СЕКС ПЛЯЖНОГО РАЗВРАТА

— Она тебе не нужна, — хрипло шепчет Лиция, запрокидывая голову, закрывая глаза. — Ты мой.

Чайник свистит.

Резко, громко, выплёскивая воду из носика на плиту — шипящая белая струя. Лиция вздрагивает, но не отпускает меня — только пальцы впиваются в талию сильнее, жёстче.

— Дай я налью, — шепчет она. — Она же не дождётся.

Я целую её в голову, отстраняюсь на секунду, поворачиваюсь к полке. Достаю две кружки — красную и зелёную. Она уже выключила чайник, наливает кипяток, и пар заволакивает её лицо, делает черты мягче, туманнее.

Я подаю ей кружку — она берёт, обжигает пальцы, но не отрывает от меня взгляда.

— Спасибо, — хрипло шепчет она, делая медленный глоток. Её губы влажные, блестящие. — Она действительно хороша.

Я отодвигаюсь от неё, подхожу к столу, отодвигаю стул. Жестом приглашаю сесть.

Она опускается напротив. Взгляд жадно цепляется за моё лицо — как будто она пьёт меня вместо чая, дышит мной вместо воздуха.

— Что дальше? — тянет она хрипло, не отрывая глаз от моих рук.

Я снова поворачиваюсь к плите, протягиваю руку, беру пачку пряников с полки. Кладу на стол перед ней.

— Приятного аппетита.

Она усмехается. Берёт один пряник, медленно прикусывает. Крошки падают на стол, на её колени, на розовое пальто.

— Это слишком скучно, — шепчет она, придвигаясь на стуле вплотную ко мне. — Покорми меня сам.

Я беру пряник. Протягиваю ей к губам.

Она послушно приоткрывает рот, медленно откусывает прямо из моей руки. Её горячие пальцы слегка сжимают мои — не благодарность, а требование.

— Вкусно, — шепчет она, наклоняясь ближе.

Я улыбаюсь про себя. Продолжаю неспешно кормить её — кусок за кусочком, крошка за крошкой. Она послушно открывает рот, не отрывая жадного взгляда от моего лица. Облизывает губы, с которых осталась сладкая пыль.

— Можно ещё, — хрипло шепчет она, крепко сжимая мои пальцы.

— Да.

Она медленно встаёт со стула. Делает шаг — вплотную ко мне, так что я чувствую жар её тела сквозь ткань.

— Ты слишком добрый, — шепчет она, поднимая голову, и впивается глубоким поцелуем в мои губы.

Я отвечаю.

Она вздыхает — внутрь меня, в самый рот — и углубляет поцелуй. Её язык скользит властно, жадно, как будто она хочет забраться внутрь и остаться там навсегда.

— Мой, — шепчет она, отстраняясь на миллиметр, разрывая поцелуй только для того, чтобы снова в него нырнуть.

Я резко хватаю её за талию. Нежно — и с силой — прижимаю к себе. Мой язык проникает прямо вглубь её рта, не давая возможности сказать, вздохнуть, отстраниться. Одна рука гладит спину — сверху вниз, медленно, успокаивающе — а языком я медленно проталкиваю ей в горло таблетку снотворного, которую приготовил, когда заваривал чай, и незаметно взял в рот ещё до того, как её губы коснулись моих.

Она глотает.

Не замечая. Не чувствуя. Слишком занятая тем, чтобы брать — брать меня, брать этот поцелуй, брать то, что она считает своим по праву.

Мы стоим так долго — в тишине пустой квартиры, на кухне, где ещё не остыл чай в кружках, где на столе лежат раскрошенные пряники, где воздух тяжёлый и сладкий, как сироп.

Она начинает тяжелеть в моих руках. Веки опускаются. Дыхание ровнеет, становится глубоким.

Я подхватываю её, поднимаю на руки — она лёгкая, почти невесомая. Несу в спальню. Укладываю на кровать. Снимаю с неё пальто — бережно, как спящего ребёнка.

Она что-то бормочет во сне. Что-то про мёд, про воду, про то, что ей жарко.

Я сижу рядом. Смотрю на неё — на эти закрытые глаза, на этот беззащитный рот, полуоткрытый в забытьи.

Встаю. Выхожу в коридор. Закрываю за собой дверь спальни.

На кухонном столе стоят две кружки. Зелёная — моя, полная остывшего чая. Красная — её, пустая.

Я беру свою кружку. Делаю глоток. Чай уже совсем холодный, горьковатый.

