Кто не спрятался, я не виновата

Крупная дождевая капля упала мне на нос.

Потом вторая, на плечо.

Потом третья, четвертая, десятая, и через несколько секунд начался настоящий ливень.

Я стояла под дождем со своим имуществом, и дождь стекал по моим рыжим волосам и по черной рубашке, которую больше не нужно было носить, потому что кафе, где я работала, уже не существовало.

Меня снова разобрал истеричный смех, потому что ситуация была настолько абсурдной, что ни одна другая реакция просто не подходила. Утром я проснулась с работой, квартирой, парнем и планами на будущее. А сейчас я стою под дождем бездомная, безработная и одинокая, с кактусом в рюкзаке.

Смех мешался с каплями дождя, и я не могла понять, что именно стекает по моим щекам – вода или слезы, но решила, что это вода, потому что слезы – это не мой стиль. Я же оптимистка. Я же Олеся, которая в восемнадцать лет уехала из деревни с тремя тысячами рублей в кармане и верой в то, что все будет хорошо. И все обязательно будет хорошо. Всегда было и сейчас будет.

Надо только понять – как.

Я огляделась сквозь пелену дождя и увидела спасение: козырек над входом в магазин «Продукты 24», через дорогу от дома. Магазин, судя по темным окнам и табличке «Закрыто на учет», не работал, но козырек был на месте, широкий, бетонный, советский, построенный еще в те времена, когда козырьки делали на совесть, а не для красоты. Под ним можно было спрятать небольшой оркестр, не то что одну бездомную девицу с багажом.

Я снова повесила на руку пакет с обувью, вцепилась в ручки чемоданов и побежала через дорогу. В пакете начала хлюпать вода и я подумала, что балетки «на выход» сейчас промокнут насквозь и теперь, наверное, станут балетками «на выброс».

Под козырьком было сухо, относительно тепло и пахло сырой штукатуркой. Я сняла рюкзак, поставила рядом с ним чемоданы и пакет, потом села прямо на бетонную ступеньку, прислонилась спиной к закрытой двери магазина и вытащила телефон.

Батарея показывала сорок три процента. Этого должно хватить. На что именно – я пока не знала, но должно.

Я открыла список контактов и начала прокручивать имена.

Глава 5

Я открыла список контактов и начала прокручивать имена. Они мелькали перед глазами, и с каждым из них в голове вспыхивала короткая справка, как в картотеке: «коллега из предыдущего кафе», «стоматолог», «доставка воды», «мама»…

Может позвонить маме? Нет, пока не стоит. Если я сейчас позвоню ей, она скажет «Олесенька, возвращайся домой», и я начну плакать. А мне нельзя плакать, потому что если я начну, то, может, не остановлюсь до утра, а ночевать прямо тут, под козырьком закрытого продуктового, рыдая под дождем, я пока морально не готова.

Я пролистнула еще. "Катя". Катюша Зайцева, мы вместе работали в «Уютном дворике» первые три месяца, пока она не ушла в декрет. Неоплачиваемый декрет (ведь мы работали неофициально) в двадцать один год без мужа, но Катя всегда была человеком, который принимает жизнь такой, какая она есть, без претензий и лишних вопросов. Она была единственной, с кем я поддерживала нормальное общение последний год, потому что Катя регулярно звонила сама, хотя Толик был этим крайне недоволен. «Опять трещите по часу, у тебя что, своей жизни нет?». Ладно, Толик, хватит тебя вспоминать.

Я нажала на вызов.

Катя ответила после третьего гудка, и в трубке сразу зашумело: детский плач, звяканье посуды, чей-то громкий голос, вещающий что-то про погоду.

– Лесечка! – Катя искренне обрадовалась. – Ой, подожди, я Мишку на другую руку переложу… Так. Ну, привет! Как дела?

– Кать, – сказала я и поняла, что не знаю, как начать. Как ты объясняешь человеку, что за один вечер лишилась всего, что у тебя было? Не то чтобы у меня было много, но это «немного» составляло сто процентов моей жизни, и теперь от этих ста процентов осталось два чемодана и кактус. – Кать, у меня тут такая ситуация... Толик… Ну в общем, мы расстались. И он меня выгнал. Ну, не он, а его новая… В общем, неважно. И кафе закрыли. Прямо вот сегодня.

