СЕКС ПЛЯЖНОГО РАЗВРАТА

— Скучно, — бормочет кто-то у кассы.

Покупатель. Мужчина лет сорока, в куртке, помятой на локтях. Он смотрит на витрину, не на меня. Пальцы нервно сжимают край куртки.

— Две пачки «Винстон», и зажигалку.

Я поворачиваюсь к стеллажу, достаю пачки. Белые прямоугольники лежат на прилавке. Пробиваю.

— Как будете платить?

— Картой.

Я настраиваю терминал. 320 рублей. Зелёный свет, писк, он прикладывает карту. Благодарит. Уходит. Дверь захлопывается с лязгом, и в магазине снова тишина.

И тут — уведомление. Короткая вибрация. Я достаю телефон.

Экран загорается. Сообщение от Фионы.

«Ты скоро?»

Смотрю на дверь. Замок щёлкает, хотя я его не трогал.

Она стоит на пороге. Знакомая фигура. Съежает плечом с косяка, игнорирует табличку «Закрыто» — я даже не заметил, как повесил её. Смотрит на меня, и взгляд её скользит по моему лицу, по рукам, по футболке. Останавливается на пальцах, сжимающих телефон.

— Десять минут? — выдыхает она хрипло, делая шаг вперёд. — Я провела их здесь.

— Я не против. Мне так даже спокойней будет с тобой.

Она молча проходит мимо меня за прилавок. Пальцы касаются моей руки — лёгкое, мимолётное прикосновение, но я чувствую его до локтя. Она обхватывает меня за шею, и её губы почти касаются моего уха.

— Я не собираюсь ждать на улице. — Шёпот. — Ты закончил?

— До закрытия ещё десять минут. А так… да.

Она медленно выдыхает. Прижимается ко мне — грудью, животом, бёдрами. Её губы касаются моей шеи, и я чувствую жар её кожи.

— Я закрою прямо сейчас.

Она отпускает меня. Идёт ко входу уверенно, как хозяйка — нажимает выключатель, опускает штору. Поворачивает ключ в замке. Короткий щелчок.

Всё.

Я ухожу в коморку. Собираю вещи — куртку, портфель. Медленно. Не хочу торопиться. Хочу, чтобы она ждала меня у входа, чтобы я нашёл её глазами.

— Всё, — говорит она тихо, появляясь в дверях. — Магазин закрыт.

Я поднимаю портфель левой рукой. Правую протягиваю ей — она берёт её, и я глажу её пальцы, ладонь, веду рукой по костяшкам. Она замирает. Дышит. И смотрит на меня.

— Уходишь? — шепчет. — Или остаёшься?

— Идём домой.

Она выдыхает. Отпускает мои пальцы медленно, неохотно.

— Нам больше нечего здесь терять.

Мы выходим. Я закрываю дверь, проверяю, слушается ли замок. Машина стоит с другой стороны улицы — я нажимаю кнопку, и дворники моргают, приветствуя нас. Открываю ей дверцу, она садится, и я прошу:

— Закрой дверь.

Она захлопывает её, и в салоне становится тепло. Запах её духов — тонкий, сладкий — заполняет пространство. Она откидывается на сиденье, и я вижу, как на мгновение веки её тяжелеют.

— Наконец-то, — шепчет она. — Поехали.

Я поворачиваю ключ. Двигатель заводится мягко, почти без звука. Нажимаю педаль.

Мы едем молча. Город проплывает за окнами — фонари, фары встречных машин, тёмные витрины. Я смотрю на дорогу, она смотрит в окно, но я чувствую, как её внимание приковано ко мне. Как она поворачивается, смотрит на мой профиль. Как пальцы её ложатся на сиденье между нами, и я накрываю их своей ладонью.

Несколько минут. Мы останавливаемся возле нашей квартиры. Глушу мотор. Выходим.

