Кто не спрятался, я не виновата

Галина Доронина

Кто не спрятался, я не виновата

Глава 1

Я ехала в маршрутке и пыталась не улыбаться во весь рот, как идиотка, но получалось плохо. Майский вечер за окном был такой теплый и золотистый, что хотелось высунуться наружу и глотнуть этого воздуха побольше, с запахом распускающейся сирени и свежескошенной травы из парка. Водитель гнал как обычно, будто его преследовали, а я считала в уме свои будущие чаевые.

Сегодня пятница. Святая пятница, когда люди расслабляются, заказывают алкоголь и оставляют щедрые чаевые. Я уже прикидывала: если повезет, за вечер можно наскрести тысячи полторы, а то и две. Пара месяцев такой работы, и может быть я все-таки накоплю на курсы визажистов. Пятьдесят тысяч. Казалось бы, не космос, но, когда снимаешь жилье и половину зарплаты отдаешь за квартиру, каждая тысяча превращается в маленький подвиг.

Толик, конечно, считал мою мечту глупостью. «Олесь, ну кому нужны твои курсы? Лучше бы денег на нормальный отпуск отложила, а то мы вечно в городе торчим». Я каждый раз хотела возразить, что на отпуск откладывать должны мы оба, а не только я, но спорить с Толиком было все равно что убеждать кота стать вегетарианцем – бесполезно и энергозатратно.

Но я ему докажу. Вот закончу курсы, начну работать визажистом, буду зарабатывать нормальные деньги, и тогда посмотрим, глупость это или нет.

Маршрутка притормозила на моей остановке, и я выпрыгнула на тротуар, в прыжке расправляя свою черную рубашку – форму официантки в кафе «Уютный дворик». Восемь месяцев я здесь проработала. Восемь! Для меня это был рекорд.

До этого максимум, что я выдерживала на одном месте, – пять месяцев в пиццерии, пока владелец не решил, что официантки созданы не только для того, чтобы носить тарелки. После разговора с ним я проработала ровно еще один день и ушла, хлопнув дверью и выложив в общий чат фото его женушки с подписью «Девочки, а вот и жена нашего шефа. Если кто-то из вас тоже устал выслушивать намеки про «дополнительные обязанности» – теперь вы знаете, кому можно написать».

Но «Уютный дворик» был другим. Тихое семейное кафе в старом особнячке с настоящим двориком, увитым диким виноградом. Летом там стояли столики, и посетители обожали сидеть на свежем воздухе. Зинаида Павловна, наш администратор, была строгой, но справедливой. Гена-повар готовил так, что хотелось облизать тарелку. А Маринка, вторая официантка, хоть и любила посплетничать, но всегда прикрывала меня, если я опаздывала.

Я толкнула дверь кафе и замерла на пороге.

Картина была настолько странной, что первые несколько секунд я просто пыталась понять, не попала ли я в какую-то параллельную реальность.

Зинаида Павловна сидела за столиком у окна, который мы всегда резервировали для влюбленных парочек, потому что оттуда открывался вид на дворик с подсветкой. Она сидела, уткнувшись лицом в ладони, и ее плечи вздрагивали. Зинаида Павловна плакала. Зинаида Павловна, которая в прошлом месяце спокойно выставила из кафе пьяного посетителя, размахивавшего бутылкой, и даже бровью не повела.

Посреди зала, прямо у барной стойки, стоял Гена в своем фартуке и курил. Маринка сидела на полу возле стойки и запихивала в свою потрепанную сумку какие-то вещи. Я разглядела ее запасную футболку, кружку с надписью «Лучшая официантка в мире» и пачку салфеток.

– Что происходит? – выдохнула я, и все трое разом повернулись ко мне.

Лицо Зинаиды Павловны было красным и опухшим. Тушь размазалась, отчего она выглядела как панда после тяжелого дня. Гена затянулся а Маринка всхлипнула и отвернулась, продолжая запихивать вещи в сумку.

– Олесенька, доченька, – Зинаида Павловна вытерла нос бумажной салфеткой. – Садись, пожалуйста.

У меня внутри все сжалось.

– Что случилось? – спросила я. Садиться я не стала, потому что удары судьбы следует принимать стоя. А в том, что судьба подготовила для меня какую-то подлянку, я даже не сомневалась.