Короткая пауза. Потом Катя сказала тихо, почти шепотом:

– Подожди. Что? Какая новая? Какое закрыли? Все сегодня?!

– Все сегодня, – спокойно подтвердила я. У меня уже прошла стадия шока, и я вплотную подошла к стадии черного юмора. – Полный комплект, два в одном, акция дня. И я сижу сейчас на ступеньке под козырьком магазина со своими чемоданами.

– Господи, Леська, – Катя охнула. – Вот же козлина. Я всегда знала, что он мерзавец, я тебе говорила, помнишь? Я говорила, что у него глаза бегают. У порядочных мужчин глаза не бегают.

– Говорила, – согласилась я.

– И ты хочешь ко мне приехать переночевать?

В ее голосе была такая готовность помочь, что я чуть не разревелась от умиления. Но тут же, без паузы, Катя продолжила:

– Ой, Леська, я бы с радостью, правда, но у меня мама приехала из Саратова, буквально сегодня утром, она спит в большой комнате, Мишка в кроватке, я на диване, у нас тут как в поезде, все друг на друге, и мама еще привезла три мешка каких-то банок, они стоят в коридоре, я об них спотыкаюсь каждый раз, когда иду в туалет ночью… Может, через неделю? Мама уедет в четверг, она хочет еще к тете Зое заехать, а тетя Зоя живет в Подмосковье... Ну это тебе не интересно. Главное, у меня точно место будет через неделю.

– Кать, через неделю – это отлично, – сказала я, потому что ну а что еще я могла сказать. – Спасибо тебе. Не переживай, я разберусь. Поцелуй Мишку от меня.

– Леська, я серьезно переживаю. Ты позвони мне завтра обязательно, ладно? И если что, я могу… Ну, денег у меня немного, но я могу рублей пятьсот подкинуть. Нет, семьсот. Семьсот могу.

– Не надо, Катюш, все нормально. Я позвоню.

Я нажала «отбой» и несколько секунд смотрела на экран телефона. Катя, которая сама еле сводит концы с концами, предложила мне семьсот рублей и была готова отдать их не задумываясь. Это было одновременно трогательно и горько, потому что семьсот рублей не спасли бы меня ни от чего, кроме, может быть, голодной смерти в ближайшие два дня.

Ладно. Следующая.

Вика. Мы познакомились через Толика: Вика встречалась с его другом Димкой, потом вышла за него замуж, потом они стали приходить к нам в гости, потом перестали, потому что Толик поссорился с Димкой. Но мы с Викой продолжали общаться. Она была хорошая: немного суматошная, немного рассеянная, всегда опаздывающая и вечно кого-то спасающая, будь то бездомный котенок, пожилая соседка или собственный муж.

Вика ответила сразу, как будто сидела с телефоном в руках и ждала.

– Олесечка! – голос у нее был взволнованный, но не удивленный, из чего я сделала вывод, что новости в наших кругах распространяются быстрее дождевых туч. – Я уже слышала. Мне Маринка написала. Ну, про кафе. Ты что плачешь?

– Нет, это дождь, – сказала я, хотя не была уверена на сто процентов. – Вик, Толик меня выгнал. У него другая. Я сижу на улице с вещами и мне некуда идти. Можно я к тебе?

Вика тяжело вздохнула:

– Слушай, у нас сейчас живет Димкин брат Кирилл. Он в разводе, жена его выгнала. Кирилл ночует в нашей второй комнате, и ему плохо. Реально плохо, Олесь. Он почти ничего не ест, не спит, сидит с гитарой и поет «Батарейку» Жуков на повторе. Димка говорит, что это пройдет, но я уже третью неделю слушаю про «у любви у нашей села батарейка» и начинаю сомневаться. Я не могу его выгнать, он же Димкин брат.

– Понимаю, – сказала я, потому что действительно понимала.

– Давай я тебе денег скину? Сколько тебе нужно? Я тысячу могу перевести. Олесь, возьми тысячу, хоть на такси и на еду. Олесь?

– Вик, спасибо, – сказала я искренне. – Но не надо денег. Мне нужно переночевать где-то. Но я найду, ты не волнуйся.

Вика еще минуты три извинялась, предлагала альтернативы (какая-то ее знакомая Лена, которая, правда, сейчас в Сочи; какой-то хостел на Пролетарской, который, правда, Вика не проверяла и не ручается; может, снять комнату на Авито, она видела объявления за четыреста рублей в сутки, хотя «за четыреста рублей в сутки, наверное, там крысы и стены с плесенью»). Я поблагодарила, пообещала перезвонить и повесила трубку.