Ставлю кружку в раковину. Сметаю крошки со стола в ладонь — они пахнут имбирём, сахаром, чем-то тёплым и рукотворным.

Высыпаю их в мусор.

Сажусь на диван в гостиной. Темнеет. За окном гаснут огни — сначала дальние, потом ближние.

Я сижу и жду, когда в спальне перестанет дышать ровно — когда дыхание станет глубже, растянется, замедлится до той границы, за которой уже не слышно ничего, кроме тишины.

Она почувствовала это еще до того, как увидела.

Не запах. Не звук. Что-то в самом воздухе — его плотность, его неподвижность. Дверь, которую она оставила открытой — она помнила, как толкнула ее плечом, возвращаясь за забытыми ключами, — теперь была заперта. Фионеса нащупала в кармане свою связку, вставила ключ в замок. Щелчок. Слишком громкий в тишине прихожей.

Она сняла куртку медленно, прислушиваясь к дому.

Телевизор в гостиной работал. Голос диктора — ровный, ни о чем. Она прошла босиком по холодному полу, завернула за угол, и увидела его.

Он полулежал на диване, голова запрокинута, глаза закрыты. Ресницы не дрожали. Дышал ровно, глубоко — провалился в сон, как в яму. Фионеса замерла на секунду, наблюдая, как медленно поднимается и опускается его грудь. Потом опустилась на край дивана. Пружины скрипнули.

— Ты уснул? — шепнула она, касаясь его щеки. Кожа теплая. Пульс под пальцами — спокойный, ленивый.

Он открыл глаза не сразу. Сначала моргнул, фокусируясь, узнавая ее. Потом улыбнулся краешком губ.

— Уже вернулась?

Фионеса кивнула. Ее пальцы не убрались с его щеки — скользнули ниже, к шее, к яремной впадине, где пульс бился ровно и глухо. Она считала удары. Семь за пять секунд. Спокойный пульс. Слишком спокойный.

— Да, — выдохнула она. — А почему ты так странно дышишь? И что здесь делает Лиция?

Он не вздрогнул. Даже бровью не повел. Просто посмотрел на нее снизу вверх, и в его глазах не было ни тени паники.

— Она пришла на чай. И видать на улице было жарко — за столом потеряла сознание.

Фионеса замерла. Ее пальцы застыли на его шее, но не нажали, не сдавили — просто лежали, как забытые.

— Ты уверен? — спросила она хрипло. — Я оставила дверь открытой.

— Дверь была закрыта.

Она смотрела на него. Он смотрел в ответ. Между ними висело что-то тяжелое, плотное, как слой пыли, который оседает на легкие.

Она медленно встала. Диван скрипнул, отпуская ее вес. Она не сводила с него глаз.

— Значит, ты ее пустил, — глухо протянула она. Пальцы сами нашли край куртки, сжали ткань. — И почему Лиция спит у нас наверху?

Он все еще не вставал. Лежал, запрокинув голову на подушку, и смотрел на нее снизу — расслабленный, почти ленивый. Как будто ничего не происходит. Как будто в их спальне не спит чужая женщина.

— Она спит в твоей комнате. На твоей кровати. Я не стал ложить ее в свою, чтобы потом ты не кричала, что я в свою койку другую девушку пихнул.

Фионеса усмехнулась. Коротко. Без тепла.

— Какая забота, — она шагнула к лестнице. — Я сама ее проверю.

Она поднялась по ступеням. Каждая доска под ногами издавала знакомый скрип — но сейчас он звучал иначе, как будто дом тоже знал, что что-то не так.

Дверь спальни была приоткрыта. Фионеса толкнула ее ладонью — и увидела Лицию.

Она лежала на боку, лицом к стене. Одеяло было натянуто до плеч. Дышала она редко, но ровно — слишком ровно, как будто организм перешел в режим экономии. Фионеса подошла ближе. Села на край кровати. Лиция не шевельнулась.

— Эй, — позвала она тихо. — Проснись.

Ничего.

Фионеса коснулась ее плеча. Кожа была прохладной, но не холодной. Она потрясла сильнее — голова Лиции мотнулась по подушке, но веки не дрогнули.

— Проснись, — повторила Фионеса громче. Рука сжала плечо. Никакого ответа.

Она встала. Постояла секунду, глядя на спящую, потом резко развернулась и спустилась вниз так быстро, что ступени жалобно скрипнули под ее весом.

Он все еще лежал на диване. Теперь смотрел телевизор. Спокойно. Как будто ничего не случилось.

