Путь к солнцу через колючую проволоку в душе

Дуня Мечтательница

Путь к солнцу через колючую проволоку в душе

Пролог

Глава 1.

Сашка и Пашка дружили с детства, им было по четыре года, когда, впервые выйдя погулять на детскую площадку во дворе их нового дома, они познакомились в песочнице.

«Александр Павлов» – солидно представился Сашка, протягивая ладошку незнакомому пацану.

«Павел Александров» – не менее солидно представился тот, протягивая свою ладонь навстречу.

Их отцы сначала недоверчиво переглянулись, а потом, подтвердив друг другу кивком, что это правда, дружно заржали.

«Вот так шутка судьбы!» – отсмеявшись, сказал Сашкин отец, «Александр Павлов и Павел Александров встретились в одной песочнице, точно на всю жизнь друзьями станут.».

Так и получилось.

Всей этой истории ни Сашка ни Пашка конечно же не помнили и помнить не могли, уж больно малы были на тот момент, но вот рассказывали ее им потом столько раз, что обоим казалось – они ее помнят.

Детей их возраста, впервые появившихся в тех местах именно в этот год, было много. В 1962 году была завершена масштабная реконструкция Измайловской прядильно-ткацкой фабрики, а в 1968 на месте бывших бараков начато строительство трех пятиэтажных домов для сотрудников этой фабрики, приехавших туда на работу «по лимиту». К лету 1972 года это строительство было завершено, и работники, сплошь молодые семьи с детьми, познакомившиеся как раз на производстве на фабрике или в общежитии при ней и обзаведшиеся детьми, получили ордера на заселение.

Пятиэтажные хрущевки, построенные фабрикой, были не совсем обычными. Массовое строительство хрущевок в Москве было завершено еще в 1969 году, их постепенно вытесняли типовые панельные девяти и двенадцатиэтажки с лифтами и прочими удобствами, но фабрика, начавшая строительство еще в 1968, проект так и не изменила, хотя строительство в этих целях и приостанавливалось почти на два года. Причины этого были никому доподлинно неизвестны, но факт остается фактом – летом 1972 года заводчане массово заселялись именно в хрущевки.

Эти три дома, расположенные относительно друг друга буквой «П», вместе образовывали квадратный двор, с четвертой стороны которого располагался старый, также пятиэтажный без лифта, но кирпичный дом. Старый дом, в котором жили так называемые «старые» москвичи.

В целом, «старыми» москвичами называли себя те, кто имел московскую прописку по праву рождения, а не по лимиту, чем невероятно гордился, ставя себя тем самым как бы над «лимитчиками», приехавшими в Москву недавно и со своими устоями, и негласно (а порой, и гласно) считавшимися среди «старых» москвичей некультурным пьющим быдлом. Пьющими, и правда, были почти все работники фабрики мужского пола, и Сашкин и Пашкин отцы не стали исключением, но, в случае с их измайловским двором, жители старого дома были старыми не только в переносном, но и в прямом смысле этого слова, поскольку большинство из них уже приближались к пенсионному возрасту или даже его достигли.

В трех новых домах малолетние дети от младенчества до семи лет были почти в каждой квартире, но большинство составляли как раз ровесники Сашки и Пашки, что неудивительно – их отцы и матери приехали в Москву по лимиту практически одновременно в 1966 году, в течение первого года все перезнакомились и создали семьи, а в течение следующего 1968, зная о начавшемся строительстве жилья, быстренько обзавелись детьми.

В старом доме ребенок их возраста был всего один – Володя Кравцов, за год до этого оставшийся без трагически погибших родителей и переехавший по этой причине жить к бабушке и дедушке под их опеку.

Бабушка и дедушка Володи были людьми неглупыми, они прекрасно понимали, что Володе и в садик и школу предстоит ходить именно с фабричными детьми, поскольку все детские учреждения тогда комплектовались строго по месту жительства. Причем фабричных детей там, как и в их дворе, будет абсолютное большинство. Вот и получалось, что дружить Володе предстоит или с фабричными или ни с кем, а друзья то человеку жизненно необходимы, поэтому Володе они с первых дней внушали, что нет никакой разницы между «лимитчиками» и «старыми» москвичами, и уж точно нет никаких оснований кичиться своим превосходством только по факту того, что живет он в старом доме, а не в новых, как делали это все их соседи.