Два звонка. Два промаха. Батарея тридцать семь процентов.

Я набрала Настю, с которой мы вместе учились в школе.

Настя была из той категории подруг, с которыми ты виделась раз в два-три месяца, но каждая встреча была как продолжение одного длинного, бесконечного разговора. Мы могли не общаться месяцами, а потом встретиться и за пять минут нащупать ту ниточку, на которой остановились в прошлый раз. Она была надежная, спокойная, рассудительная, из тех людей, которые в любой ситуации знают, что делать.

Раздались гудки, потом автоответчик сообщил: "В настоящее время абонент не может ответить на ваш звонок, оставьте сообщение после звукового сигнала".

Я нажала «отбой» и позвонила снова. Опять раздались гудки и включился автоответчик.

Тогда я написала сообщение: «Насть, привет. Мне очень нужна помощь. Позвони мне, пожалуйста».

Отправила. Синяя галочка «прочитано» появилась через тридцать секунд. Я смотрела на экран и ждала, как ждут приговора, – не дыша, с колотящимся сердцем, надеясь на лучшее и готовясь к худшему.

Настя печатала. Я видела эти три пульсирующие точки, и каждая секунда, пока они мигали, длилась как минута. Потом точки исчезли. Потом появились снова. Потом исчезли опять. И наконец пришло сообщение:

«Прости, не могу говорить. Удачи».

Глава 6

«Прости, не могу говорить. Удачи».

Я перечитала сообщение дважды, потому что мне казалось, что я что-то пропустила, что где-то между словами спрятано «но если тебе совсем плохо, конечно, приезжай» или хотя бы «расскажи, что случилось». Но нет.

Я не обиделась. У всех свои проблемы. Катя с мамой из Саратова, Вика с разведенным деверем и «Батарейкой», Настя вообще так занята, что не может говорить. Все вокруг тонут, просто каждый в своем болоте, и кидать кому-то спасательный круг, когда сам по шею в трясине, – это, наверное, слишком даже для самых лучших подруг.

Я опустила телефон на колени и посмотрела на дождь.

Вот тебе и подушка безопасности. Вот тебе и «у меня есть друзья, все будет нормально». Нормально не будет, Олеся.

В голову снова пришла непрошенная мысль про родительский дом. Деревня Малые Вязы в ста километрах от города.

Деревня Малые Вязы – это одна улица с разбитым асфальтом, который заканчивается у колодца и дальше переходит в грунтовку. Это дом, который папа строит уже много лет, но никак не достроит до конца, потому что каждый раз, когда появлялись деньги на стройматериалы, появлялся очередной ребенок, и деньги уходили на пеленки, подгузники и зимние комбинезоны. Это одна большая комната, где спят все: мама, папа, три сестры четырех, девяти и четырнадцати лет, два брата семи и семнадцати, и раньше – я, на раскладушке у окна, откуда зимой дуло так, что приходилось заклеивать щели малярным скотчем.

Это печное отопление, потому что газ в Малые Вязы обещали провести еще при Ельцине, а в результате трубы дотянули до соседнего села и на этом остановились. Это удобства во дворе, колодец через три дома, баня по субботам, огород в двадцать соток, который мама обрабатывает сама, потому что папа работает на лесопилке и приходит домой в девять вечера. Старший брат Славик, семнадцатилетний лоб, помогает, конечно, но у Славика своя жизнь, мопед, друзья и девушка из соседнего села. Четырнадцатилетняя Надя тоже могла бы помочь, но у нее репетиции в школьном театре, мальчики, маникюр, и ее присутствие на грядках ограничивается быстрым селфи на фоне заката. А младшие – это младшие, от них толку в огороде пока примерно столько же, сколько от нашего кота Рыжика, который приходит на грядки исключительно с целью помять рассаду.

Я могла бы позвонить маме прямо сейчас и сказать: «Мам, забери меня, мне плохо». И мама приехала бы. Попросила бы соседа дядю Колю, он завел бы свой древний «уазик» и забрал меня.