– Михаил Петрович... – она запнулась, и ее голос предательски дрогнул. Михаил Петрович был владельцем кафе, мужчина лет пятидесяти, который появлялся здесь раз в месяц, проверял кассу и уезжал на своем черном «Лексусе». – Он продал помещение.

Я моргнула.

– Как продал?

– Вот так, – Гена стряхнул пепел прямо на пол, и я поняла, что дело совсем плохо. – Позвонил Зине час назад. Сказал, что нашелся покупатель, сделку оформили быстро, и все. Кафе больше нет.

– Как это «больше нет»? Мы же работаем! Сегодня пятница, у нас бронь на вечер...

– Никакой брони, – Зинаида Павловна снова всхлипнула. – Новый хозяин будет делать здесь барбершоп. Уже завтра придут рабочие. Михаил Петрович сказал все закрыть и сдать ключи.

– А мы? – я услышала, как мой голос становится выше и тоньше. – А как же мы?

– Всех увольняют, – Маринка наконец обернулась, и я увидела, что она тоже плакала. – Прямо сейчас. Вот так вот, Олеська. Пришла на работу – а работы нет.

Внутри меня что-то ухнуло, как будто я скатилась с американских горок. Я вцепилась в спинку стула.

– Хорошо, а выходное пособие? Компенсация? Ну, там, по закону положено...

Зинаида Павловна посмотрела на меня так, что мне захотелось расплакаться самой.

– Олеся, милая, мы же работали неофициально.

Глава 2

– Олеся, милая, мы же работали неофициально.

Ага. Вот оно.

Неофициально. Потому что Михаил Петрович экономил на налогах, а я соглашалась, потому что зарплата на руки была чуть больше. Я тогда думала, что это выгодно. Какая же я была дура.

– Но зарплата-то нам положена? – я старалась говорить спокойно, хотя уже начинала чувствовать легкую панику. – За последние две недели. Мы же отработали.

Зинаида Павловна развела руками.

– Касса пустая, Михаил Петрович забрал все вчера. Сказал, что расплатится с персоналом позже, но... – она осеклась. – Его телефон не отвечает.

Я достала свой телефон и набрала номер Михаила Петровича. Конечно же, автоответчик механическим голосом сообщил мне: «Абонент временно недоступен».

– Я уже пыталась, – устало сказала Зинаида Павловна. – Он отключил телефон. Наверное, уехал куда-то.

Маринка истерично хихикнула:

– На наши зарплаты, небось, на море укатил.

Я все-таки опустилась на стул. Ноги просто отказались меня держать. В голове проносились цифры: за две недели мне должны были двадцать четыре тысячи. Двадцать четыре тысячи, которые я должна перевести Толе, чтобы он добавил свои и оплатил нашу съемную квартиру. Двадцать четыре тысячи, которых теперь не будет.

Я открыла кошелек. Три сотенные купюры и мелочь. Вот и все мое состояние до следующей зарплаты, которой теперь тоже не будет.

Гена докурил сигарету и затушил ее прямо об барную стойку, оставив черный след на лакированной поверхности.

– Что теперь делать будешь? – спросила Маринка, вытирая глаза.

– Не знаю, – я покачала головой. – Искать новую работу, наверное.

– Ага, – она горько усмехнулась. – И я. И Зина. И Гена. Нас четверо на рынок труда высыпалось. Все одновременно. А май сейчас, кому официантки нужны в мае? Все на летний сезон уже набрали. Куча студентов на каникулах, школьников на подработках…

Зинаида Павловна высморкалась в салфетку:

– Я еще кредит за машину плачу. А у дочки экзамены на носу, репетиторы...

Гена молча закурил вторую сигарету.

Я встала. Если продолжу сидеть здесь, то просто залью все вокруг слезами, а этого мне не хотелось. Я же оптимистка. Это моя суперспособность – улыбаться, когда все летит в тартарары.

– Ладно, – я изобразила бодрость, которой совершенно не чувствовала. – Бывает. Значит, так тому и быть. Найду что-нибудь другое.

Маринка посмотрела на меня с жалостью:

– Олесь, ты меня пугаешь, когда так улыбаешься. Расстроиться – это тоже нормально.

– Расстраиваться – себе дороже, – я пожала плечами. – Толку-то? Михаил Петрович все равно не объявится. Будем тут реветь – только хуже станет.