Володя все это понимал и не кичился, ища дружбы среди тех пацанов, кто был рядом. И найти такую дружбу ему оказалось совсем несложно, здорово помогла природная сердобольность Сашкиной мамы, да и многих других женщин, начавших отчаянно жалеть пацана, оставшегося в три года сиротой после трагической гибели родителей. Историю гибели родителей Володи Сашкиной маме однажды в самом начале их знакомства на все той же детской площадке во дворе рассказала Володина бабушка.

В августе 1971 года Володины родители вместе с сыном поехали отдыхать на турбазу в дельте Волги. Ничто не предвещало беды, мама, загорая, дремала в небольшой весельной лодке, покачивающейся на волнах у самого берега, отец рыбачил, а Володя играл рядом с ним на песке. Ветер, называемый в тех местах «Моряной», поскольку гнал воду из Волги не к берегу, как обычно, а в Каспий, поднялся внезапно, поначалу его никто даже не заметил. Отец, занятый своими рыболовными снастями, обратил внимание, что лодки с мамой нет возле берега только минут через пять, поднял глаза, гонимая ветром лодка была уже довольно далеко, почти на середине реки, и с каждой минутой только удалялась от берега. Его жена встревоженно металась в ней, пытаясь с помощью весел направить ее обратно к берегу. Грести она не умела, ну, как не умела, на спокойной воде грести умеют все, а вот с помощью весел правильно поставить лодку против волны, чтобы не перевернулась и курс держала именно к берегу – совсем нелегкая задача, а уж новичку практически непосильная.

«Прыгай и плыви сама!» – закричал отец Володи, знающий, что жена неплохо плавает и без лодки выбраться на берег ей будет намного легче, но ветер отнес его слова в сторону. Жена его не услышала и продолжала метаться в лодке.

Отец поплыл к ней, намереваясь догнать, залезть в лодку и выгрести самому, ну, или не выгрести, а дрейфовать в сторону моря вместе с супругой, дожидаясь спасения от проплывавших мимо судов. Когда он был уже недалеко от лодки, увидевшая его жена, почти обезумевшая от страха и считавшая приближающегося мужа единственным шансом на спасение, прыгнула в воду ему навстречу. Делать этого было уже нельзя, за примерно десять минут, что муж плыл к ней, лодку отнесло слишком далеко от берега, уставшая от попыток выгрести женщина шансов доплыть самостоятельно уже не имела, а у мужа не хватило сил ее вытащить. В результате, утонули оба.

Володя всего этого конечно же не помнил, он отвлекся от игры только когда какая-то чужая истошно орущая женщина схватила его на руки и прижала к себе, не давая смотреть в сторону воды, где суетились такие же чужие громко кричащие мужчины, спешно притащившие откуда-то из камышей моторку и пытавшиеся ее завести. Помочь родителям они не успели.

Володю через два дня забрал прилетевший за ним из Москвы дед.

Эта история наложила отпечаток на всю дальнейшую Володину жизнь, хотя знал он ее исключительно со слов бабушки и дедушки. В глубине души, он всегда считал, что мог тогда спасти родителей, если бы не увлеченно играл на берегу, а бегал возле мамы и канючил, требуя внимания, как почти всегда делал до этого. Тогда бы он смог заметить, что лодку с мамой относит от берега и позвать отца на помощь почти сразу, а не через время, когда сделать уже ничего было нельзя.

Однажды он сказал о своей негативной роли в гибели родителей бабушке и дедушке вслух, те тут же бросились его разубеждать, объясняя, что переход от беспрерывного канючинья у маминой юбки к самостоятельной игре для трехлетнего ребенка является нормальным, совершенно естественным, и никакой его вины в гибели родителей нет, но он им тогда не поверил. Ни тогда не поверил ни до сих пор не верил, только больше никому об этом уже никогда не говорил, всю жизнь лелея чувство собственной вины только в сердце и пряча связанные с ним негативные эмоции глубоко в душе.

Глава 2.

Сашка, Пашка, Володя и еще человек пятнадцать из их двора в сентябре 1972 года все вместе пошли в один детский садик, а еще через три года, также все вместе, в школу.