Фионеса села на край дивана. Близко. Вплотную.

— Она не просыпается, — выдохнула она, глядя ему прямо в глаза. — Что ты ей дал?

— Чай.

— Обычный чай так не действует.

Ее пальцы легли на его шею. Медленно. Почти ласково. Но она чувствовала, как под подушечками бьется его пульс — все тот же ровный, невозмутимый ритм.

— Что ты ей подсыпал?

Он не отвел взгляд. Не сглотнул. Его рука поднялась и накрыла ее ладонь на своей шее.

— Если ты мне не веришь, можешь сама посмотреть на ее кружку. Кроме зеленого чая и пряников на столе нет ничего.

Фионеса замерла. Она смотрела на него — на его спокойное лицо, на его ровные глаза, на то, как он лежит под ней и не пытается оправдываться, не суетится, не суетится. И это было хуже, чем если бы он запинался.

Она медленно убрала руку, наклонилась к столу. Пустая кружка. Она взяла ее, поднесла к лицу, вдохнула. Чай. Зеленый. Слабый след меда. Ничего постороннего.

— Только чай, — повторила она глухо. — Ты точно ничего не забыл?

Он приподнялся на локте и поцеловал ее в лоб. Легко. Коротко. Как будто это могло все исправить.

Фионеса вздрогнула, но не отстранилась. Ее пальцы сжали край кружки так, что побелели костяшки.

— Ты слишком спокоен, — прошептала она.

— Потому что мне нечего бояться.

Она ничего не ответила. Просто сидела и смотрела на него, и в ее голове крутилось одно и то же: *либо он говорит правду, либо он лучший лжец, которого я встречала.*

— Ладно, — он сел на диване, потянулся. — Пойду разбужу нашу спящую красавицу.

Он поднялся легко, без напряжения, и скрылся на лестнице. Фионеса осталась сидеть. Слышала, как скрипнули половицы наверху. Потом его голос — тихий, почти ласковый:

— Проснись. Пора вставать.

Тишина.

Фионеса встала. Поднялась следом медленно, чувствуя, как в груди нарастает холод.

Она подошла к двери спальни и увидела его — склонившегося над Лицией, касающегося ее щеки. Та не шевелилась.

— Оставь ее, — сказала Фионеса. Голос прозвучал глухо, из другого конца комнаты.

Он выпрямился, обернулся. В глазах — вопрос.

— Ладно. Как скажешь, мой океан.

Фионеса замерла. Слова ударили под дых — не содержанием, а интонацией. Такой нежной. Такой уверенной. Как будто он имел право ее так называть.

— Мой океан? — повторила она хрипло. — Ты играешь с огнем.

Он улыбнулся. Шагнул к ней, обнял за талию. Притянул к себе. Его губы коснулись ее губ — мягко, не требуя ответа, просто касаясь, как будто он имел на это право.

— Тебе не нравится мое нежное прозвище?

Фионеса замерла в его руках. Пальцы сами собой легли ему на грудь — не отталкивая, не прижимаясь, просто застыв на ткани футболки.

— Прозвище мне нравится, — сказала она медленно. — Меня пугает твоя абсолютная уверенность.

Он поцеловал ее снова. На этот раз глубже. Она ответила — коротко, почти против воли, и ее пальцы сжали ткань его футболки.

— Может быть, поэтому ты еще со мной, — выдохнул он в ее губы.

— Может быть.

Она отстранилась не сразу. В ее голосе дрожала едва заметная нота — не страха, не злости. *Сомнения.*

— Но почему Лиция спит так крепко?

Он посмотрел в ее глаза. Улыбнулся.

— Не знаю. Может, устала от всего. Просто организм ушел на дно — восстановление.

Фионеса не отвела взгляд. Ее пальцы сжали его футболку.

— Восстановление? — повторила она. — Ты просто слишком хорошо умеешь врать.

— Если бы я умел хорошо врать, я бы сразу разучился это делать.

Она замерла. Секунду смотрела на него в упор. Потом медленно отпустила ткань. Ее взгляд скользнул мимо него — к кровати, где неподвижно лежала Лиция. К двери спальни. К лестнице, ведущей вниз. К выходу.

— Тогда докажи, — сказала она тихо. — Уведи ее отсюда прямо сейчас.

Он не ответил. Просто стоял и смотрел на нее. Фионеса ждала. В тишине было слышно, как тикают часы на кухне. Как где-то за стеной шумит ветер.

— Куда? — спросил он наконец. — Зачем? И почему я?