Она заходит первой. В прихожей темно — я не включаю свет. Она поворачивается ко мне, и в темноте я вижу лишь очертания плеч, линию ключицы, блеск глаз.

— Теперь мы одни, — говорит она, и ладонь её ложится мне на грудь. Тяжёлая, тёплая.

Я бросаю портфель в кресло. Он падает с глухим стуком. Она смотрит на меня — в темноте её глаза кажутся чёрными, глубокими, как колодцы.

— Ты обещал, — шепчет она, и пальцы её скользят вверх. Цепляются за воротник моей футболки. Она тянет меня ближе — медленно, пока я не оказываюсь совсем рядом.

Я чувствую её дыхание. Тёплое, частое.

— И я ждала весь день.

Её пальцы сжимают ткань, и я наклоняюсь вперёд. В темноте прихожей нет ничего, кроме её дыхания, её жара, её пальцев, скомкавших мою футболку.

Я провожу рукой по её плечу — она дрожит. Или это я дрожу. Границы стираются, и остаётся только то, что она ждала, а я вернулся.

Она стояла в дверях.

Свет из прихожей падал на её босые ступни, на край белой ночной рубашки, на рассыпавшиеся по плечам волосы цвета морской воды в шторм. Она не улыбнулась. Она смотрела на него так, будто ждала этого мгновения весь день — и теперь, когда он здесь, не знала, с какой стороны к нему подступиться.

— Мои планы очень просты, — сказала она наконец. Голос низкий, с хрипотцой, будто она только что проснулась. Или ещё не ложилась. — Только не смей опаздывать.

Он шагнул через порог, и дверь за ним закрылась сама собой — щелчок замка, отсекающий весь остальной мир.

Он поцеловал её в лоб — просто, без подготовки, как дышат. Она замерла. Секунду, две. Потом выдохнула — и этот выдох был длиннее, чем позволяли лёгкие. Она обхватила его шею обеими руками, притянула его лицо к себе, и он почувствовал её губы у своего виска, у скулы, у уголка рта — нецелующие, только дышащие.

— Скучал? — спросила она шёпотом, хотя ответ был не нужен.

Он подхватил её под бёдра. Она охнула — коротко, удивлённо — и обхватила его ногами, вцепившись пальцами в его плечи. Вес её был знакомым, правильным, будто его руки помнили его с рождения. Она уткнулась лицом в его шею, и он чувствовал, как бьётся её пульс — не на запястье, а где-то глубоко внутри, в горле, в ключицах, в том месте, где её кожа встречалась с его.

— Очень, — выдохнула она в его кожу. — Совсем скучно без тебя.

Он целовал её шею — медленно, не торопясь, пока нёс через прихожую. С каждым шагом её пальцы забирались всё выше под его футболку — сначала кончиками, потом всей ладонью, горячей и настойчивой.

— Не останавливайся, — шепнула она.

Он опустился на диван, сажая её себе на колени, и она прижалась теснее, обхватив его за шею, целуя его ключицу, его плечо, его скулу — торопливо, жадно, будто пыталась запомнить его кожу на вкус.

Он гладил её по спине — долгими, успокаивающими движениями, чувствуя, как под тонкой тканью постепенно расслабляются мышцы. Она тяжелела на руках — не от усталости, от доверия. Её дыхание выравнивалось, замедлялось, и скоро он понял, что она спит — по-настоящему, тем глубоким сном, который приходит только когда рядом кто-то свой.

Он сидел неподвижно, боясь вдохнуть слишком громко.

Потом медленно, осторожно, миллиметр за миллиметром, он поднялся, перехватывая её вес поудобнее, и понёс на второй этаж. Она вздохнула во сне, уткнувшись носом в его плечо, и пальцы её сами нашли складку его футболки и сжали её.

Дверь в её комнату была приоткрыта. Он толкнул её плечом, шагнул внутрь, в темноту, где пахло её духами и чистым бельём. Опустил её на кровать — медленно, будто она была из стекла. Откинул угол одеяла, укрыл её, поправил край у подбородка.

