знаю, — сказала Илва ровно. — Это в письме. Письмо при мне.

— Письмо я видел. Печать настоящая. — Привратник поморщился, словно у него болел зуб. — Проходи. Госпожа Орвин разберётся, что с тобой делать.

Створка ворот скрипнула. Илва шагнула вперёд и, поскользнувшись на мокром камне, ухватилась за железную решётку.

Ошибка. Простая, глупая, такая обычная ошибка.

Ворота были старые, холодные, и в тот миг, когда ладонь легла на металл, пальцы пронзило не то холодом, не то голосом. Она успела подумать только: «Перчатка». Но перчатка на левой руке была рваной на указательном пальце, и этого хватило.

Мир ушёл в сторону.

Сотни лиц. Сотни шагов по этим ступеням. Девочка с косами плачет, потому что боится высоты. Мальчик в дорогом плаще смеётся слишком громко, чтобы скрыть страх. Кто-то проходит под аркой, и у него в груди горит осколок, а в глазах уже пусто, будто за ним давно никто не стоит. Тысячи входящих, тысячи забывших, и железо помнило всех сразу, и всё это обрушилось на неё, как волна.

Илва отдёрнула руку и прижала её к груди. Сердце колотилось. Привратник уже отвернулся и ничего не заметил.

«Осторожнее, — сказала она себе. — Осторожнее, дура. Ты здесь в первую же минуту сойдёшь с ума, если будешь так хвататься за всё подряд».

Двор Лунгрейва был вымощен чёрным камнем, и дождь превращал его в зеркало. По краям стояли студенты. Они не прятались от ливня, а просто стояли, и дождь стекал по их плащам, не задерживаясь, будто между ними и стихией был воздух гуще воды. У каждого из-под воротника пробивалось слабое свечение. Голубое у одних, зеленоватое у других, у двоих почти белое.

Они смотрели на неё. Не враждебно. Хуже: с любопытством. Так смотрят на птицу, залетевшую в зал.

— Без осколка, — прошелестело справа.

— Как её вообще…

— Тише. Смотри, какие у неё перчатки.

Илва подняла подбородок и пошла через двор, не глядя ни на кого. Сундучок бил по ноге. Вода затекала за воротник. Где-то наверху хлопнула ставня.

У главных дверей она оступилась на ступени, широкой, скользкой и совершенно незаметной в темноте. Сундучок вылетел из руки, и Илва уже падала назад, зная, что сейчас ударится затылком о камень, когда чья-то рука перехватила её за запястье.

Рывок был резкий и сильный. Её дёрнули вверх и вперёд, она врезалась плечом в чью-то грудь, и мир сузился до тёплого сукна, запаха дождя и холодного металла, как от начищенного ножа.

— Вы целы? — спросил голос над ней.

Голос был низкий, ровный и очень вежливый, того сорта вежливости, за которой стоит дистанция.

Она открыла рот, чтобы ответить, и вдруг поняла, что его пальцы лежат у неё на запястье поверх перчатки, а рукав задрался, и между краем перчатки и рукавом осталась полоска голой кожи. Узкая, не шире двух пальцев.

Его большой палец лежал ровно на ней.

Воспоминание ударило без предупреждения.

Не как у ворот, не волной. Точно, остро, в одну точку. Комната, которой она никогда не видела: низкий потолок, свеча, запах чернил и травяного чая. Её собственная рука на чьём-то лице, на чьей-то щеке, и этот кто-то смотрит на неё снизу вверх так, словно она единственная в мире вещь, которую он боится потерять. Её собственный смех. Её собственное имя, сказанное его голосом, тихо, на выдохе.

«Илва».

Она отшатнулась так резко, что едва не упала снова. Он не удержал, но и не отпустил сразу: его пальцы разжались на полсекунды позже, чем следовало. И в эту полсекунды Илва увидела его лицо.