Я направилась к двери. Зинаида Павловна окликнула меня:

– Олесь, если что-то найдешь, дай знать, ладно? Вдруг там еще кого-то ищут.

– Конечно, Зинаида Павловна.

Я вышла на улицу и закрыла за собой дверь. Теплый майский вечер все еще был таким же прекрасным. Где-то в соседнем дворе играли и смеялись дети, пахло сиренью и шашлыком из тандыра напротив.

А я стояла возле кафе, которое скоро станет барбершопом, с тремя сотнями рублей в кармане и без работы.

Что мне теперь делать?

Я достала телефон и набрала номер Толика. Надо сообщить ему. Он расстроится, конечно, но, может быть, поддержит. Скажет что-нибудь ободряющее. Или хотя бы выслушает.

Длинные гудки. Один, второй, третий...

Сброс.

Я уставилась на экран. Толик сбросил звонок? Через секунду пришло сообщение: «Занят, перезвоню».

Занят? Чем это интересно?

Я сунула телефон обратно в карман и глубоко вдохнула. Ладно. Ничего страшного. Толик действительно мог быть занят. Он работал менеджером в какой-то конторе, торгующей канцтоварами, и вечно жаловался на переработки. Хотя почему-то эти переработки никогда не отражались на его зарплате, но это уже другая история.

Я решила не раскисать. Вечер еще можно спасти. Да, работы больше нет, да, в кошельке триста рублей, но зато у меня есть крыша над головой, остатки куриного филе в холодильнике и почти полная пачка спагетти.

Приготовлю ужин, дождусь Толика, все ему расскажу, мы вместе что-нибудь придумаем. Так ведь и положено делать, когда ты живешь с человеком – делить не только радости, но и проблемы.

Я даже немного воодушевилась от этой мысли, потому что в моей голове уже нарисовалась картинка: мы сидим на кухне, едим спагетти с курицей, Толик говорит что-нибудь вроде «не переживай, Олесь, прорвемся», я кладу голову ему на плечо, и все как-то становится не так страшно.

Маршрутка до дома ходила каждые пятнадцать минут, но я решила пройтись пешком, потому что тридцать пять рублей на проезд – это теперь роскошь, а до дома всего четыре остановки.

Дорога заняла сорок минут.

Наш дом стоял во втором ряду от дороги, спрятанный за тополями и гаражами. Обычная панельная девятиэтажка, построенная в те времена, когда архитекторы искренне верили, что серый – это единственно допустимый цвет для жилых зданий. Подъезд был соответствующий: с вечно тусклой лампочкой на первом этаже, запахом сырого подвала и граффити «Катя + Дима = Любовь» на стене между вторым и третьим этажом, которое кто-то старательно зачеркнул и приписал «Катя дура», а потом кто-то третий добавил «Дима тоже».

Лифт, разумеется, не работал. Он не работал уже третью неделю, а управляющая компания обещала прислать мастера «на днях». На каких именно днях, не уточнялось.

Я начала подъем на наш пятый этаж. На втором этаже из-за двери квартиры номер семь доносились звуки телевизора. Кто-то смотрел ток-шоу на полной громкости, и визгливый женский голос кричал: «Ты мне всю жизнь испортил!». На третьем этаже пахло жареной рыбой. На четвертом около двери стояли два мешка с мусором, которые сосед дядя Витя традиционно выставлял в подъезд вечером, чтобы вынести утром.

К пятому этажу я немного запыхалась и пообещала себе, что когда-нибудь обязательно начну бегать по утрам. Это обещание я давала себе каждый раз, когда поднималась пешком на пятый этаж. Результат на сегодняшний день: ноль пробежек.

Я полезла в сумку за ключами, нащупала брелок, вытащила связку и уже подняла руку к замочной скважине, когда заметила, что дверь приоткрыта.

Не распахнута настежь, нет, просто слегка отошла от косяка, буквально на сантиметр. Как будто кто-то захлопнул ее, но замок не защелкнулся.

Первая мысль была совершенно обычная: Толик уже дома и просто забыл закрыть дверь.

Вторая мысль пришла следом и была куда менее приятной: а что, если это не Толик? Что, если кто-то залез?

Я решила, что гадать – занятие бесперспективное, поэтому толкнула дверь и вошла.