Наклонился.

Поцеловал в лоб.

— Доброй ночи, мой Окиан, — одними губами.

Она не открыла глаз, но губы её дрогнули в улыбке. Она перевернулась на бок, утыкаясь горячим носом в его подушку, и сквозь сон, неразборчиво, почти беззвучно, выдохнула:

— Моя…

Он сел в кресло у кровати.

Ночь уже обволокла весь город — за окном было темно и тихо, только редкие фары прорезали темноту и гасли где-то внизу. Он взял её руки в свои — маленькие, тёплые, расслабленные. Иногда наклонялся к её виску и целовал — легче лёгкого, дыханием почти.

Она улыбалась во сне.

— Оставайся, — пробормотала она, не размыкая век. Пальцы её нащупали его, переплелись с ними. — Не уходи.

Он осторожно перебрался к ней на кровать. Лёг рядом, повернувшись к её лицу — белому в лунном свете, спокойному, с разметавшимися по подушке волосами. Обнял её за талию — открыто, не отпуская.

Она прижалась спиной к его груди, и на выдохе, уже проваливаясь обратно в сон, сказала:

— Наконец-то.

Он вдыхал её запах — море, соль, что-то сладкое и тёплое — и медленно закрывал глаза.

Утро наступило слишком быстро.

Солнце било в незашторенное окно, и Фионеса ворочалась, утыкаясь лбом в его грудь, прячась от света.

— Пять минут, — сонно пробормотала она, обнимая его крепче. — Только пять.

Он открыл глаза. Смотрел на неё — на разметавшиеся волосы, на белую кожу, на приоткрытые губы, на ресницы, дрожащие во сне. Потом улыбнулся, тихонько поцеловал её в щёку и осторожно, стараясь не разбудить, поднялся из тёплого одеяла.

Подошёл к окну. Задёрнул шторы. В комнате стало полутемно, и она вздохнула во сне свободнее.

Вышел. Закрыл за собой дверь.

В ванной он разделся — скинул всё, включая бельё, пустил воду и забрался в ванну. Горячая вода обожгла кожу — приятно, до мурашек. Он закрыл глаза и медленно погрузился глубже, чувствуя, как тепло растекается по телу, смывая вчерашнюю усталость, дорогу, всё лишнее.

Тишина квартиры была плотной, почти осязаемой. Только шум воды — монотонный, успокаивающий.

Он не слышал стука в дверь.

Фионеса в панике вскочила с кровати.

Стук повторился — громче, настойчивее. Она скатилась с кровати, добежала до лестницы, сбежала по ступенькам и рывком распахнула дверь.

На пороге стояла Лиция — лениво переминаясь с ноги на ногу, с лёгкой улыбкой на лице.

— Открой, — медленно протянула она. — Мне нужно поговорить с твоим другом.

Фионеса сжала ручку двери так, что побелели костяшки.

— Уходи, — глухо бросила она. — Сейчас очень неудобное время.

Лиция тихо усмехнулась.

— Не смеши, — резко ответила Фионеса, прижимаясь спиной к двери, будто могла заслонить собой весь дом. — Уходи.

— Он там? — спросила Лиция, и в голосе её было что-то тёмное, знающее.

Фионеса тяжело дышала, не отвечая.

Сверху, из ванной, доносился шум воды.

Он выключил кран и услышал голоса — приглушённые, напряжённые.

Фионеса снова ругалась с Лицией. Он узнал бы этот тон — раздражённый, с металлической ноткой, которая появлялась, когда её что-то задевало всерьёз.

Он вышел из ванны, накинул на бёдра белое матовое полотенце — закрутил его, проверил, не упадёт ли, и спустился вниз.

Фионеса стояла в прихожей — вся напряжённая, взвинченная. Он подошёл сзади, обнял её, уткнувшись губами в шею.