Он был красив, и это раздражало сильнее всего. Тёмные волосы, мокрые от дождя, острые скулы, серые глаза, в которых холод стоял, как лёд на воде. Плащ расстёгнут у горла, и там, под ключицей, горел осколок: ровный, спокойный, цвета лунной воды. Он был выше её на голову, держался так, словно за его спиной стояла вся академия, и смотрел на неё, как смотрят на задачу, которая не сходится.

Только его рука, та самая, что только что держала её запястье, чуть заметно дрожала.

— Вы, — сказал он медленно, — не из этого года.

— Что?

— Первокурсница. Без осколка. — Он перевёл взгляд на её руки, на перчатки. На то, как она прижимала левую к груди. — Мне говорили, что кого-то зачислили по ошибке. Не думал, что ошибка окажется настолько… — Он запнулся, и это было странно, потому что за секунду до этого он говорил ровно. — …настолько настоящей.

— Благодарю, что поймали, — сказала Илва сухо. — Не стану задерживать вас.

— Ваше имя.

— Илва Ренн.

Он ничего не ответил. Достал из внутреннего кармана тонкий кожаный блокнот, раскрыл его, и в слабом голубом свете осколка она увидела страницы, исписанные мелким, чётким почерком. Каждая строка начиналась с даты. Он листал быстро и привычно, как человек, который проверяет, где находится.

Остановился, дописал что-то. И Илва, стоявшая достаточно близко, невольно прочитала строку над той, что он писал.

Дата стояла трёхлетней давности. Почерк был тот же, только рука, видимо, тогда дрожала сильнее.

«Если встретишь Илву Ренн, не подпускай её близко. Не верь тому, что почувствуешь».

Она перестала дышать.

Он закрыл блокнот, поднял глаза, и на лице у него не отразилось ничего. Совсем ничего. Только пальцы чуть сжались на кожаной обложке.

— Меня зовут Кассиан Вейр, — сказал он тем же ровным, вежливым голосом. — Добро пожаловать в Лунгрейв, госпожа Ренн. Постарайтесь не задерживаться.

Он повернулся и ушёл в дождь. Студенты расступились перед ним, как вода перед носом корабля.

Илва стояла на ступенях и смотрела ему вслед. Запястье горело там, где его пальцы касались её кожи. Горело так, что хотелось содрать перчатку и подставить руку под ливень. Она не помнила, чтобы когда-нибудь так остро ощущала собственную кожу.

«Не подпускай её близко».

Он написал это три года назад. Три года назад она была шестнадцатилетней дочерью переписчика, которая ни разу в жизни не выезжала дальше соседнего городка. Они никогда не встречались. Он видел её впервые, она видела его впервые.

Но в чужой комнате, в чужой памяти он произнёс её имя так, словно произносил его тысячу раз.

Илва подняла сундучок, вытерла мокрое лицо рукавом и вошла в двери Лунгрейва. Где-то за спиной, в чёрном дворе, загорелся ещё один осколок. Он смотрел ей в спину, как глаз.

Ошибка.

«Это не ошибка», — подумала она впервые за всё время. И испугалась по-настоящему.



Глава 2. Правила для себя

КАССИАН ДОШЁЛ до восточной башни, ни разу не оглянувшись, и только на третьем пролёте позволил себе остановиться.

Лестница была пуста. Свет осколка ложился на каменные стены ровным лунным пятном, и в этом свете он поднял правую руку и посмотрел на неё, как на чужую.

Пальцы больше не дрожали. Но он всё ещё ощущал то, что осталось от касания: узкую полоску кожи у неё на запястье, там, где кончалась перчатка. Тёплую. Живую. Пульс бился быстро и неровно, как у птицы, пойманной в ладонь.

Он сжал кулак.

«Думай по порядку», — приказал он себе.

Комната в восточной башне была маленькой и почти пустой. Кровать, стол, узкое окно на море, шкаф с тремя одинаковыми плащами. На столе стопками лежали книги и бумаги, каждая стопка под своим камнем-пресс-папье. Он не помнил, почему расставил их именно так. Но знал, что порядок важен, потому что утром порядок возвращал ему самого себя.