Но вернуться в Малые Вязы – это значит лечь обратно на раскладушку у окна, заклеить щели малярным скотчем и признать, что четыре года в городе были ошибкой. Что я не справилась. Что я проиграла. Что мечты про курсы визажистов, про собственную студию, про ту жизнь, которую я рисовала себе в восемнадцать лет, стоя на автобусной остановке с рюкзаком и тремя тысячами в кармане, – что все это было смешной фантазией. Что правы были все, кто говорил: «Ой, Леська, куда ты лезешь, сидела бы дома, вышла бы за Серегу Пантелеева, он хороший парень, электрик, с руками. Подумаешь, пьет, а кто сейчас не пьет?».

Ну уж нет.

Я тряхнула головой. Не поеду. Не вернусь. Я всегда сама решала свои проблемы, и сейчас разберусь, мне просто нужно немного времени и крыша над головой хотя бы на сегодня.

Мои размышления прервал телефонный звонок.

Я так удивилась, что чуть не уронила его в лужу, образовавшуюся у степенек. На экране высветилось имя, которое я не ожидала увидеть: «Ника».

Мы познакомились год назад, на дне рождения у Маринки, куда Ника попала случайно, через чью-то подругу подруги. Мы просидели весь вечер в углу кухни, разговаривая о кино, о еде, о том, почему все мужчины после двадцати пяти превращаются в диванных экспертов по всем вопросам мироздания, и о том, что пицца с ананасами – это не извращение, а смелый гастрономический эксперимент. Мне она тогда страшно понравилась: яркая, громкая, с заразительным хохотом и привычкой говорить то, что думает, без фильтров и примечаний мелким шрифтом. Но после того вечера мы виделись раза три-четыре, перекидывались мемами в мессенджере и поздравляли друг друга с праздниками. Я бы не назвала ее близкой подругой, скорее теплым знакомством, которое приятно иметь, но к которому ты не побежишь в трудную минуту.

Я и не думала ей звонить. Мне бы и в голову не пришло. Но она позвонила сама.

– Олеся! – голос Ники был звонким. – Олеся, ты жива? Мне Вика написала. Что происходит? Где ты сейчас? Только не ври, что все нормально, потому что Вика в панике и пишет капслоком, а Вика капслоком пишет только когда реально что-то серьезное.

– Я под козырьком продуктового магазина, – сказала я. – С чемоданами и кактусом. Это длинная история.

– Короткая, – поправила Ника. – Толик – козел, кафе закрылось, тебе негде жить. Вика изложила основные тезисы. Олеся, слушай меня внимательно, хорошо?

– Хорошо, – сказала я, потому что ничего другого мне, собственно, и не оставалось.

– У меня есть идея. Нет, даже не идея, а конкретное предложение, которое ты сейчас выслушаешь и не будешь отнекиваться. Потому что я знаю, ты из тех, кто начинает говорить «ой, не надо, я сама, мне неудобно», и вот этого не надо, ладно?

– Ладно, – сказала я, немного ошарашенная напором.

– У меня есть бабушкин дом. В поселке Сосновый, это в черте города, тридцать минут на маршрутке от центра. Он достался мне и брату по наследству. Стоит пустой уже три года. Мне он не нужен, брат вообще за границей, ему тем более. Там не шикарно, сразу предупреждаю, не пятизвездочный отель. Но водопровод и отопление есть, крыша не течет. Там даже магазинчик есть рядом, можно купить все необходимое: хлеб, молоко, макароны, овощи какие-нибудь. Можешь жить там, пока не встанешь на ноги, найдешь работу, разберешься со своей жизнью. Бесплатно. Ну, за коммуналку заплатишь, когда сможешь, там копейки. Ну что, берешь?

Глава 7

– Можешь жить там, пока не встанешь на ноги, найдешь работу, разберешься со своей жизнью. Бесплатно. Ну, за коммуналку заплатишь, когда сможешь, там копейки. Ну что, берешь?

Я молчала. Не потому что думала, а потому что не могла говорить. Неужели так бывает? Эта девушка, с которой я виделась всего несколько раз в жизни и обменялась сотней мемов в мессенджере, только что предложила мне дом.

– Олесь, ты там? Связь пропала?

– Я тут, – выдавила я. – Ник, ты серьезно?

– Абсолютно серьезно. Дом все равно стоит пустой. Только там убраться надо, слой пыли за три года накопился, наверное, толщиной в палец. И котел старый, надо будет разобраться, как его включить.