Она вздрогнула. Потом выдохнула — но не расслабилась.

— Я же просила, — хрипло шепнула она ему на ухо, не глядя на него, глядя сквозь дверь, за которой ждала Лиция. — Не отвлекайся.

Он прижал её к себе крепче, скользнув ладонью по её животу поверх тонкой ночной рубашки. Она тихо дышала, всем телом подаваясь назад — в его руки, в его тепло.

За дверью раздался новый стук.

— Я никуда не уйду! — крикнула Лиция сквозь дерево. — Открывай!

— Мой Окиан, — сказал он тихо, почти ей в волосы. — Давай её выслушаем. Она ведь правда будет сидеть тут до утра.

Фионеса тяжело выдохнула. Разжала пальцы на ручке.

— Ладно, — бросила она глухо. — Только быстро.

Она резко распахнула дверь.

Лиция замерла на пороге. Её взгляд скользнул по нему — по влажным волосам, по голым плечам, по полотенцу на бёдрах. Она прикусила губу.

— Здравствуй, — медленно, с хрипотцой протянула она.

Он вежливо улыбнулся и, сложив руки на груди, повернулся к лестнице.

Фионеса шагнула вперёд, преграждая ему путь.

— Стой, — выдохнула она, бросив тёмный взгляд на Лицию. — Никуда ты не уйдёшь.

Она смотрела на него — требовательно, собственнически, с той же тёмной нежностью, с которой шептала «моя» во сне.

— Я хочу одеться, — сказал он тихо. — Ты прости, конечно, я полностью голый, кроме полотенца.

Она слабо улыбнулась — впервые за всё утро.

Отступила.

— Одевайся, — хрипло сказала она, и пальцы её на мгновение скользнули по его щеке. — Только быстро.

Он поднялся на второй этаж.

В комнате было тихо — пахло сном, ею, вчерашним вечером. Он открыл комод, достал трусы, носки, спортивные чёрные штаны, футболку.

Снизу доносились голоса — приглушённые, напряжённые. Он не вслушивался в слова. Он знал, что Фионеса справится. Или не справится — и тогда он спустится и встанет рядом.

Но сначала — одеться.

Он закрыл глаза на секунду, прислушиваясь к шуму воды, оставшейся в трубах, к своему дыханию, к стуку собственного сердца.

Снизу её голос — теперь он услышал его отчётливо:

— Я сказала — он занят.

И шаги к лестнице. Тяжёлые, быстрые.

Она шла к нему.

Дверь захлопнулась. Звук ударил в спину Фионесы — она стояла, прижавшись лопатками к дереву, и не открывала глаза. В груди колотилось. Ладони — распластанные по поверхности, пальцы вцепились в краску, будто она могла удержать дверь на месте, запечатать её навсегда.

В ушах ещё стоял Лициин смех — колкий, слишком громкий для этой кухни, для этого дивана, для этой жизни. И взгляд — тот самый взгляд, которым она окинула его, когда сказала: *«Три года? Ни разу не заходил ко мне в гости?»*

Фионеса открыла глаза.

Она помнила всё. Каждую секунду той сцены — как собственное тело, натянутое до звона. Как её пальцы впивались в твоё плечо, пока ты сидел рядом — слишком расслабленный, слишком добрый. Как она смотрела, как Лиция перебирает прядь волос, лениво, по-кошачьи, и тянет: *«А ты совсем забыл про меня?»*

И ты — ты повернул голову, встретил её взгляд. И сказал спокойно, без тени напряжения: *«Ну, молодая мисс, как я знаю, у вас есть молодой человек. Его зовут Игорь.»*

Фионеса задержала дыхание. Она тогда вцепилась в твоё плечо так, что ногти, наверное, оставили синяки. Ты не дёрнулся.