Фионеса молчала. Она смотрела на него, и в ее глазах не было ответа — только вопрос, который она боялась задать вслух.

Ночь застыла между ними, как лезвие.

Возвращение пахло её духами.

Я заглушил двигатель, и тишина упала на плечи — тяжёлая, влажная, та, что бывает только в чужих домах после полуночи. В прихожей горел один светильник, жёлтый, тусклый, будто лампа тоже устала. Я закрыл дверь, и щелчок замка прозвучал громче, чем надо. Фионеса сидела на диване.

Она не обернулась.

— Вернулся, — сказала она. Не спросила, а констатировала.

— Вернулся.

Я снял куртку, повесил на крючок. Прошёл в гостиную, остановился у неё за спиной. Она сидела напряжённо — спина прямая, пальцы сцеплены на коленях. Воротник её рубашки сбился набок, и я заметил, как бьётся жилка у неё на шее.

— Что? — спросил я.

— Почему ты так смотрел на меня перед отъездом? — её голос был низким, хриплым, будто она долго молчала. — Когда уезжал. Ты смотрел так, как будто… — она замялась, сглотнула. — Как будто прощался.

Я обошёл диван и сел на корточки напротив неё. Она подняла глаза — в полумраке они казались чёрными, с влажным блеском. Я взял её руку, сжал пальцы. Они были холодными.

— Разве? — спросил я.

Она отдёрнула руку.

— Разве? — повторила она ледяным тоном, и в этом «разве» поместилась целая ночь. — Ты слишком долго возился в её квартире.

Я вздохнул. Не раздражённо, а устало. Такое уже было. Такое будет всегда. Фионеса не умела терпеть паузы. Для неё каждая минута моего отсутствия — это лабиринт, где в каждом тупике прячется другая женщина.

— Я уложил её спать, — сказал я. — Она была пьяна. Я довёз её, укрыл одеялом, закрыл дверь. Всё.

— Поцеловал? — спросила Фионеса.

Я замер.

— Ты же знаешь, что нет.

— Я знаю только то, что ты говоришь, — она отвернулась к окну. В стекле отражался её профиль — острый, резкий. — А теперь объясни мне, почему я должна верить, что ты не лежишь сейчас в её кровати, если я сама не просила тебя уехать?

Я не ответил сразу. Встал, прошёлся по комнате. На журнальном столике стояла чашка с остывшим чаем, на краю — недоеденное печенье. Она ждала меня так: без телевизора, без книги, только чай и тишина.

— Послушай, — я повернулся к ней. — Ты хочешь мне поверить? Навсегда? Тогда давай сыграем свадьбу.

Она замерла.

— Что?

— Сделай мне предложение, — я улыбнулся, но не насмешливо. — Я соглашусь. Прямо сейчас. Завтра. В следующем месяце. Ты хочешь штамп в паспорте? Давай. Хочешь, чтобы я поклялся на Библии? Я поклянусь. Только перестань смотреть на меня так, будто я уже предал тебя.

Фионеса медленно опустилась на диван. Её губы дрогнули. Она провела рукой по волосам — жест, который я знал наизусть. Она делала так, когда не знала, что сказать.

— Свадьба… — повторила она. — Ты правда думаешь, что дело в ревности?

Я снова подошёл, сел рядом. Взял её ладонь, положил себе на колено. Погладил большим пальцем по внутренней стороне запястья — там, где кожа тоньше всего.

— Я знаю, что ты ревнуешь. Очень сильно. Скажешь «нет»?

Она не ответила. Только смотрела на наши руки: её пальцы, переплетённые с моими.

— Я боюсь за тебя, — прошептала она.

— Чего бояться? Мне двадцать четыре. Я взрослый парень. У меня есть машина, есть девушка, которая ждёт меня дома. Чего мне бояться?

Она резко подняла голову. В её глазах вспыхнуло что-то — не гнев, а отчаяние. Тёплое, живое.

— Именно поэтому, — её голос сорвался. — Ты не обычный парень. Ты слишком уверен в себе.

— Это плохо?

— Это опасно.

Я не стал спорить. Вместо этого я подхватил её на руки. Она ахнула, вцепилась мне в плечи, но не сопротивлялась. Её тело было лёгким — она вся была из нервов и острых костей.

— Ты такой наглец, — выдохнула она, обвивая мою шею руками.

— Я знаю.