Сашка, Пашка и Володя оказались в одном классе, другие пацаны в трех параллельных, но ватага из семи пацанов-ровесников, образовавшаяся в их дворе, от этого не распалась. Вернее, почти до сентября второго класса ватага все-таки состояла из шести пацанов из новых домов и державшегося немного особняком Володи, которого в первые годы хоть и не травили, но до конца в кампанию все-таки не принимали, уж больно он ото всех отличался.

И отцы и матери остальных пацанов с утра до ночи посменно работали на фабрике, отцы все поголовно выпивали, и матери гораздо больше времени и сил уделяли борьбе с запоями мужей и попыткам наладить жизнь, несмотря на мужнее пьянство, а не детям, а Володина бабушка, едва взяв его под опеку, вышла на пенсию и всегда занималась именно им, он даже в музыкальную школу поначалу ходил, вот и не считали его пацаны до поры до времени своим.

В сентябре 1976 года, в самом начале второго класса, все изменилось внезапно и кардинально, когда Володина бабушка спасла Сашке жизнь.

В этот день пацаны, как обычно, пришли утром в школу, расселись за парты, Сашка с Пашкой, конечно же, сели за одну, как делали и до этого, буквально начиная с соседних горшков в детском саду, и потом еще девять лет после до самого окончания школы, на то они и лучшие друзья. Но уже вначале второго урока Сашка стал жаловаться учительнице на боль в животе, та отвела его к школьной медсестре. Не усмотрев в состоянии мальчишки ничего угрожающего, медсестра отправила Сашку домой, велев просто полежать. Отсутствие дома у восьмилетнего пацана кого-либо из взрослых тогда никого не смущало, все дети были очень самостоятельными, недаром их называли «ребенок с ключом на шее» (ключи от дома почти всем младшеклассникам, действительно, на шнурке вешали на шею, чтобы не потеряли), и домой после продленки шли самостоятельно, и обед или ужин могли себе разогреть на газовой плите, и уроки сами делали, дожидаясь родителей с работы.

Примерно через три часа, после окончания четвертого урока, Володя пришел домой и за обедом стал рассказывать бабушке про свой школьный день, упомянув, что Сашку отправили домой из-за больного живота. Бабушку эта информация почему-то взволновала, и она тут же заставила Володю отвести ее в гости к Сашке в соседний дом.

Сашка открыл им дверь, бабушка Володи его оглядела, обменялась с ним буквально парой слов на тему: «Где болит?», и бросилась звонить в скорую и в заводоуправление на фабрике. И мама и папа Сашки были на смене в цехах, никаких телефонов там не было, но бабушке удалось убедить секретаршу в заводоуправлении сходить в цех и позвать Сашкину маму к телефону. Пока мама ответила, скорая уже увозила Сашку в больницу с аппендицитом, Сашкина мама спешно рванула прямо туда. Успели, пацана положили на операционный стол уже с угрозой перетонита, но еще до наступления угрожающих жизни последствий.

Когда Сашку выписали, он отчаянно хвастался всем пацанам своим швом на животе, считая его чуть ли не пиратским шрамом. Пацаны ему завидовали, а мама велела молиться на Володину бабушку, которая своим уж очень своевременным вмешательством буквально спасла его от смерти, поскольку до прихода мамы со смены в обычное время Сашка уже бы неминуемо умер, будучи дома в одиночестве.

Сашка маминым словам внял, бабушка Володи была для него слишком далеко, а вот сам Володя рядом, с тех пор он как бы взял Володю под свое крыло.

Ватага дворовых пацанов теперь уже из семи полноценных участников, прозванная соседями «пиратами» за свои бесконечные шкодливые выходки, носилась по двору и окрестностям с утра до ночи, играя во всевозможные игры и по несколько раз в день заходя к кому-нибудь домой на чай. Вернее, именно чаем с домашними плюшками их поила только Володина бабушка, дома у остальных пацанов они были предоставлены сами себе и чаще всего лакомились жженым сахаром, готовить который на плите тогда умели поголовно все. С той поры ходить в музыкальную школу Володя решительно отказывался, пришлось бабушке уступить.