– Ника, – сказала я, с трудом сдерживая слезы благодарности. – Я тебя сейчас расцелую прямо через телефон.

Ника хохотнула:

– Сохрани поцелуи для более достойного случая. Приезжай ко мне за ключами, я на Ленина, двенадцать, квартира сорок один. Знаешь, где это? Рядом с той кофейней, где делают смешные рисунки на капучино. Помнишь, мы туда заходили вместе с Маринкой, и бариста нарисовал тебе кота, а ты сказала, что это больше похоже на бегемота.

– Помню, – сказала я и засмеялась. Только теперь это был не истеричный смех, а смех облегчения. – Я буду через полчаса.

– Жду. И Олеся?

– Да?

– Толик – козел. Это официальное заключение. Запомни его и не сомневайся.

Дождь к тому времени перестал хлестать и перешел в режим мелкой, деликатной мороси. Я дошла до остановки, погрузилась в почти сразу подъехавшую маршрутку и села на заднее сиденье, запихав чемоданы в проход.

Дом на Ленина, двенадцать оказался пятиэтажной сталинкой с высокими потолками. Я набрала на домофоне номер квартиры, Ника ответила мгновенно, и дверь щелкнула. Я затащила свой караван в чистый ухоженный подъезд, который пах свежей краской и чем-то цветочным, как будто тут мыли полы не хлоркой, а парфюмом.

Ника открыла дверь раньше, чем я успела позвонить. Она была в домашних штанах с принтом из маленьких такс и в огромной белой футболке, русые волосы с мелированием собраны в небрежный хвост.

– О Боже, – сказала Ника, окинув меня взглядом с головы до ног. – Ты же как из реки вылезла. Заходи немедленно.

Квартира Ники была из тех квартир, при виде которых ты сначала тихо ахаешь, потом начинаешь вертеть головой, а потом чувствуешь легкий укол чего-то среднего между восхищением и завистью. Не злой завистью, нет, а такой, мечтательной, когда ты смотришь на чужую красивую жизнь и думаешь: «Вот бы и мне так».

Стены были выкрашены в мягкий серо-голубой цвет, на полу светлый ламинат, в прихожей – большое зеркало в рамке из светлого дерева, на стене – два постера в минималистичных рамках. Обувь на полке стояла ровно, и вся она была красивая: белые кеды, ботинки из рыжей кожи, черные лоферы. Ни одной пары резиновых сланцев, ни одного стоптанного тапка.

Я поставила свои мокрые чемоданы на Никин чистый пол и почувствовала себя так, как будто привела грязную дворнягу в оперный театр.

– Не смотри на меня так, – сказала Ника, перехватив мой взгляд. – Между прочим, я этот ремонт делала сама, своими руками, десять месяцев, и с тех пор у меня нервный тик, когда я слышу слово «шпаклевка».

Она исчезла в комнате и через минуту вернулась с огромным, пушистым, белым полотенцем, как в отеле.

– Вот. Душ – вторая дверь налево. Грейся, я пока чайник поставлю.

Я хотела сказать «ой, не надо, мне неудобно», но вспомнила, что Ника просила этого не делать. Поэтому просто достала из чемодана сухую футболку и спортивные штаны и пошла в ванную, прижимая полотенце к груди.

Ванная была идеальная: белый кафель, деревянная полочка с баночками (крема, сыворотки, масла для волос, еще какие-то флакончики), зеркало с подсветкой. Я посмотрела на себя в это зеркало и увидела мокрые рыжеватые волосы, прилипшие к лицу и темные круги под глазами. Красавица, что тут скажешь. Прямо на обложку глянцевого журнала. Рубрика «Что делать, если все пошло не так».

Горячий душ немного привел меня в чувство. Когда я вышла из ванной, на кухне уже кипел чайник, на столе стояли две чашки и тарелка с печеньем, а Ника сидела, подогнув под себя ногу, и листала что-то в ноутбуке.

Кухня у нее была тоже красивая: белые шкафчики, столешница из искусственного камня, на подоконнике – комнатные растения в маленьких горшочках. Холодильник был увешан магнитами из разных городов: Барселона, Прага, Рим, Калининград. С ними соседствовала магнитная доска, на которой маркером было написано: «Не забыть: молоко, макет для Петровых, позвонить маме, КУПИТЬ КОРМ КОТУ!!!». Последний пункт был подчеркнут три раза.