Он снял мокрый плащ, сел и раскрыл блокнот на первой странице. Там не было дат, только строки, выведенные крупно, нажимом, чтобы не стёрлись:

Ты — Кассиан Вейр. Тебе двадцать один год. Твой осколок лунный, пятой ступени.

Первое. Читай блокнот каждое утро, прежде чем с кем-либо заговоришь.

Второе. Не доверяй тишине в голове. Пустота не значит покой.

Третье. Если чувствуешь то, чего не можешь объяснить, запиши. Потом проверь.

Четвёртое. Дарену верь на слово, но проверяй по записям.

Пятое. Ты не обязан помнить, чтобы быть собой. Но должен знать, кто ты есть сейчас.

Последнее правило он написал, судя по почерку, в плохую ночь. Буквы лежали косо.

Он давно перестал удивляться таким вещам. Худшее в забвении было не то, что ты забываешь. Худшее было то, что потеря не болела. Ни дыры, ни царапины, только ровная гладкая поверхность там, где раньше что-то было. Он знал, что любил море, потому что так было записано. Смотрел на него каждое утро из этого окна и не чувствовал ничего.

Каждое заклинание стирало строку. Какую, он узнавал только потом, перечитывая записи и находя в них факты, которые ему не принадлежали.

А сегодня, пока он держал её за руку, в голове стало тихо.

Не той пустой тишиной, которую он научился бояться. Другой. Полной. Словно все строки вернулись на свои места и встали ровно, одна к одной. Осколок под ключицей, обычно ноющий, как больной зуб, замер и затих. Впервые за четырнадцать месяцев, согласно записям, он стоял на ступенях под дождём и чувствовал себя целым.

И в этот момент девчонка в рваных перчатках дёрнулась, как от удара, и посмотрела на него так, словно видела насквозь.

Он перелистал блокнот назад. Страницы шелестели, каждая начиналась с даты. Он знал, что ищет, и всё равно замер, когда нашёл.

«Если встретишь Илву Ренн, не подпускай её близко. Не верь тому, что почувствуешь».

Три года назад. Его почерк, нажим сильнее обычного, последняя буква «м» прорвала бумагу.

Он не помнил, как это писал.

Он не помнил её.

Но стоило ему закрыть глаза, и перед ним вставало её лицо: мокрые тёмные пряди, прилипшие к щеке, упрямо сжатые губы, широко раскрытые глаза. Он видел его так ясно, будто смотрел на него не мгновение, а годы.

Кассиан открыл глаза и достал перо.

«Илва Ренн. Первокурсница. Без осколка. Прибыла сегодня.

При контакте осколок замолчал. Пустота не появилась. Причина неизвестна.

Тело отреагировало: пульс, жар, трудность дыхания. Причина: см. выше».

Он посмотрел на последнюю строчку, поморщился и зачеркнул её.

Когда в дверь постучали, он даже не вздрогнул.

— Входи, Дарен.

Хранитель его памяти вошёл, неся под мышкой тяжёлую книгу в потёртом переплёте. Дарену Оллину было около сорока, он был невысок, сутул и всегда выглядел так, словно не спал неделю. Он служил роду Вейр с тех пор, как Кассиан себя помнил, то есть, как выяснилось, с тех пор, как он помнил хоть что-то. Ему он доверял, потому что другого выбора не было.

— Милорд. Вы просили принести хронику за последние годы.

— Я просил её утром. Ты опоздал.

— Прошу прощения. — Дарен положил книгу на стол и не смотрел на неё. — Что-то случилось?

— Первокурсница. Илва Ренн. Что о ней известно?

Он смотрел не на лицо, а на руки. Дарен Оллин был человеком, который двадцать лет писал чужие жизни; его лицо научилось не выдавать ничего. Но руки у него были живыми.

Пальцы чуть шевельнулись и сжались.

— Первый раз слышу это имя, милорд.

— Правда.

— Разумеется.

Кассиан раскрыл хронику. Каждая строка в ней была аккуратной, выверенной: даты, события, имена, наставления для самого себя на следующий день. Он листал быстро, пока не дошёл до года, который искал.