Я нёс её через прихожую, и каждый шаг отдавался в деревянном полу. Она уткнулась носом мне в ключицу, и я чувствовал её дыхание — тёплое, прерывистое. Моя рука лежала у неё под коленями, другая — на пояснице. Я гладил её спину — от лопаток до самого низа, где ткань рубашки натягивалась на бёдрах. Она выдыхала, расслаблялась, но пальцы её впивались мне в шею жёстко, почти до боли.

Я опустил её на кровать — нашу кровать, её кровать, она давно перестала делить. Перина мягко прогнулась под её весом. Фионеса откинула голову, волосы разметались по подушке. Она перехватила моё запястье, когда я попытался отстраниться.

— Ты не уснёшь, — сказала она. Шёпотом, но это был приказ.

Я наклонился, поцеловал её в лоб. Затем в шею — там, где пульс стучал часто-часто. Она выгнулась, притянула меня к себе. Её ноги обвились вокруг моей талии, её ладони скользнули под мою футболку — горячие, жадные. Я чувствовал её кожу, пахнущую солью и чем-то сладким — может быть, шампунем, может быть, просто ей.

— Мой океан, — прошептала она в темноту.

— Мой, — ответил я.

Мы лежали, переплетённые, и я смотрел на потолок. Там, сквозь тень, проступали звёзды — дешёвые наклейки, которые она прилепила в первую неделю. «Чтобы ночью было на что смотреть», — сказала она тогда. Я думал, что это глупо. Теперь я смотрел на них, и они казались настоящими.

Фионеса прижалась лбом к моей груди. Её пальцы перестали скользить по моей спине. Она просто лежала, слушая моё сердце. Я гладил её по голове, распутывая пряди.

— Останься, — выдохнула она. — Просто так.

Я поцеловал её в губы — мягко, долго. Она вздохнула, расслабилась.

— Я никуда не ухожу.

Мы молчали. Спальня наполнялась темнотой, густой, как вода. Я почти задремал, когда стук разорвал тишину.

Два удара. Коротких. Чётких.

Фионеса напряглась. Её пальцы сжали мои плечи.

— Там кто-то, — выдохнула она.

— Я схожу.

Я выбрался из её рук, надел штаны. Взял с комода фонарик, сунул в карман лёгких домашних брюк маленький складной нож — привычка. Вышел в прихожую.

Пол скрипнул под моей пяткой. Я замер. Стук повторился — настойчивее.

— Кто там? — спросил я.

Тишина. Затем — голос. Знакомый. Спокойный.

— Открой. Я говорила, что вернусь. Я забыла свои ключи.

Лиция.

Я отпер замок. Открыл дверь.

Она стояла на пороге, кутаясь в тонкое пальто. В свете уличного фонаря её волосы казались серебряными. Она улыбалась — криво, слегка пьяно.

— Ты как призрак, блять, — выдохнул я. — Напугала до смерти.

— Просто забыла ключи, — она шагнула внутрь. Её глаза скользнули по мне, по расстёгнутой ширинке, по ножу, торчащему из кармана. — Где Фионеса?

— Спать собирались. На втором этаже.

Лиция медленно кивнула. У неё был странный взгляд — не ревнивый, не злой. Она смотрела на меня, как будто видела впервые.

— Тогда я не буду мешать, — сказала она.

Она развернулась и направилась к лестнице — на второй этаж, мимо гостиной, мимо нашей спальни. Я пошёл за ней. В коридоре было темно, и я почти наткнулся на неё, когда она остановилась у двери.

— Ты что, идёшь к нам? — спросил я.

— А ты против?

Я не ответил. Вместо этого я шагнул ближе и слегка шлёпнул её по ягодице — по упругой, тугой ткани джинсов. Звук получился звонким, неожиданно громким в тишине.

Она обернулась. В темноте её глаза блеснули.

— Наглый, — сказала она.

— Я знаю.

Она толкнула дверь спальни. Свет от лампы упал на лицо Фионесы — та сидела на кровати, натянув одеяло до подбородка.

— Я переночую у вас, — объявила Лиция. — Диван свободен?

Фионеса посмотрела на меня. Я пожал плечами.

— Свободен, — сказала она.

Лиция стянула пальто, бросила его на спинку стула. Легла на диван, не раздеваясь, и закрыла глаза.

Я выключил свет. В темноте слышалось только её дыхание — ровное, спокойное. Я вернулся в кровать. Фионеса прижалась ко мне, её пальцы впились в мою руку.

— Ты сумасшедший, — прошептала она.

— Я знаю.