Лиция отдёрнулась первой — фыркнула, отвела взгляд. *«Игорь? Это давно в прошлом.»*

И Фионеса снова напряглась — до боли в челюсти, до дрожи в пальцах. Но ты наклонился к ней, поцеловал в голову, шепнул так тихо, что слова легли в кожу, а не в воздух: *«Тише, мой волшебный океан. Не стоит злиться и бурлить.»*

И она замерла. Послушно отпустила плечо.

— *«Как скажешь,»* — прохрипела тогда, и голос осел пеплом.

Всё.

А теперь Лиция ушла. Оставила после себя запах духов, привкус фальши и пустой диван.

Фионеса выдохнула. Медленно отклеилась от двери. Прошла в гостиную — ты стоял у окна, смотрел, как Лиция садится в машину. Фионеса остановилась в метре, не решаясь подойти.

— Ты слишком добр, — тихо сказала она, скрещивая руки на груди. Слова вышли сухими, как листья. — Она явно не просто так пришла.

Ты обернулся. И в твоих глазах не было ни раздражения, ни усталости — только та самая тёплая ровность, от которой у неё каждый раз сжималось сердце.

*«Просто обнял старую подругу,»* — сказал ты.

Фионеса сглотнула.

*«Старую?»* — выдохнула она, шагнув к тебе. *«Она только что пыталась тебя соблазнить.»*

Ты шагнул навстречу. Поцеловал её в лоб — и она зажмурилась, как от света.

*«А ты меня всегда ревнуешь, когда я только выхожу из дома, как вчера. Да, моя солёная волна?»*

Фионеса тяжело сглотнула. Подошла вплотную — прижалась грудью к твоей, уткнулась лбом в плечо.

— Потому что ты уходишь, — глухо сказала она в ткань твоей футболки.

Ты ничего не ответил. Просто подхватил её под колени, рванул вверх — и Фионеса ахнула, обхватив твою шею руками, прижимаясь щекой к твоей щеке.

— *Идём кушать,* — шепнул ты ей в висок.

Она тихо рассмеялась — коротко, хрипло, как выдох.

— Кушать? — повторила она, чувствуя, как тепло разливается по животу. — Я голодна.

Ты нёс её через коридор, и она смотрела, как проплывают мимо стены, дверные проёмы, фотографии в рамках — их жизнь, собранная по кускам за три года. Твои руки под её бёдрами — тёплые, уверенные. Она положила голову тебе на плечо и закрыла глаза.

Кухня встретила запахом вчерашнего хлеба и утренней горечи. Ты опустил её на стул — медленно, будто она была из стекла — и придвинул ближе к столу.

*«Будешь яйца с беконом?»* — спросил ты, уже шагнув к плите.

Фионеса посмотрела на твою спину — на то, как ты нажимаешь кнопку вытяжки, как загорается подсветка, как твои руки двигаются с привычной точностью. Масло на сковороду. Плита — жар. Яйца — три штуки, одно за другим, аккуратно, чтобы не разбить желток.

— Буду, — тихо сказала она, прикусывая губу. — Но сначала покорми меня.

Ты обернулся через плечо. Улыбнулся — краем губ.

*«Тогда наберись терпения, моя муза.»*

Фионеса смотрела, как ты жаришь бекон, как переворачиваешь яйца лопаткой, как посыпаешь солью — щепоткой, брошенной с высоты. Вентилятор гудел ровно, масло шипело, и в этом шипении таял остаток Лицииного голоса, её смеха, её колких глаз.

Через десять минут ты поставил перед ней тарелку: яйца — с золотистыми краями, бекон — хрустящий, поджаристый. Придвинул вилку.

*«Приятного аппетита.»*

Фионеса взяла вилку. Отрезала кусочек бекона — тонкий, с хрустящей корочкой — и поднесла его к твоим губам.

— Открой, — хрипло сказала она, не отводя взгляда. — Корми меня.

Ты замер на секунду. Потом взял вилку из её рук — аккуратно, пальцы коснулись пальцев — и, чуть дунув на еду, протянул обратно к её губам.