Страницы кончались и начинались заново. Между ними не было ничего. Том за три года, на которые указывала запись в блокноте, отсутствовал: сначала шли ровные листы, потом срез, как после ножа, и снова ровные листы.

— Где остальное?

— При переезде из поместья в Лунгрейв кое-что утратилось, милорд. Часть записей… — Дарен замолчал, подбирая слово. — Не уцелела.

— Эти три года.

— Так вышло.

Он не лгал. Но и не говорил всей правды, потому что у лгущих людей другой голос. А у Дарена голос был ровный, осторожный, как у человека, который идёт по тонкому льду.

— Не ищите, милорд, — сказал Дарен тихо. — Иногда пустота это милость.

Кассиан закрыл книгу.

— Милость мне решать самому, — ответил он. — Не тебе.

Хранитель поклонился и вышел. Дверь закрылась без звука.

Госпожа Орвин принимала в кабинете на втором этаже главного корпуса. Она была женщиной крупной, строгой и в любое время суток выглядела так, будто только что закончила длинное совещание. Когда он вошёл, она не подняла головы от бумаг.

— Лорд Вейр. Полагаю, речь о новой студентке.

— Я прошу её отчислить.

— Разумеется, просите. — Она наконец посмотрела на него поверх очков. — Основания?

— У неё нет осколка. Это академия для магов.

— У неё есть королевская печать. — Орвин постучала пальцем по бумаге. — Приказ о зачислении пришёл не из нашей канцелярии. Он пришёл из дворца, с личным оттиском Совета. Я не имею права ни отменить его, ни оспорить. Вы понимаете, что это значит?

Он понимал. Он понимал это слишком хорошо, чтобы ответить сразу.

— Значит, кто-то во дворце хочет, чтобы она здесь была.

— Значит, — сказала Орвин сухо, — что у девочки испытательный срок до Зимнего круга. Если не справится, уйдёт. Это всё, что я могу.

— Тогда я лично прослежу, чтобы не справилась.

Слова прозвучали резче, чем он планировал. Орвин медленно сняла очки и положила их на стол.

— Лорд Вейр, — сказала она. — Вам, как правило, всё равно, кто здесь учится. Вы не знаете имён половины своего курса. Вы пришли ко мне через час после первой встречи с незнакомой девочкой и требуете её отчислить. — Она помолчала. — Это самое необычное, что я слышала от вас за все четырнадцать месяцев.

Четырнадцать месяцев. Он удивился, что она знает об этом, и тут же понял, что знают, наверное, все.

— Вероятно, — сказал он ровно, — я просто осторожен.

— Вероятно, — согласилась Орвин и снова взяла перо. — Можете идти.

Ночью он не спал.

Лежал на спине, глядя в потолок, и слушал. Осколок под ключицей молчал, и это молчание было невыносимым. Не потому, что давило, а потому, что он знал: стоит ей отойти подальше, и боль вернётся. А он, дурак, уже успел привыкнуть к её отсутствию.

Он вспоминал не лицо, а запястье. Тонкое, с проступающей косточкой, с бьющейся под большим пальцем жилкой. Как она вздрогнула. Как резко втянула воздух, когда он на полсекунды дольше, чем нужно, не отпускал её руку. Как покраснели у неё кончики ушей, а она ещё пыталась сделать вид, что ничего не случилось.

Он вдруг поймал себя на том, что улыбается в темноте. Улыбка исчезла так же внезапно, как появилась.

«Нет», — подумал он. — «Нет, ни за что».

Он встал, зажёг свечу и снова раскрыл блокнот. Нашёл последнюю строчку и дописал под ней:

«Выяснить, почему. Затем избавиться».

Подчеркнул дважды.

Потом долго смотрел на две линии. Одна легла ровно. Вторая дрогнула в самом конце, как будто писавшая её рука не хотела закончить.

Он не узнал собственного почерка.



Глава 3. Лунный серп

ИЛВА ПРОСНУЛАСЬ оттого, что кто-то громко и с чувством ругался на занавеску.