Она вздохнула, и я почувствовал, как её тело постепенно тяжелеет, отпускает напряжение. Я смотрел на звёзды на потолке. Теперь их было больше — или мне казалось.

За стеной зашевелилась Лиция. Я слышал, как она перевернулась, как скрипнул диван. И в этой тишине, разделённой на три части, я закрыл глаза.

Она не спала. Я слышал по дыханию: оно было ровное, но искусственное, как будто она притворялась.

Я не обернулся.

Пусть притворяется. Утро всё расставит по местам.

За три часа до этого они были почти незнакомы.

Лиция врезается в дверь плечом — косяк жалобно скрипит, и я слышу, как её дыхание сбивается на бегу. Она не оборачивается, только бросает через плечо хриплое «Не лезь», и я вижу, как напряжены её лопатки под тонкой тканью рубашки.

Я складываю нож. Иду за ней.

Комната Фионесы пахнет духами и чем-то горьким — страхом, возможно. Лиция стоит в дверях спальни, и её голос режет воздух лезвием, которое я только что убрал в карман.

— Вам двоим пора.

Фионеса садится на кровати рывком, будто её ударили.

— Спать? — переспрашивает она хрипло. — Что ты здесь забыла?

Лиция улыбается — холодно, без тепла.

— Я заберу то, что принадлежит мне.

Я смотрю на них. Две женщины, одна кровать, мои руки в карманах. Я мог бы уйти. Но кольцо, которое я ещё не видел, уже жжёт мне ладонь через ткань штанов — откуда-то я знаю, что оно достанется мне.

— Где это лежит? — спрашиваю я.

Лиция достаёт ключи. Медленно, как будто даёт нам время осознать, что сейчас произойдёт.

— Там, где я оставила.

Фионеса сжимает кулаки на одеяле. Её лицо белое.

— О чём ты говоришь? — шепчет она.

— Забирай, — говорю я ей. — Если это твоя вещь, я не буду отбирать.

Лиция оборачивается ко мне резко, как удар хлыста.

— Не твоё дело.

Но Фионеса смотрит на меня. В её глазах что-то мешается — страх, надежда, просьба, которую она не может выговорить вслух. Зелёные глаза, тёмные, как вода в лесном озере.

— Что ты несёшь? — шепчет она.

Я пожимаю плечами.

— Ну так что это?

Лиция запускает руку под подушку. На ладонь ложится бархатный мешочек — тёмно-бордовый, старый, с потёртой завязкой. Она держит его так, будто он весит тонну.

— Это, — говорит она, глядя на Фионесу в упор. — Ты думала, я не знаю?

— Я в душе не ебу, что это.

Я говорю это ровно. Спокойно. И делаю шаг вперёд раньше, чем мой мозг догоняет тело. Рывок — бархат скользит по моим пальцам, Лиция вскрикивает, Фионеса встаёт с кровати с открытым ртом, но я уже у двери, спиной к ним обеим, и завязка поддаётся под моими зубами.

Мешочек падает на пол.

В ладони остаётся кольцо.

Старое серебро, тронутое патиной, и камень — чёрный, как ночь без луны, гладкий, холодный. Я сжимаю его в кулаке, и почему-то мне кажется, что я держу чью-то кость.

— Остановись! — кричит Фионеса.

Но я уже смотрю на кольцо. Оно лежит на моей ладони ровно. Тяжёлое. Чужое.

— Я так понял, — говорю я медленно, — это для твоего бывшего парня кольцо?

Лиция замирает.

— Не совсем, — голос у неё сухой. — Оно всегда принадлежало моей семье.

Фионеса прижимается к стене. Я слышу, как она дышит — часто, поверхностно, будто забыла, как делать это правильно.

— Фионеса, — говорю я, не оборачиваясь. — Хочешь мне что-то сказать? Желательно — не врать.

Она выдыхает так, будто я ударил её в солнечное сплетение. Медленно садится на край кровати. Руками сжимает простыню.

— Я не воровала, — шепчет она. — Она сама мне его отдала.

Лиция усмехается.

— Она. Я никогда не отдам свою реликвию.

— Я просто прятала его, — говорит Фионеса, и в голосе проскальзывает что-то упрямое. Детское. Как будто это оправдание всё меняет.

Я смотрю на кольцо. Потом на них.

— Так, — говорю я. — Слушайте меня. Ты и ты. Сегодня ночуете в одной комнате. Вместе. Завтра едем в дом к Лиции — разговаривать с её родителями. И твоими, Фионеса. И когда я узнаю правду — тогда отдам кольцо. Понятно?