В прихожей горел свет, а на полу стояли черные мусорные пакеты на сто двадцать литров. Три штуки, наполненные чем-то объемным, и еще два пустых, сложенные рядом.

Из комнаты доносились звуки: шуршание, легкие шаги, стук.

– Толик? – позвала я, снимая кеды.

Из комнаты вышла девушка.

Совершенно незнакомая. Я была абсолютно уверена, что никогда в жизни ее не видела.

Она была примерно моего возраста, может, чуть старше, темные волосы собраны в аккуратный хвост. На ней была светлая блузка и черные джинсы. Но мне сразу бросился в глаза ее маникюр. Он был безупречным. Длинные миндалевидные ногти, покрытые каким-то сложным дизайном с серебристыми прожилками.

Я, как человек, мечтающий стать визажистом и разбирающийся в бьюти-индустрии, невольно залипла на три секунды. Три секунды, которые потратила не на вопрос «кто вы и что делаете в моей квартире», а на разглядывание чужого маникюра.

– Ты кто? – наконец выдавила я.

Девушка спокойно посмотрела на меня, ее карие глаза скользнули по мне сверху вниз и обратно.

– Я Света, – сказала она тоном человека, который представляется на деловой встрече. Буднично, без тени замешательства, как будто это я пришла в ее квартиру, а не она стоит в моей. – А ты, видимо, Олеся.

Так, незнакомая девушка в моей квартире знает мое имя. А кто она такая я понятия не имею.

– Хорошо, что ты пришла, – продолжила Света, как будто мы договаривались о встрече, а я просто немного опоздала. – Поможешь собраться. Там на антресолях есть твое что-то?

– Что? – я моргнула. – Собраться? Куда собраться?

Я заглянула в ближайший мусорный пакет, стоявший у стены. Он был набит моей одеждой.

– Это мои вещи, – медленно произнесла я. – Почему мои вещи в мусорном пакете?

Света прислонилась к дверному косяку и скрестила руки на груди.

– Слушай, – заговорила она снисходительно-терпеливым тоном. – Давай по-взрослому, без драмы. Я коллега Толика. Мы работаем вместе и встречаемся уже два месяца.

Глава 3

– Слушай, – заговорила она снисходительно-терпеливым тоном. – Давай по-взрослому, без драмы. Я коллега Толика. Мы работаем вместе и встречаемся уже два месяца.

Тишина. На втором этаже все еще орал телевизор, и визгливый женский голос из ток-шоу снова завопил: «Ты мне всю жизнь испортил!». Я подумала, что телевизионный сценарист, написавший эту реплику, даже не представлял, насколько удачно она вписалась в контекст.

Значит Толик уже два месяца встречается с этой девицей. Я попыталась мысленно отмотать воспоминания на два месяца назад. Это было начало марта. Что было в начале марта? Восьмое марта было. Толик подарил мне букет тюльпанов и коробку конфет из «Пятерочки», и я еще подумала, какой он милый. Получается, он дарил мне тюльпаны и одновременно... Одновременно...

– Толик должен был сегодня с тобой поговорить, – продолжила Света, выдергивая меня из напряженного мыслительного процесса. – Но, видимо, не успел. Или не решился, что, если честно, больше на него похоже. Ничего личного, Олеся. Ваши отношения изжили себя, так бывает. Люди расходятся, это нормально.

Я стояла в прихожей квартиры, в которой прожила полтора года, и незнакомая девушка с идеальным маникюром объясняла мне, что мои отношения «изжили себя».

– Ты в порядке? – спросила она.

Я молча достала телефон и нажала на имя Толика в списке контактов. Гудки. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Я уже была уверена, что он опять сбросит, но после шестого гудка я, наконец, услышала его голос.

– Алло.

– Толик, – сказала я строго. – Тут в нашей квартире стоит женщина по имени Света и складывает мои вещи в мусорные пакеты. Ты можешь мне объяснить, что происходит?

– Понимаешь... – начал, он и я сразу поняла, что ничего хорошего после этого «понимаешь» не последует. Потому что люди начинают фразу с «понимаешь», только когда собираются сказать что-то, чего ты совершенно точно не поймешь. – Так получилось, Олесь. Мы с тобой разные. Я давно это чувствовал. Думал, ты тоже. Думал, ты сама все поймешь...

– Что я должна была понять, Толик???

– Ну... что у нас уже не то... Света – она меня понимает, понимаешь? С ней по-другому. Мне с ней... легче, что ли. Ты вечно куда-то бежишь, что-то хочешь, курсы какие-то, планы. А Света, она принимает меня таким, какой я есть.

Я посмотрела на Свету, которая стояла в двух шагах от меня и, не скрываясь, слушала разговор. Она даже не делала вид, что ей неловко.

– Толик, – сказала я и прислушалась к себе, пытаясь понять, что чувствую. Злость? Нет, не злость. Обиду? Может быть. Но больше всего это было похоже на удивление. Огромное, всепоглощающее удивление. – А почему ты мне два месяца ничего не говорил?

– Нууу... я не хотел тебя расстраивать. Решил, что лучше подождать удобного момента...

– Удобного момента, – повторила я. – А пока ты ждал удобного момента, ты каждый вечер приходил домой, ужинал со мной, спал рядом, обсуждал, какой фильм посмотреть в субботу, и все это время...

– Олесь, не нужно делать из этого трагедию, – в его голосе прозвучало раздражение. – Люди расходятся. Это взрослая жизнь. Давай без сцен, ладно?

Без сцен. Я стояла посреди квартиры, глядя на свои вещи, утрамбованные в мусорные пакеты, потерявшая за один вечер и работу, и дом, и человека, с которым полтора года делила постель и бюджет, и он просил меня – без сцен.

Я нажала «отбой» и убрала телефон.

Света подняла брови:

– Ну что, поговорили?

Я не ответила. Что-то внутри меня тихо щелкнуло и выключилось. Я перестала чувствовать. Совсем. Ни злости, ни обиды, ни боли, ни того самого удивления. Просто тишина и странная ясность в голове.

– Ну что ж, – сказала я самой себе. – Без сцен, так без сцен.

Значит мне нужны мои чемоданы, чтобы хоть уйти по-человечески. Насколько я помню, они были на антресолях. Я принесла табуретку из кухни, залезла на нее и открыла скрипучую дверцу под самым потолком. Внутри пахло пылью и старыми вещами. Мои два чемодана стояли в глубине, за коробкой с новогодними гирляндами и какими-то лыжными палками.

Я вытащила их, разложила на полу и начала перекладывать вещи из мусорных пакетов.

Света стояла в дверном проеме и наблюдала. Я чувствовала ее взгляд на своей спине, но не оборачивалась. Она тоже молчала какое-то время, а потом вдруг спросила:

– Слушай, а ты реально деньги за аренду этой квартиры Толику переводила?

– Ну да, – ответила я, продолжая перекладывать вещи. – Я ему каждый месяц свою половину перевожу.

Света хмыкнула.

– Вот же хитрожопый. А я думала, он шутит.

– О чем ты? – не поняла я.

– Олеся, эта квартира не съемная. Она Толика. Ему от бабушки по наследству досталась три года назад. Он мне сам рассказывал.

– Что? – переспросила я, подозревая что у меня начались слуховые галлюцинации.

– Квартира принадлежит Толику. Он тут не арендатор. Он хозяин.

Глава 4

– Квартира принадлежит Толику. Он тут не арендатор. Он хозяин.

Я стояла посреди комнаты, сжимая в руках свою футболку, и пыталась уложить в голове то, что только что услышала. Это его собственная квартира?! А я полтора года каждый месяц переводила ему двадцать четыре тысячи рублей за аренду жилья, которое никто не арендовал. Деньги, которые я заработала, обслуживая столики, улыбаясь грубым посетителям и экономя на всем подряд, чтобы каждый месяц перевести Толику свою половину за якобы съемное жилье.

Этими деньгами я могла сто раз оплатить курсы визажистов.

Откуда-то изнутри поднялся неконтролируемый, истеричный смех.

– Ты в порядке? – осторожно спросила Света.

– В полном, – выдавила я сквозь смех, вытирая выступившие слезы тыльной стороной ладони, и продолжив собирать вещи. – Просто оценила масштаб. Впечатляет.

Наконец я запихнула последний свитер в чемодан и попыталась его застегнуть. Молния не поддавалась, и мне пришлось сесть сверху, чтобы придавить содержимое. Чемодан крякнул, но застегнулся.

Из ванной я забрала косметичку и гигиенические средства. Все это поместилось в рюкзак. Туда же отправились зарядка от телефона и наушники.

На кухне я забрала свою кружку и полотенце с котиками. Секунду колебалась, глядя на открытую пачку спагетти и вспомнив про остатки куриного филе в холодильнике, но потом решила, что забирать еду из квартиры бывшего – это уже дно, и оставила.

Но по пути в комнату меня обуяло странное, почти осязаемое чувство справедливости. Я резко развернулась, вернулась обратно на кухню, открыла холодильник и достала упаковку с остатками филе. Мясо было свежим, я купила его два дня назад. Затем вернулась в коридор, залезла на табуретку и засунула упаковку с филе в дальний угол антресолей.

Пускай теперь Толик со Светочкой ищут, откуда через пару дней в квартире начнет вонять тухлятиной. Запах, который невозможно перебить никакими освежителями. Запах, который будет въедаться в стены и напоминать ему о том, что обманывать людей нельзя.

Затем вернулась в комнату и продолжила сборы. Обувь не помещалась в чемоданы, и я сложила ее в отдельный пакет: кроссовки, зимние ботинки, босоножки и одну пару балеток, которые я надевала «на выход», хотя выходить мне в последнее время было особо некуда.

Света наблюдала за моими сборами из кресла.

Когда я вытащила последние вещи из шкафа и проверила все ящики, она встала и направилась на кухню. Я услышала, как щелкнул чайник.

– Олеся, хочешь чаю? – крикнула она из кухни, как будто мы были подружками, которые провели вместе приятный вечер.

Я аж остолбенела. Она предлагала мне чай на правах новой хозяйки. В квартире, где я прожила полтора года, где на подоконнике до сих пор стоял кактус, который я вырастила из отростка. Кактус! Я чуть не забыла кактус. Я метнулась к подоконнику и схватила горшочек. Маленький круглый кактус с двумя желтыми цветочками. Его звали Борис. Я аккуратно запихнула горшок с Борисом в боковой карман рюкзака, обложив его носками для амортизации.

– Олеся, чай? – повторила Света.

Я застегнула рюкзак, закинула его на спину, повесила пакет с обувью на сгиб локтя, потом подняла оба чемодана и направилась к входной двери. Получилась конструкция, которая напоминала перегруженного верблюда: чемоданы по бокам, рюкзак на горбу, пакет болтается и бьет по коленям, а из кармана рюкзака торчит кактус.

Света вышла из кухни и посмотрела на меня.

Я посмотрела на нее и молча открыла дверь.

– Олеся, – Света сказала мне в спину. – Правда, ничего личного. Так бывает.

Я не обернулась. Просто вышла и потащила свой караван вниз по лестнице, стараясь не задевать чемоданами стены и не споткнуться о мусорные мешки дяди Вити на четвертом этаже. На втором визгливый голос из телевизора сообщил: «Я отдала тебе лучшие годы!». Я хмыкнула и прибавила шагу.

Майский вечер уже не был золотистым. Пока я была наверху, собирая осколки своей жизни в два чемодана и рюкзак, небо затянуло плотными, темно-серыми тучами. Ветер поменялся: вместо теплого воздуха потянуло сыростью и озоном. Деревья зашумели, тополиные ветки закачались, и с ближайшей березы полетели сережки, закружившись в воздухе.

Я поставила чемоданы на асфальт перед подъездом, опустила пакет с обувью, выпрямилась и огляделась. Двор был пустой: качели покачивались на ветру, детская песочница накрыта деревянной крышкой, припаркованные машины стояли рядком вдоль бордюра.

Я стояла посреди двора со всем своим имуществом и вдруг осознала одну простую вещь: мне некуда идти.

Квартира больше не моя. Работы нет. В кошельке триста сорок рублей. Родители – в деревне, за сто километров отсюда, и даже если бы я захотела поехать, последний автобус ушел два часа назад, да и билет стоит семьсот рублей.

Маринка? Маринка живет с парнем в однокомнатной квартире и спит на раскладном диване, к ним физически не влезет еще один человек. Других близких подруг у меня не было – за полтора года с Толиком я как-то незаметно растеряла все контакты, потому что он не любил, когда я «шлялась по подружкам», а я, дура, слушала.