Фионеса приоткрыла рот. Медленно прожевала, не отрывая от тебя глаз. Яйцо таяло на языке, бекон хрустел, соль оседала на губах.

— Вкусно, — прошептала она, наклоняясь через стол. — Теперь ты.

Ты покачал головой. *«Ешь. Я не голодный.»*

Фионеса проглотила комок в горле. Опустила взгляд в тарелку — и почувствовала, как в груди разливается что-то тёплое и горькое одновременно. Она откусила ещё кусочек — медленно, со вкусом, чувствуя, как еда уходит внутрь, заполняя пустоту.

— Тогда я съем всё, — прошептала она, поднимая глаза, и наклонилась через стол ближе, потянулась горячими пальцами к твоей щеке, погладила скулу. — И тебя тоже.

Ты не отстранился. Только улыбнулся — той тихой улыбкой, от которой у неё подкашивались колени ещё шесть лет назад.

*«Моя леди, тебе двадцать четыре года, а ведёшь себя как девочка.»*

Фионеса тихо засмеялась. Провела пальцами по твоей щеке — от скулы к подбородку, ощущая щетину, тепло, жизнь.

— Только с тобой, — хрипло сказала она, и голос сел до шёпота. — Разве тебе это не нравится?

*«Нет, я не против, моя муза.»*

Фионеса замерла. Эти слова — они ударили под дых, прострелили позвоночник, оставили её без воздуха на секунду. Она смотрела тебе в глаза — и видела в них ту самую глубину, от которой у неё каждый раз захватывало дух.

Она потянулась к тебе через стол. Медленно, не разрывая взгляда. Ты не отводил глаз. Стол между вами был узким — всего метр, и она почти легла грудью на кромку, подтягиваясь ближе, чувствуя, как воздух между вами становится густым, вязким, тёплым.

Ты тоже наклонился.

Её пальцы легли тебе на затылок. Губы — в миллиметре от твоих.

И зазвонил телефон.

Резко. Противно. Как гром среди ясного дня.

Фионеса дёрнулась, как от удара. Глаза распахнулись, зрачки сузились. Телефон — её телефон — вибрировал на столешнице, разрывая тишину, разрывая её кожу, разрывая всё, что они только что строили.

Она посмотрела на экран.

Начальник. 45 лет. Виталий Александрович.

Рука потянулась к трубке сама, помимо воли. Она взяла, прижала к уху, и голос на том конце — деловой, сухой, мужской — ударил по барабанным перепонкам:

— *Фионеса, срочно на работу. Заказов много, торты сегодня все разберут. Выезжай.*

Она открыла рот, чтобы ответить, — и ничего не сказала. Только смотрела на тебя через стол, на твои глаза, в которых ещё не остыло тепло, на свою руку, застывшую на полпути к твоему лицу.

— Я выезжаю, — выдохнула она в трубку. И отключилась.

Телефон лёг на стол. Между ними. Маленький чёрный прямоугольник, перерезавший всё, что начало прорастать в воздухе кухни.

Фионеса подняла на тебя глаза.

В них больше не было голода. Только усталость — и вопрос, застрявший в горле, который она так и не задала.

Глава 3

Телефон вибрирует на столе — не звонок, не уведомление, а настойчивое, глухое гудение, от которого мелко дрожит стеклянная поверхность. Фионеса замирает с вилкой в руке, смотрит на экран, и я вижу, как её лицо меняется — не раздражение, а усталость, которая уже стала привычной формой покорности.

— Начальник, — шепчет она, не поднимая глаз. — Только не сейчас.

Экран вспыхивает снова. Четвёртый раз подряд.

Я тянусь и целую её в голову — в макушку, где волосы ещё пахнут утренним сном, тёплые, спутанные.

— Надо ответить, — говорю я.