Сашка и Пашка стали безотцовщиной в один день, когда им только-только исполнилось по двенадцать лет, их отцы, ставшие першими дружбанами на почве совместной выпивки, однажды ночью уснули пьяными в гараже, предварительно заведя машину, чтобы погреться, и угорели. Гаражи на задворках завода, где некоторые родители хранили свои Запорожцы (была тогда такая автомобильная марка, практически единственная более-менее доступная для простого рабочего класса), были постоянным пристанищем практически всех окрестных мужиков, где они проводили большую часть своего свободного времени, возясь в машинах, даже если своей у них и не было, и сопровождая досуг непременными возлияниями. «Мужик в гараже» было настолько всем привычно, что матери Сашки и Пашки, уходя тем вечером на смену, ничуть отсутствию дома мужей не удивились и не встревожились. Первое беспокойство они проявили только утром, когда вернулись с работы, но и тут предпринимать ничего не стали, поскольку это было даже не беспокойство, а скорее привычное недовольство непутевым мужем, вечно пропадающим где-то вне дома. Выспались после смены и только тогда стали выяснять друг у друга: «Где твой?», и, не получив ответа, решили сами сходить в гаражи. К тому моменту отцы Сашки и Пашки были мертвы уже почти сутки.

Отцов похоронили, матери, которые до этого, казалось, беспрерывно их ругали, убивались по умершим не на шутку, оглашая двор на поминках стенаниями: «На кого ж ты меня оставил?», а сыновья молча переглядывались друг с другом и с другими пацанами, не очень понимая, какой будет их жизнь дальше.

Дальше все осталось почти также за одним маленьким «но» – некоторые из их соседок, прекрасно понимавшие, что их мужей, если пить не перестанут, рано или поздно ждет та же участь, чтобы вырвать своих мужей из поголовно пьющего окружения, уговорили их уволиться с фабрики, разменять квартиры и переехать. Дети переехали вместе с родителями, пиратская ватага сократилась с семи до четырех человек. Вскоре и четвертый участник ватаги Егор от кампании отдалился, он учился в параллельном классе и сблизился больше со своими одноклассниками, а не с дворовыми пацанами. Так Сашка, Пашка и Володя остались втроем и до конца школы уже не расставались.

В десятом классе популярности этой троицы не было предела, все очень видные внешне, рослые, мускулистые, а, благодаря регулярным занятиям в дворовой качалке, еще и подтянутые, они были будто былинные три богатыря – Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алеша Попович. И дрались постоянно как те самые богатыри, непрерывно отстаивая собственную честь, как они ее понимали, перед всеми и по любому поводу. Драться тогда вообще было принято и почетно: район на район, школа на школу, «не подходи к нашим девчонкам» и так далее.

Вот только дрались они несколько по-разному, хотя сами себе отчета в этом и не отдавали, Сашка – бесстрашный заводила всегда впереди, Володя – стратег, в драке Сашке ничем не уступающий, но побеждающий противника не безоглядным бесстрашием, а именно выверенным стратегическим расчетом, а вот Пашка всегда чуть позади них. «Пашка спину нам прикрывает!» – всегда с уважением говорили о нем друзья.

Примерно также они и учились, Сашка – троечник, потому что лентяй, и ему неинтересно, хотя способности и явно выше средних, Володя почти отличник, здесь и способности и интерес к учебе роль сыграли, Пашка – троечник без особых талантов.

В общем, к выпускному девочки от них просто млели, каждая втайне мечтала стать одному из троих женой, единственной и навсегда. Одна и стала, Пашке, забеременев от него или на выпускном или почти сразу после него.

Глава 3.

А вот после выпускного судьба трех друзей сложилась по-разному.

У Сашки уже очень сильно болела мать, таяла прямо на глазах от рака шейки матки, работать она не могла, вот и не стал Сашка никуда поступать, устроившись на ту же фабрику учеником мастера ткацкого цеха, чтобы на жизнь им с матерью начать зарабатывать.

Володя, получивший за школу серебряную медаль, до золотой по поведению все-таки не дотянул, в тот же год поступил на Юридический факультет в МГУ.

А Пашка, успевший заделать своей однокласснице ребенка, спешно женился и учиться пошел в техникум на пуско-наладчика станков с ЧПУ (числовым-программным управлением, автоматизированные или роботизированные комплексы по-современному).