– У тебя есть кот? – спросила я, оглядываясь.

– Да, Марсель, – Ника кивнула. – Но он прячется. Он антисоциальный. Появится, когда решит, что ты не представляешь угрозы, а может вообще не выйдет. Ты садись, пей чай, ешь печенье. Ты ела сегодня вообще?

Я задумалась. Утром я съела йогурт. В обед не ела, потому что собиралась поесть на работе, в кафе, где всегда можно было перехватить что-нибудь с кухни, но моим планам не суждено было сбыться. Мой желудок, видимо, вспомнил об этом одновременно со мной и издал звук, похожий на рычание медведя.

– А вот и ответ, – констатировала Ника и встала. – Подожди, я тебе бутерброд сделаю. Или нет, у меня паста осталась с обеда, хочешь? Карбонара, правда, без бекона, потому что я забыла купить бекон, но с сыром и яйцом, вполне себе.

– Ника, – сказала я. – Ты и так…

– Что я и так? – Ника обернулась со сковородкой в руках и посмотрела на меня строго. – Я разогреваю пасту для человека, которому негде жить. Это минимум того, что любой нормальный человек может сделать для другого нормального человека. Поэтому прекрати благодарить и слушай меня.

Глава 8

Она достала из шкафчика белую, красивую тарелку, наложила щедрую порцию пасты прямо из сковородки, сунула тарелку в микроволновку, нажала кнопку, и через несколько секунд по кухне поплыл потрясающий аромат. Ника, тем временем, села напротив и сказала:

– Значит, так, слушай про дом. Моя бабушка, Антонина Федоровна, умерла три года назад. Чудесная была женщина, просто золото. Я ее очень любила. Дом она оставила мне и моему брату в равных долях. Брательник живет в Лондоне, он айтишник, работает в какой-то крутой компании. Он последний раз в России был год назад, и то на два дня. Бабушкин дом не видел с момента похорон. Мне дом тоже не нужен: я городской человек, я люблю кофейни под боком и доставку еды за тридцать минут. Продавать жалко, потому что это бабушкин дом, это память, понимаешь?

– Понимаю, – сказала я.

– Вот и стоит. Я иногда приезжаю, проверяю, что все в порядке, но редко. Раз в полгода, может. Последний раз была в ноябре, кажется. Или в октябре. В общем, там все цело, но пыльно.

Микроволновка пискнула, Ника достала тарелку и поставила передо мной.

– Ешь, – сказала она.

Паста была вкусная, и я принялась за еду.

Ника тем временем достала из ящика стола ключи и положила их передо мной на стол.

– Вот. Большой ключ – от входной двери, маленький – от калитки. Дом одноэтажный, маленький, но для одного человека более чем достаточно. Две комнаты: одна – спальня, там стоит кровать, нормальная, полуторка, белье в шкафу. Вторая – что-то вроде гостиной, там диван, стол, телевизор старый, может, даже работает. Кухня маленькая, но с плитой и холодильником. Санузел совмещенный, там душевая кабинка, туалет и раковина. Мебель вся бабушкина, ну, ты понимаешь: шкафы с резьбой, занавески с оборочками, коврики на полу, вазочки, статуэтки. Немного крипово, если честно, особенно ночью, когда все эти фарфоровые кошечки на тебя смотрят, но терпимо.

– Ника, – сказала я, доев и отложив ложку. – Почему ты это делаешь? Мы же не то чтобы… Ну, мы не самые близкие подруги.

Ника посмотрела на меня и пожала плечами.

– Тебе плохо, у меня есть возможность помочь. Зачем усложнять? Я не понимаю людей, которые усложняют простые вещи. Смотри: тебе нужна крыша над головой, а у меня как раз дом стоит пустой. Так что бери ключи и не строй из меня ангела во плоти. Я эгоистка: мне спокойнее, когда я знаю, что бабушкины фарфоровые кошки не пылятся в одиночестве

И вот в этот момент я наконец заплакала. Потому что доброта, оказывается, пробивает оборону гораздо быстрее, чем жестокость. Толик, Света, закрытие кафе, пустой кошелек – все это я выдержала. А простая человеческая доброта разжала какой-то внутренний зажим, и слезы хлынули рекой.

Ника не стала меня утешать, обнимать, причитать и охать, за что я была ей безмерно благодарна. Она просто подвинула мне коробку с салфетками и сказала: