Кто управляет нашим сознанием?

Довод от конвергенции

Глаз возникал в истории жизни независимо, по разным оценкам, от сорока до шестидесяти раз. У позвоночных, у осьминогов, у насекомых, у некоторых медуз глаза устроены по-разному, они не унаследованы от общего предка, а изобретены заново из разных материалов. Крыло изобретали четыре раза: насекомые, птерозавры, птицы, летучие мыши. Эхолокацию по меньшей мере дважды, у летучих мышей и у китов, и даже гены, которые её обеспечивают, у тех и других изменились похожим образом. Биологи называют это конвергенцией: разные линии жизни, не сговариваясь, приходят к одному решению, потому что задача одна и физика одна. Свет распространяется по прямой, и в любой среде, где он есть, выгодно иметь устройство, которое его фокусирует. Палеонтолог Саймон Конвей Моррис, посвятивший конвергенции целую книгу, делает из неё вывод: если прокрутить историю жизни заново, детали будут другими, но глаза, крылья и, возможно, разум появятся снова, потому что это не случайные находки, а решения задач, которые ставит сам мир.

Самый сильный пример конвергенции для нашего вопроса плавает в море. Осьминог. Наш с ним общий предок жил около шестисот миллионов лет назад и был, по всей видимости, чем-то вроде плоского червя без сколько-нибудь сложной нервной системы. Всё, что есть у осьминога, построено с тех пор заново и иначе: две трети его нейронов находятся не в голове, а в щупальцах, у него нет ничего похожего на нашу кору, и тем не менее он решает задачи, открывает банки, узнаёт людей, играет, и, судя по поведению, спит и видит что-то похожее на сны. Эволюция дважды, из несопоставимого материала, пришла к сложному поведению и, возможно, к какой-то форме внутреннего опыта. Если это так, то сознание похоже на глаз: не единичную удачу, а решение, которое мир находит снова и снова, когда для него есть задача.

Довод от времени

Теперь другая сторона. Земле четыре с половиной миллиарда лет. Жизнь появилась сравнительно рано: следы её находят в породах возрастом около трёх с половиной миллиардов лет, а возможно, и старше. Но дальнейшая история оказалась долгой. Миллиарды лет Земля оставалась миром преимущественно одноклеточных организмов. Все известные современные эукариоты восходят к общему предку; мы не знаем, возникали ли подобные сложные клетки независимо в других линиях, не оставивших потомков. Многоклеточные животные появились значительно позднее. А способность к развитой рефлексии — осмыслению собственных мыслей, сомнений и мотивов, знакомая нам по человеку, — известна нам лишь по совсем недавнему отрезку этой истории. У некоторых животных обнаружены признаки метапознания: они могут учитывать собственную неуверенность при выборе действий. Но означает ли это субъективное осознание собственных мыслей, и сколько раз подобная способность возникала в эволюции, мы пока не знаем. Поэтому позднее появление человеческой рефлексии можно рассматривать как аргумент в пользу трудности этого эволюционного пути, но не как доказательство того, что он был пройден только однажды.

Палеонтолог Стивен Джей Гулд в споре с Конвеем Моррисом настаивал именно на этом: если прокрутить ленту заново, человека не будет. Слишком много случайностей на пути: астероид, убивший динозавров и освободивший место млекопитающим, климатические качели, высушившие африканские леса и выгнавшие предков человека в саванну. Уберите любую, и ветка, ведущая к нам, не вырастет. Есть и более холодный аргумент, который физик Брэндон Картер сформулировал в 1983 году. Солнцу осталось светить в пригодном для жизни режиме ещё около миллиарда лет. Разум появился на Земле под самый конец отведённого окна, и это странно, если разум закономерен: закономерные вещи случаются рано, в середине распределения, а не на его краю. Такое позднее появление естественно объясняется, если на пути к разуму стоят несколько очень маловероятных шагов, каждый из которых мог и не произойти.

Так что по одному примеру картина двоится. Жизнь и простые решения вроде глаза выглядят закономерными. Возникновение сложной клетки и развитой человеческой рефлексии могло потребовать гораздо более длинной и менее очевидной цепочки событий; насколько редки такие переходы в масштабах эволюции, мы не знаем. И честный ответ на вопрос этой главы звучит так: мы не знаем, и первый же второй пример, одна-единственная планета с чем-то похожим на разум, изменит ответ сильнее, чем все рассуждения.

Вселенная не думает

Прежде чем сказать, куда склоняюсь я, нужно убрать с дороги одну идею, которая маскируется под ответ. Если сознание закономерно, не значит ли это, что Вселенная сама в каком-то смысле сознательна, что сознание было «заложено» в неё с самого начала? Эта мысль называется панпсихизмом, у неё есть серьёзные философы и тысячелетняя история, и в этой книге она не принимается. Не потому, что она опровергнута, а потому, что она ничего не объясняет: сказать, что материя сознательна изначально, значит сделать загадку вездесущей, а не решить её. Из того, что сознание может быть универсально возможным, не следует, что Вселенная как целое что-то переживает. Законы, допускающие появление думающих систем, это совсем другое утверждение, чем думающая Вселенная. Камень не думает. Но его атомы подчиняются законам, которые в другой конфигурации позволяют думать.

И вот здесь есть гипотеза, которая переводит наш вопрос на другой уровень, и она физическая, а не мистическая. В 1992 году физик Ли Смолин предложил, что Вселенные размножаются. Внутри чёрных дыр, по его предположению, коллапс не заканчивается точкой, а отскакивает, рождая новую Вселенную с немного изменёнными физическими константами. Вселенные, в которых чёрных дыр образуется много, оставляют больше потомков. Через много поколений среди Вселенных преобладают те, чьи константы настроены на производство чёрных дыр. И неожиданная деталь: условия, при которых чёрных дыр много, это долгоживущие звёзды, тяжёлые элементы, стабильные молекулы, то есть почти те же условия, при которых возможна сложная химия и жизнь. Гипотеза Смолина не подтверждена и спорна, и я это подчёркиваю. Но она показывает, как вопрос «случайность или закономерность» может иметь ответ в три ступени. В одной Вселенной сознание может быть случайностью. В череде Вселенных, отбираемых по способности рождать чёрные дыры, оно становится побочным, но закономерным продуктом отбора. А если разум способен сам участвовать в этом отборе, оно становится закономерностью, которая себя усиливает. На третьей ступени начинается моя собственная гипотеза.

Эстафета

Я писала об этом подробно в предыдущей книге «Успеет ли человечество спастись?» и повторю здесь коротко, потому что без этого шага вторая часть не сходится. Любая физическая модель нашей Вселенной заканчивается её гибелью: тепловая смерть, разрыв, коллапс, варианты разные, исход один. Всё накопленное за миллиарды лет стирается. Спасти эту Вселенную изнутри нельзя, второй закон термодинамики устроен жёстче любого человеческого закона. Но если природа умеет порождать Вселенные, как предполагает Смолин, то разум, разобравшийся в этом механизме, мог бы в принципе повлиять на параметры следующей. Не случайно, а направленно: передать в новую Вселенную не вещество и не библиотеки, а сами условия, при которых разум в ней появится раньше и проживёт дольше. Это гипотеза эстафеты: мы звено в цепи, возможно, не первое и не последнее, и наша задача дожить до понимания и успеть передать.

Честность требует сказать три вещи. Первая: доказательств у этой гипотезы нет, и механизма, которым разум мог бы влиять на дочернюю Вселенную, нет даже в теории. Вторая: мысль не моя по происхождению. Астроном Эдвард Харрисон в 1995 году предложил, что Вселенные, содержащие разумную жизнь, могут отбираться именно потому, что разум научится создавать дочерние Вселенные. Математик Луис Крейн годом раньше писал, что развитые цивилизации будут производить чёрные дыры и тем самым участвовать в отборе Смолина. Джеймс Гарднер в 2003 году собрал это в картину, где разум есть часть репродуктивного цикла Вселенной, а философ Клеман Видаль развивает её сегодня. Я иду по их дороге, не по своей. И третья: эстафета отвечает на вопрос «зачем разум», а не на вопрос «откуда он взялся». Это разные вопросы, и склеивать их нельзя. Сознание могло возникнуть по совершенно слепым причинам и всё равно оказаться единственной вещью во Вселенной, способной на эстафету. Функция не доказывает происхождения.

Зато она многое говорит о времени, и здесь я хочу закончить главу не пафосом, а физикой. У эстафеты два ограничения, и о них стоит сказать подробно, потому что одно даёт надежду, а второе её урезает.

Начнём с надежды. Кажется, что понять Вселенную до уровня, на котором можно повлиять на рождение следующей, задача бесконечная. Это не так, и вот почему. В 1981 году физик Якоб Бекенштейн показал, что в области пространства конечного размера с конечной энергией может содержаться лишь конечное количество информации: нельзя втиснуть бесконечное число различимых состояний в конечный объём. Позже выяснилось нечто более странное: этот предел зависит не от объёма области, а от площади её границы, как будто природа не позволяет записывать информацию в каждую точку пространства независимо. Для всей доступной нам части Вселенной предел получается чудовищным, около десяти в сто двадцать второй степени бит, но конечным. Однако из конечности физической информации не следует, что фундаментальных законов обязательно конечное число или что разум способен познать их полностью. Возможно, для продолжения космической эстафеты — если она вообще осуществима — и не понадобится знать всё. Достаточно будет понять те механизмы, которые определяют возникновение новых вселенных, при условии, что такие механизмы существуют и допускают вмешательство.

Конечность, замечу, не означает скудости. Конечный мозг и конечная Вселенная ограничивают число возможных мыслей, но так же, как правила шахмат ограничивают число партий: партий около десяти в сто двадцатой степени, и за полторы тысячи лет люди не сыграли и ничтожной их доли. Теоремы Гёделя показывают, что достаточно выразительные формальные системы имеют принципиальные ограничения: в них существуют утверждения, которые нельзя ни доказать, ни опровергнуть средствами самой системы, если она непротиворечива. Это не доказательство бесконечности физических законов, но хорошее напоминание о разнице между компактными правилами и богатством их следствий. Опасность не обязательно в том, что однажды станет нечего понимать.

Теперь то, что урезает надежду. Доступ к новым сведениям о далёких областях Вселенной ограничен. В космологической модели с продолжающимся ускоренным расширением существует горизонт событий: сигналы, испущенные сегодня из достаточно удалённых областей, никогда нас не достигнут. Это не означает, что уже собранная информация исчезает или что количество всего доступного знания каждую секунду уменьшается. Но возможности будущих наблюдений действительно могут сужаться. Уже сейчас большая часть галактик, которые мы видим, находится так далеко, что сигнал, посланный туда сегодня, не придёт никогда. В 2007 году космологи Лоуренс Краусс и Роберт Шеррер довели этот расчёт до конца: примерно через сто миллиардов лет все галактики за пределами нашей местной группы уйдут за космологический горизонт, а реликтовое излучение растянется так, что его невозможно будет зарегистрировать. Астрономы того времени, глядя в небо, увидят одну галактику в пустоте и не смогут узнать ни о Большом взрыве, ни о расширении, ни о том, что Вселенная когда-то была другой. Записи, сделанные раньше, сохранятся, если будет кому их хранить. Но проверить их будет нечем, а новых данных о прошлом Вселенной не появится. Данные, по которым можно понять мир, исчезнут раньше, чем закончатся вопросы о нём. А потом закончится свободная энергия, и думать станет нечем. Конец науки, если он будет, выглядит не как «всё открыто», а как «оставшееся узнать уже нельзя».

Сложите оба ограничения. Мы не знаем, конечна ли задача полного познания и разрешима ли она вообще. Но некоторые возможности наблюдать далёкую Вселенную не сохранятся навсегда, и у разума может оказаться ограниченное окно для сбора нужных данных. Сто миллиардов лет кажутся вечностью. Но на понимание законов, достаточных для эстафеты, у разума уйдёт неизвестно сколько, а до тех пор ему надо не погибнуть, и каждое упущенное столетие это не просто задержка, а потерянные навсегда данные.

Энергия, чтобы думать, исчерпается раньше, чем мысли, которые ещё можно придумать. Вот физическая форма того, что я в предыдущей книге называл лимитом времени. У разума ограничено не число идей, а срок, пока есть на чём и о чём думать. И из этого следует вещь, которая возвращает нас к теме этой книги. Чтобы дойти до порога, за которым возможна эстафета, цивилизации нужно прожить очень долго, не уничтожив себя. Это не технологическая задача, у нас уже достаточно технологий, чтобы не выжить. Это задача сознания: способность обнаруживать собственную ошибку раньше, чем ошибка станет необратимой, на масштабе не одной жизни, а вида. Вопрос, который во второй главе звучал как личный, здесь оказывается условием всего остального. Но прежде чем говорить о том, что будет с сознанием дальше, надо разобраться, откуда оно взялось здесь. Об этом следующая глава.

Глава 7. Откуда берётся сознание

Сначала звёзды

Историю сознания обычно начинают слишком поздно: с мозга, с приматов, в лучшем случае с первых животных. Но у неё есть пролог. В первые минуты после Большого взрыва Вселенная умела делать только водород и гелий. Углерод, кислород, азот, железо, всё, из чего состоит нейрон, было создано внутри звёзд и выброшено в пространство, когда эти звёзды взрывались. Солнце и Земля собрались из обломков звёзд предыдущих поколений. Атомы, которыми вы сейчас читаете эту строку, старше Солнца. В этом строгом физическом смысле история сознания действительно начинается со звёзд, и через миллиарды лет вещество, созданное в звёздах, организовалось на одной планете так, что стало способно смотреть на звёзды и спрашивать, откуда оно взялось.

Есть и второй смысл, в котором звёзды имеют отношение к сознанию, уже биологический. Звезда задаёт среду: спектр света, под который настроились глаза, ритм дня и ночи, под который настроились внутренние часы. В глубине мозга, прямо над перекрёстом зрительных нервов, лежит крошечное скопление нейронов, которое получает сигнал о свете от сетчатки и управляет суточным ритмом сна, температуры и гормонов. Сбейте этот ритм, перелётом или ночной сменой, и качество сознания упадёт без всяких других причин: мы видели в третьей главе, что делает с мозгом одна бессонная ночь. Звезда, свет, сетчатка, часы, физиология, состояние мозга. Это реальная цепочка, и она объясняет, почему живое на Земле устроено «под Солнце», без того, чтобы приписывать Солнцу какие-либо намерения.

А третьего смысла нет. Представление о том, что сознание приходит к человеку откуда-то извне, со звёзд или из какого-то высшего источника, а мозг только принимает его, как антенна, не имеет под собой ничего, кроме красоты. Мы разберём в следующей главе, какой счёт следует предъявить любой «антенне». Здесь достаточно сказать, что звёзды дали сознанию вещество и среду. Всё остальное оно сделало само, и вот как.

Три эволюции

Их было три, вложенных одна в другую. Эволюция материи: от водорода к тяжёлым элементам, от элементов к молекулам, от молекул к химии, способной копировать себя. Эволюция жизни: от первых клеток к организмам, которые ощущают, двигаются, запоминают. И эволюция моделей: от «опасно, уйти» к «почему я думаю именно так». Третья началась внутри второй, вторая внутри первой, и ни одна не закончилась.

Нервная система появилась около шестисот миллионов лет назад, у существ, похожих на современных медуз: сеть клеток без центра, которая позволяла телу сокращаться согласованно. Это уже было новшество: до неё реакция организма была реакцией отдельной клетки. Потом у двусторонне-симметричных животных нервные клетки собрались в узлы на переднем конце тела, там, где раньше всего встречаешь пищу и опасность, и появилось то, что можно назвать первым мозгом. У позвоночных над древними структурами надстроилась кора, у млекопитающих она разрослась, у приматов появились области, занятые тем, что думают другие. На каждом шаге происходило одно и то же: росло расстояние между стимулом и ответом. Медуза реагирует сразу. Рыба может подождать. Собака может вспомнить, что было в прошлый раз. Человек может представить, что будет, если он не отреагирует вовсе. Эволюция не создавала сознание как отдельную вещь. Она строила архитектуры, внутри которых становились возможны всё более сложные формы опыта.

При этом древние контуры никуда не делись. Система страха, которая у рыбы запускала бегство, у вас запускает жар в лице на совещании; она не удалена, над ней надстроены уровни, способные её притормозить. Отсюда следствие, которое я считаю одним из главных в этой главе: зрелость это не победа разума над «животным». Это интеграция древних систем в более широкую модель последствий. Человек, который отключил бы в себе страх, не стал бы мудрее, он стал бы Эллиотом из третьей главы, спокойно теряющим всё.

На вопрос «откуда взялось сознание» в этой истории есть три ответа с разной степенью уверенности, и их полезно держать раздельно. Первый, установленный: человеческое сознание зависит от мозга, и его появление в истории Земли связано с эволюцией нервной системы; никакой другой истории у него нет. Второй, рабочая гипотеза этой книги: сознание возникает, когда система приобретает определённую организацию, различение, интеграцию, память, прогноз, модель себя, и мы разберём её в следующей главе. Третий, открытый: почему такая организация переживается, мы не знаем, и об этом была пятая глава. История отвечает на «когда» и «как». На «почему» она не отвечает.

Мир, который выбрала эволюция

Теперь самое интересное следствие эволюционного происхождения, и оно переворачивает привычное представление о восприятии. Сознание не воспринимает мир вообще. Оно воспринимает ту часть мира, которую эволюция сделала значимой для конкретного организма.

В 1934 году эстонско-немецкий биолог Якоб фон Икскюль описал мир клеща. Клещ не видит и не слышит. Из всего многообразия леса для него существуют три вещи: запах масляной кислоты, которую выделяет кожа млекопитающих, тепло и шерсть. Почуяв кислоту, он отпускает ветку; попав на тёплое, ищет место без шерсти; найдя, впивается. Всё. Лес с его красками, звуками и расстояниями для клеща не существует, и не потому, что он глуп, а потому, что ничто из этого не нужно ему для жизни. Икскюль назвал этот мир умвельтом, окружающим миром конкретного вида: не той средой, которая есть, а той, которая доступна органам чувств и важна для выживания. Умвельт пчелы включает ультрафиолет, которого нет в нашем: цветы для пчелы расписаны узорами, невидимыми нам. Умвельт гремучей змеи включает тепло: она видит мышь в полной темноте по инфракрасному излучению тела. У каждого вида свой срез одной и той же физической Вселенной, и ни один срез не полнее другого, они просто про разное.

Это касается не только того, что мы видим, но и того, как быстро. Муха различает около двухсот пятидесяти вспышек в секунду как отдельные, человек около шестидесяти. Для мухи ваша рука, летящая к ней, движется в замедленной съёмке, и у неё есть время улететь. Для вас кинопроектор, показывающий двадцать четыре кадра в секунду, показывает плавное движение. Временное разрешение сознания, минимальный промежуток, внутри которого система ещё различает события как отдельные, тоже задано эволюцией, и оно у каждого вида своё. Мы живём не только в своём пространстве, но и в своём времени.

Отсюда одна мысль, которую стоит удержать. Человеческое восприятие кажется нам полным и нейтральным, как окно. Но «объект», «цвет», «движение», «вещь» это категории, которые эволюция выбрала для нашего предка, потому что они помогали ему выживать в его среде. Мы любим сладкое, потому что в саванне сладкое было редкой энергией. Мы боимся змей и пауков больше, чем розеток и автомобилей, хотя вторые убивают несравненно чаще: страх настроен на угрозы предков, а не наши. Мы видим лица в облаках, в передках автомобилей и в двух точках с чёрточкой под ними, потому что у детектора лиц в нашей голове две возможные ошибки, и цена у них разная. Пропустить настоящее лицо в кустах, хищника, чужака или своего, могло стоить предку жизни. Увидеть лицо там, где его нет, стоило секунды внимания. При таком неравенстве отбор настраивает детектор на ложные тревоги: лучше сто раз увидеть лишнее, чем один раз не заметить.

Архитектура сознания несёт на себе отпечаток среды, в которой миллионы поколений жили наши предки. Это не недостаток. Но это значит, что человеческий способ переживать мир — одно из возможных решений, а не образец, и что часть того, что мы принимаем за свойства разума вообще, может быть свойством конкретной планеты и конкретной истории.

Разумнее не значит сознательнее

Последнее, что даёт эволюционный взгляд, это отказ от одной лестницы. Привычно думать, что животные выстроены по росту сознания и человек стоит наверху. Но у сознания, как мы видели во второй главе, несколько измерений, и разные линии эволюции развили их по-разному.

Осьминог, с которым мы встретились в прошлой главе, решает задачи не хуже млекопитающих, но его «я», если оно есть, устроено иначе: щупальца принимают решения полуавтономно, и центральный мозг не всегда знает, что они делают. Вороны и сойки планируют на завтра и прячут еду с учётом того, кто за ними наблюдал, но у них нет коры в нашем смысле, те же задачи решает другая структура. Дельфины узнают себя в зеркале и, похоже, зовут друг друга по именам, при этом их мир устроен звуком, и как выглядит пространство, собранное из эха, мы не представляем, и в следующей главе увидим, почему. Собака, по всем признакам, переживает привязанность не слабее нашей, но вряд ли может заметить собственную мысль. Если выложить всё это на одну шкалу, придётся решить, что важнее: планировать, узнавать себя, чувствовать другого или замечать свой механизм. Шкала не выдержит.

Поэтому точнее говорить не об уровне, а о профиле: в каких измерениях данная система развита и в каких нет. Человек выделяется в одном, и в этой книге оно главное: в способности повернуть модель к собственному механизму. Но «разумнее» в этом смысле не означает «сознательнее во всех остальных». Вполне вероятно, что некоторые животные переживают настоящее ярче нас, потому что у них нет рассказчика, который его заслоняет.

Так эволюция ответила на вопрос «откуда»: из звёздного вещества, через три вложенные эволюции, срезом, который выбрала среда, и не одной лестницей, а веером профилей. Что при этом должно быть в любом сознании, какой бы линией оно ни было построено, и может ли оно быть построено не из живой материи вовсе, об этом следующая глава.

Глава 8. Из чего собрано сознание и может ли оно быть не биологическим

Метод вычитания

Чтобы понять, что в сознании обязательно для любого сознания, а что принадлежит только его человеческой версии, полезно мысленно вычитать. Уберите зрение: слепые от рождения люди в полном сознании. Уберите слух, речь, человеческие эмоции, биографию, имя, чувство времени, наконец саму идею отдельного «я», которую, как мы видели в прошлой главе, некоторые животные, возможно, не имеют. Всё это для нас важно, без этого мы были бы другими. Но вопрос не в том, что нужно человеку, а в том, что должно остаться, чтобы система всё ещё была кем-то, а не чем-то.

Остаётся немного, и каждый пункт можно проверить на термостате, который сознанием не обладает. Система должна различать: если для неё все состояния равны, ей не из чего строить опыт. Термостат различает, значит, одного различения мало. Она должна соединять различённое в одну сцену, где звук, свет и прикосновение относятся к одному миру, а не к трём. У неё должна быть точка зрения: «здесь, а не там», «сейчас, а не тогда», «для этой системы». Это не требует личности, но требует перспективы: мир дан относительно кого-то. Ей нужен след прошлого, пусть самый короткий, иначе она не сможет сказать даже «это изменилось», а из «изменилось» растёт всё остальное: контекст, значение, ожидание. Ей нужен прогноз и, что важнее, ошибка прогноза как внутреннее событие: система, которую чинит инженер, вычисляет, а система, которая сама обнаруживает «моя модель противоречит данным» и перестраивается, делает шаг к тому, о чём эта книга. Ей нужна модель самой себя, граница между «мир изменился» и «изменился я», хотя бы в форме «моя энергия ограничена». И ей нужно, чтобы что-то было важно. Организм не нейтрален: у него есть то, что надо продолжать, и из этого вырастает всё, что мы называем значимостью. Красный свет светофора важен не потому, что у фотонов есть «красная значимость», а потому, что он встроен в модель действий существа, которому есть что терять.