В армию Сашку призвали прямо следующей весной. Поехал на призывной пункт в первых числах апреля, едва отгуляв с друзьями на Пашкиной свадьбе, чудом не переросшей в роды, поскольку по срокам они уже должны были наступить со дня на день, будущие родители до последнего ждали восемнадцатилетия обоих, чтобы процедуру так называемой «эмансипации», то есть получения разрешения на полную самостоятельность, в том числе, на заключение брака, до совершеннолетия, не проходить. По беременности эмансипация была вполне допустима, но уж больно много «геморроя» было с ней связано: заключение различных комиссий, в том числе по делам несовершеннолетних, решение местной администрации, вот и решили Пашка и его еще школьная визави с этим не связываться, а подождать официального восемнадцатилетия, благо у обоих оно наступало, как и у Сашки, в феврале, когда до родов было еще немного времени.

После армейской учебки Сашка отправился в Афган. О том, что мама умерла почти сразу, как об отправке единственного сына на войну узнала, ему стало известно только через несколько месяцев после ее смерти, когда письмо от Володиной бабушки дошло. Командиры толи не знали ничего, толи сообщать бойцу, едущему на фронт, о смерти матери не стали, в общем, на ее похоронах он не был. Известие о смерти матери итак бесстрашного Сашку сделало просто безбашенным, он будто решил, что возвращаться ему не к кому, а значит и незачем, и воевал оставшийся год в Афгане так, что «горы вокруг дрожали». Вернулся с медалями и без ноги, которую потерял буквально накануне демобилизации, ввязавшись в очередную авантюру, хотя даже командиры ему уже говорили, что до дембеля пару месяцев, лучше бы поберечься, раз весь предыдущий год Бог от него беду отводил. Командиров он не послушал, вот и приехал в Москву с культей ниже колена вместо левой ноги.

Приехал, а Москва будто совсем другая, на дворе апрель 1988 года, перестройка началась, а вместе с ней и гласность. И, как всегда и бывает в жизни, у каждой медали оказалась обратная сторона, у гласности в том числе – начали открыто говорить о многом, включая и рассуждения о том, что начавшийся вывод советских войск из Афганистана – болезненный урок всем воевавшим там, поскольку они непонятно с кем и, главное, за что воевали. Уважение к воинам, вернувшимся оттуда, в обществе стало неуклонно падать, это пока еще было мало заметно, но, как говорится, в воздухе уже «попахивало».

Сашка от такого отношения поначалу даже немного потерялся, да и как ту не потеряешься – инвалид без ноги и без профессии, одинокий и никому, казалось, не нужный. Потеряться ему не дали Володя и его дедушка с бабушкой.

Едва Сашка порог родного дома переступил, к нему сразу Володя, заметивший друга из окна, прибежал, благо был не на учебе. Прибежал, оглядел того без ноги, и развил бурную деятельность, организовывая отмечание его дембеля. Сидели, в основном, втроем, Пашка служил в это время, его осенью 1987 года в армию призвали, до этого была отсрочка, пока дочке годик не исполнится и сам он техникум не окончит, но не в Афган, слава Богу, а вот Егора, который в детстве в их ватаге четвертым был, а потом в параллельном классе учился, Володя мигом разыскал и позвал выпить за кампанию.

Сидели душевно, выпивали, беседовали. Ненадолго сначала Володины бабушка с дедушкой заглянули, про мамины похороны ему рассказали, потом им на смену Пашкины мать с женой и дочкой подтянулись, тоже поболтали, бойкой малышкой похвастались, благо, жили то все по-прежнему в одном дворе. Разошлись только под утро.

И с того дня Володя и его семья от Сашки уже не отступались, старики вместе с ним пороги обивали, чтобы установки протеза ноги добиться, не давая совсем уж в черную тоску безысходности скатиться и запить или, хуже того, по Егорову пути пойти, Егор то к тому моменту уже с бандюками связался, почувствовав приближающуюся скорую новую реальность 90-х. Володя, разузнав, что в МГУ есть Рабфак, год на котором отучившись, можно знания школьные восстановить и поступить, бросился Сашку уговаривать именно этот путь выбрать, капал, капал на мозги, да и уговорил. С 1 сентября 1989 года Сашка на Рабфаке учился, а летом 1990 года в МГУ на тот же Юрфак, что и Володя к тому моменту окончил, поступил.

К этому времени и Пашка демобилизовался, только поступать никуда не стал, для работы на родной фабрике ему и диплома техникума, полученного еще до армии, хватило. Устроился в прядильный цех наладчиком тех самых станков с ЧПУ.