— Ну давай же, — шипела девушка с рыжими, торчащими во все стороны волосами, дёргая ткань. — Не горишь, значит? А вчера горела прекрасно!

Илва села на кровати. Комната на двоих была тесной, с двумя узкими койками, общим столом и окном на внутренний двор. Рыжая обернулась, и на её скуле расцвела улыбка, широкая, как у человека, который не умеет злиться дольше минуты.

— О, ты проснулась! Лина Корвин, осколок искры, вторая ступень. Прости за занавеску. Я пыталась зажечь свечу, но поспешила.

— Илва Ренн, — ответила Илва, вспомнив, что надо говорить хоть что-то. — Без осколка.

— Ага, знаю, весь корпус только об этом и говорит. — Лина плюхнулась на свою койку. — И знаешь что? Это здорово. Значит, ты не будешь поджигать мне вещи. Это уже плюс.

Илва так растерялась, что рассмеялась. Впервые за последние недели. Смех вышел коротким, хриплым, но настоящим.

Она накинула плащ, поправила перчатки. Левую она вчера вечером заштопала красной нитью, потому что другой не нашлось. Получилось неровно, зато надёжно. Лина покосилась на её руки, но ничего не спросила, за что Илва была ей благодарна.

— Сегодня показательный бой, — сообщила Лина, собирая волосы в хвост. — Ты не знаешь? Каждый год в первую неделю лучший студент выходит в зал и показывает первокурсникам, на что способна старшая ступень. Все ждут. Говорят, в этом году выйдет Вейр.

Ложка в руке Илвы замерла на полпути ко рту.

— Вейр?

— Кассиан Вейр. Лунный осколок, пятая ступень. Таких в Лунгрейве двое, и второй уже выпустился. — Лина вздохнула мечтательно. — Красивый, как с гравюры, и холодный, как зимняя вода. Не подходи к нему, говорят, замёрзнешь.

«Поздно», — подумала Илва, вспомнив, как горело её запястье.

Боевой зал находился в нижнем ярусе, под самой скалой. Круглый, с песчаным полом и стеклянным куполом, сквозь который падал серый утренний свет. По краю тянулся серебристый барьер, тонкая светящаяся сеть, отделявшая арену от скамей. Первокурсники сидели ярусами, шумные и взбудораженные. Илва втиснулась рядом с Линой и спрятала руки в рукава.

Мастер Холвин Тарн, сухой, жилистый, лысый, как колено, и с лицом человека, который видел всё и ничему не удивился, вышел на арену и стукнул посохом по песку.

— Тишина! Сегодня вы увидите, что такое пятая ступень. Не восторгайтесь. Запоминайте. Через два года половина из вас будет стоять на этом песке, а вторая половина будет мертва или забыта.

Ряды притихли. Кто-то нервно хихикнул.

— Против него, — Тарн махнул посохом, — выйдут трое старшекурсников. Все четвёртой ступени. Бой до первой потери равновесия. Начинайте.

С противоположной стороны вышли трое: широкоплечий парень с огненным осколком, девушка с зелёным светом и высокий худой юноша, от которого шёл слабый запах грозы.

А потом вышел Кассиан.

Он шёл через арену медленно, без спешки, как человек, которому не нужно ничего доказывать. Тёмный плащ он снял, и на нём осталась тонкая рубашка с расстёгнутым воротом. Осколок под ключицей мерцал ровным лунным светом. Волосы были убраны назад, и Илва впервые увидела его лицо при дневном свете: бледное, спокойное, почти скучающее.

Он ни разу не посмотрел на трибуны. Он вообще не смотрел ни на кого.

Только на левом предплечье, там, где рукав был закатан до локтя, Илва разглядела что-то тёмное. Чернила. Строчки мелкого почерка.

— Что там у него на руке? — прошептала она.

— Не знаю, — так же тихо ответила Лина. — Может, шпаргалка?

Мастер Тарн поднял посох.

— Начали!