Она тяжело вздыхает, откладывает вилку, берёт трубку.

— Да. — Голос глухой, плоский. — Еду.

Она вскакивает так резко, что стул скрипит по полу. Хватает куртку с крючка, накидывает на плечи, уже бежит к двери — и я вижу, что под курткой тонкая ночная рубашка, почти прозрачная, домашняя.

— Ты хоть оденься, Фионеса. Ты ещё в ночнушке.

Она замирает, опускает взгляд, и на лицо наползает тень смущения — или досады, уже не разобрать.

— Чёрт.

Куртка летит на пол. Она бежит наверх — я слышу, как грохают её шаги по лестнице, потом глухой удар, падающая коробка.

— Я жива! — кричит она оттуда.

Я усмехаюсь про себя.

— Возьми мою машину! — кричу я в ответ. — Ключи на полке в коридоре — быстрее будет.

Сверху — звон ключей, быстрые шаги обратно. Она распахивает дверь спальни, уже в джинсах и свободной футболке, волосы собраны наспех.

— Вернёшь, — выдыхает она, бросая взгляд в мою сторону, и срывается вниз.

Я машу ей рукой, стоя у порога.

— Хорошего дня.

Дверь захлопывается с грохотом. В пустой квартире повисает тишина — та особая тишина, когда воздух ещё не успел остыть после ушедшего человека, но уже начинает заполняться пустотой.

— Будет, — доносится глухо сквозь дерево, и шаги затихают на лестничной клетке.

Я стою. Смотрю на закрытую дверь. Слышу, как стихает звук её шагов — сначала громкий, цокающий по плитке, потом глуше, глуше, и наконец — хлопок подъездной двери внизу.

И тогда — новый стук.

Тихий. Почти робкий. Так стучат, когда не уверены, что их впустят, но готовы стоять до конца.

Я подхожу медленно. Руки не дрожат. Внутри — никакого волнения, только странное спокойствие, как будто я знал, что это произойдёт, ещё до того, как первый звонок оторвал Фионесу от ужина.

Поворачиваю замок. Тяжёлая железная дверь открывается.

Она стоит на пороге в розовом пальто — на щеках румянец, дыхание сбито, глаза бегают, но губы уже складываются в улыбку, которую она не может сдержать.

— Я забыла свой телефон, — говорит она тихо, опуская глаза.

Ложь такая прозрачная, что её можно разглядеть насквозь. Взгляд скользит по пустому коридору у меня за спиной — быстрый, жадный, проверяющий.

— Фионесы тут нет, — говорю я. — Она уехала только что на работу.

Лиция делает шаг в прихожую. Медленно, лениво, как кошка, которая знает, что её впустят.

— Телефон я вспомнила, — шепчет она, и голос уже хриплый, низкий. Она прикусывает губу, прикрывает дверь за собой. — Я просто не хотела там одна оставаться.

Я киваю. Разворачиваюсь и иду на кухню.

Она за мной — бесшумно, почти не касаясь пола. Я чувствую её присутствие затылком, кожей на шее, тем местом между лопатками, куда она сейчас смотрит.

Я включаю газ. Синяя спичка лизнула пальцы — я чиркаю, зажигаю конфорку, ставлю чайник. Всё медленно, как в воде. Время здесь течёт иначе — вязко, тягуче, как горячий мёд.

И тут её руки — сзади, обхватывают меня за талию. Тёплые пальцы смыкаются на моём животе, нос утыкается в шею, дыхание — горячее, частое — щекочет кожу.

— Она забывает запирать дверь, — шепчет Лиция мне в загривок. — И своих мужчин.

Я поворачиваюсь к ней — медленно, одной рукой обнимаю за талию, другой глажу по голове. Волосы у неё мягкие, светлые, струятся сквозь пальцы, как вода.

Она выдыхает — тихо, послушно — и прижимается грудью к моей. Пальцы скользят под футболку, горячие, нетерпеливые.