Часть 1

Как молоды мы были,

Как искренно любили,

Как верили в себя1

Глава 1.

Эту необыкновенную троицу Сашка приметил еще на первом вступительном экзамене, но подойти познакомиться тогда не успел. Этим экзаменом было сочинение, абитуриентов запускали всех сразу и распределяли по аудиториям, начиная экзамен одновременно для всех, а вот заканчивали писать и расходились по домам все в разное время, кто-то значительно раньше истечения отведенных четырех часов, кто-то минут за пять до конца, а кто-то хватался за свои листки до последнего, проверяя в тысячный раз запятые, пока экзаменаторы не начинали угрожать, что если сию секунду не сдаст, то уже вообще не примут. Троица писала в других аудиториях, когда они вышли, Сашка не знал, а когда вышел сам, их уже не увидел.

Осталось только вспоминать и ждать возможности познакомиться через три дня на следующем экзамене. А вспоминать было что! Вернее, тогда, на самом первом экзамене, всю троицу Сашка толком не разглядел, зацепился взглядом и обратил внимание сначала только на одну девчонку, буквально возвышавшуюся над стоящими рядом друзьями, да и другими абитуриентами, еще бы – при итак немаленьком, особенно для девушки, росте под метр восемьдесят, на ней были каблуки сантиметров двенадцать, не меньше, и мужская шляпа с узкими полями на голове. А из-под шляпы… Роскошь распущенных волос цвета воронового крыла, свободно спадающих вдоль спины аж до самой попы, блестящих и без единого завитка. И темно-бордовый брючный костюм в тон шляпе почти мужского кроя, но приталенный и с выточками на пиджаке в районе груди. Так в Москве лета 1990 года не выглядел вообще никто, мужской костюм и шляпа на женщине были нонсенсом, явно купленным за границей, ведь в Москве такое просто не продавалось. Не продавалось и никем не носилось, даже модным не считалось, уж больно экзотично, как и прибавлять себе роста за счет каблуков, если ты не малявка какая-нибудь. Но девушку это ничуть не смущало, она была красоткой во всех смыслах и прекрасно это понимала.

«Интересно, а под пиджаком есть что-нибудь или на голое тело?» – подумал Сашка тогда, но ответить на свой вопрос не успел, с такого расстояния этого было не видно, а подойти ближе уже времени не хватило.

Сашка периодически грезил этой девушкой все три дня, отведенные на подготовку к следующему экзамену, хотя усиленно и одергивал себя, заставляя готовиться, а не мечтать.

Приехав на следующий экзамен, он сразу стал искать девушку в толпе глазами, нашел довольно быстро, шляпы в этот раз на ней не было, но вот туфли на каблуках и мужской костюм были теми же, что и в первый.

Сашка решительно направился к ней.

«Привет! А где шляпа?» – спросил он, едва подойдя и даже забыв представиться.

«Дома пришлось оставить,» – с улыбкой ответила девушка, «в прошлый раз преподы целую истерику из-за нее устроили, считали, что я в ней шпаргалки принесла! Сегодня решила ее с собой не брать, чтобы лишний раз «гусей не дразнить».».

Сашка окинул девушку оценивающим взглядом, вблизи она оказалась даже лучше, чем показалась ему в первый раз: длиннющие ноги, шикарная подтянутая фигура с округлыми бедрами и в меру объемной грудью, прикрытой простой белой маечкой, выглядывающей из-под наглухо застегнутого пиджака. И лицо с такими же ультра-черными, как и волосы, длинными густыми ресницами и не менее яркими бровями на смуглой коже с высокими скулами и идеальным прямым носом, а вот глаза неожиданно оказались голубыми, да и небольшой рот с пухлыми губками был явно дан ей от другого родителя, не того, кто смуглый и с выступающими скулами.

Сашка нехотя перевел взгляд на ее друзей. Довольно красивый, высокий, как и сам Сашка, спортивного телосложения брюнет, одетый в строгий мужской костюм, и крохотного роста девушка с кукольным личиком, обрамленным копной вьющихся крупными локонами волос цвета спелой пшеницы, в голубом летнем платье и туфельках на плоской подошве. Все трое явно выделялись в окружающей толпе своими иностранными шмотками.