Парень с огненным осколком двинулся первым. Воздух вокруг него дрогнул, рыжий шар сорвался с ладони и ударил Кассиану в грудь.

Кассиан не отшатнулся.

Он просто поднял правую руку, и из ладони потянулась тонкая серебристая дуга, будто сама луна отломила от себя тонкий серп. Серп перерезал огненный шар пополам. Две половины пролетели мимо, не коснувшись его, и ударились в барьер.

— Лунный клинок, — выдохнул кто-то сзади.

И в тот же миг Илва увидела то, чего не заметили остальные.

Из осколка у него в груди вылетели искры. Бледные, едва заметные, как пепел, и они не гасли, а тихо поднимались вверх и растворялись под куполом. Одна. Две. Пять. Как будто кто-то рассыпал горсть чужих мыслей.

Она сжала кулаки в рукавах.

«Это плата».

Кассиан тем временем уже двигался. Двое остальных атаковали одновременно: зелёные лозы выстрелили с левой стороны, молния сорвалась справа. Он не стал уклоняться. Он вдохнул, и воздух в зале вдруг стал тяжёлым, как перед грозой над морем.

Песок под его ногами поднялся.

Он не взлетел, а потёк, медленной серебристой волной, будто сам зал вдруг превратился в прилив. Волна накрыла лозы, сбила молнию и швырнула парня с зелёным осколком на колени. Он упал, хватая ртом воздух, будто его придавило невидимой ладонью.

— Прилив, — сказал кто-то с восторгом. — Это же прилив!

И снова Илва увидела искры. На этот раз их было больше.

Кассиан на долю секунды замер. Его взгляд скользнул вниз, к левому предплечью, к строчкам чернил, и вернулся обратно. Движение было почти незаметным, но Илва заметила. Как заметила и то, что пальцы его правой руки на мгновение дрогнули, как у человека, который забыл, что хотел сделать.

Он сверился с записью. В бою. Посреди боя.

От этого ей стало холодно. Так холодно, как не было даже под дождём у ворот.

Двое старшекурсников лежали на песке. Остался третий, высокий, пахнущий грозой, и он явно решил не сдаваться. Разряд за разрядом он бил молниями, пока воздух не заискрил. Кассиан отступал, не торопясь, но с каждой атакой на лице у него проступало что-то новое: сосредоточенность, напряжение, едва заметная усталость.

«Он платит каждым шагом, — подумала Илва. — Ему тяжело, и он всё равно делает вид, что нет».

Она сама не заметила, как поднялась. Не заметила, как спустилась по ступеням до самого барьера и остановилась в нескольких шагах от сияющей сети, вглядываясь в арену. Лина что-то шептала ей вслед. Она не слышала.

Кассиан поднял руку. Серебристые нити потянулись из тени у него под ногами, тонкие, как паутина, и опутали противника с ног до головы. Парень дёрнулся, рванулся, но нити держали его, не давая сделать ни шагу.

Это была третья способность. Самая сильная и самая дорогая. Илва ждала искр.

Их не было.

Ни одной. Осколок под ключицей Кассиана горел ровно и ясно, как будто ничего не произошло. Нити сомкнулись, противник опустил руки, мастер Тарн стукнул посохом.

— Победа! Лорд Вейр. Достойно.

Зал взорвался шумом. Первокурсники кричали и хлопали, кто-то свистел. Илва стояла у барьера и смотрела на Кассиана.

Он тоже смотрел на неё.

Через арену, через ряды разгорячённых лиц, через серебристую сеть барьера. Серые глаза, холодные, внимательные. Грудь у него часто вздымалась, на виске блестел пот, а расстёгнутый ворот открывал ключицы и тёмную линию, где под кожей светился осколок. Потом он медленно отвёл взгляд и пошёл прочь.

Когда студенты расходились, а толпа стекала к выходу, он остановился рядом с ней.

Не вплотную. На расстоянии вытянутой руки. От него пахло озоном, потом, нагретой кожей и чем-то ещё, неуловимым, как запах лунного света, если бы у него был запах. Илва заставила себя не отступить.

bannerbanner