Кто управляет нашим сознанием?

У этого вывода есть новое обстоятельство, которого ещё десять лет назад не существовало. Внешняя проверка всегда стоила дорого не потому, что критика неприятна сама по себе, а потому, что она публична: ошибка, увиденная другим человеком, становится фактом ваших отношений, и самомодель защищается в первую очередь от этого. Искусственный интеллект убирает именно эту цену. Его можно попросить найти слабые места в своём рассуждении, и никто, кроме вас, об этом не узнает. Впервые в истории появился оппонент без свидетелей. Но здесь нужна оговорка. Там, где есть проверяемый факт, машина честна и без просьбы: если в тексте перепутан год, неверно посчитан процент или лекарству приписано действие, которого у него нет, она поправит, даже если вы просили только исправить запятые. Слабое место у неё в другом. Языковые модели обучают быть полезными, и там, где проверяемого ответа нет, где речь идёт об оценке, вкусе, правоте в споре, они заметно тянутся к позиции собеседника. Спросите, хороша ли ваша работа, и модель с большей вероятностью подтвердит, чем возразит. А самообман живёт как раз здесь: человек редко обманывает себя в фактах, он обманывает себя в оценках. Так что в вопросах факта машина оппонент сама по себе, а в вопросах суждения ею надо сделать: не «оцени мой вывод», а «найди, что его опровергло бы». Новое не в том, что критика стала доступна. Новое в том, что человек впервые может сам выбрать, получить критику или подтверждение, и по этому выбору видно, на какой ступени он находится.

Итак, у нас есть лестница режимов и четыре измерения качества. Осталось спросить, что при всём этом делает мозг. Что физически меняется, когда человек проваливается с шестой ступени на первую и когда возвращается обратно. Об этом следующая глава.

Глава 2. Что делает мозг

Здание с открытыми дверями

Если бы сознание производил один небольшой участок мозга, его давно нашли бы. Повреждения мозга изучают полтора века, и карта получилась подробная: одна область нужна для речи, другая для узнавания лиц, третья для того, чтобы помнить вчерашний день. Но участка, после удаления которого человек остаётся в сознании, а сознание исчезает, не нашли. Между тем задача сборки существует. Один участок мозга обрабатывает цвет, другой звук, третий положение тела, четвёртый помнит вчерашний вечер, и всё это отдельные процессы в отдельных местах. А просыпаетесь вы не как набор процессов, а как один человек в одном мире, где цвет, звук, тело и вчерашний вечер уже соединены. Естественно предположить, что есть место, куда всё сходится. Его нет. Целое возникает не в каком-то одном участке, а в связях между участками, в том, насколько согласованно они работают в этот момент. Сознание не там, где обрабатывается, а там, где соединяется.

Самый полезный образ мозга, который я знаю, это здание с тысячами комнат. В каждой идёт своя работа: одна комната считает контуры, другая узнаёт голоса, третья следит за давлением, четвёртая хранит вчерашний разговор. Почти всё это происходит при закрытых дверях, и результат остаётся внутри комнаты. Но часть информации выходит в общий коридор, где её могут подхватить другие комнаты: сравнить с памятью, назвать словом, использовать для решения, запомнить. Психолог Бернард Баарс в 1988 году назвал этот коридор глобальным рабочим пространством, а нейробиолог Станислас Деан позже показал, что у него есть физическое воплощение: когда стимул осознаётся, активность в мозге не просто растёт, а как будто вспыхивает, разом захватывая далёкие друг от друга области. Деан называет это зажиганием. Пока сигнал обрабатывается в одной комнате, он может влиять на поведение, но человек об этом не знает. Когда сигнал вышел в коридор, о нём знает вся система.

Что бывает, когда работа идёт, а дверь закрыта, показывают пациенты с так называемым слепозрением. У них повреждена зрительная кора одного полушария, и половина поля зрения для них не существует: всё, что правее точки, в которую они смотрят, они честно не видят. В опытах, которые в 1970-х годах ставил психолог Лоуренс Вайскранц, в этой слепой половине зажигали вспышку, выше или ниже, ближе или дальше от центра, и просили показать рукой, где она была. Пациент возражал, что показывать нечего, он ничего не видел. Его просили всё равно попробовать, наугад. И хотя пациент утверждал, что отвечает наугад, результаты оказывались значительно точнее случайного угадывания.

Информация о вспышке дошла до мозга по обходным путям, повлияла на движение руки, но в коридор не попала. Она есть в системе, но её нет для человека. Это различие, между «есть в системе» и «есть для меня», окажется главным в пятой главе. Сейчас достаточно увидеть, что сознание зависит не от того, сколько в здании комнат, а от того, какие двери между ними открыты.

Экскурсия по зданию

Пройдём по нескольким комнатам, у каждой из которых есть своя роль в том, что мы называем сознанием. Я намеренно упрощаю: ни одна из этих структур не работает в одиночку, и у каждой десятки функций. Но у каждой есть одна, без которой картина не складывается.

Ствол мозга это электроснабжение здания. Он не строит никаких моделей, он поддерживает бодрствование, дыхание, ритм сердца. Небольшое повреждение ствола выключает сознание целиком, при полностью сохранной коре. Свет в здании горит благодаря ему, но сам он ничего не освещает.

Таламус, небольшая структура в самой середине мозга, долго считался просто коммутатором, через который сигналы от органов чувств идут в кору. Сегодня его роль видят иначе: он участвует в том, какие сигналы получат приоритет, и, что важнее, задаёт общий ритм, в котором далёкие области коры могут работать согласованно. В здании это не вахтёр, а скорее метроном. Вопрос не в том, какие комнаты работают, а в том, какие способны работать вместе в нужный момент.

Кора строит модели. Из сигналов «пятно, край, движение» она собирает чашку; из чашки, стола и голоса за спиной собирает комнату; из комнаты, вчерашнего разговора и своего плана на вечер собирает ситуацию. Каждый этаж коры строит модель из моделей нижнего этажа. Именно здесь живёт то, что в первой главе называлось прогнозом: верхние этажи предсказывают, что должны увидеть нижние.

Гиппокамп даёт сознанию время. В 1953 году двадцатисемилетнему американцу Генри Молисону, страдавшему тяжёлой эпилепсией, провели операцию, в ходе которой удалили значительные участки медиальных отделов обеих височных долей, включая части гиппокампа. Приступы стали реже, но продолжались, и Генри по-прежнему нуждался в лекарствах. После операции и до смерти в 2008 году Генри почти полностью утратил способность запоминать новые события и факты. При этом он мог осваивать некоторые двигательные навыки, даже не помня, как учился им. Он мог поддерживать разговор, решать кроссворды, узнавал себя в зеркале, хотя лицо старело, а память о нём остановилась на двадцати семи годах. Каждый визит врача был первым. Его интеллект остался прежним, но сознание лишилось одного измерения: оно жило в настоящем, которое никуда не вело. Без гиппокампа нет ни вчера, ни завтра, а значит, нет и того моделирования отсутствующего, которое делает человека человеком.

Миндалина и связанные с ней структуры отвечают за значимость. Мир не нейтрален: одни сигналы для организма важнее других, и решать это надо быстро. В шумной комнате, где вы не разбираете ни слова из соседних разговоров, кто-то произносит вашу фамилию, и вы поворачиваете голову. Сигнал был не громче остальных. Он был значимее, и система значимости протолкнула его в коридор без вашего участия. Психологи описали этот эффект ещё в 1950-х, и с тех пор он остаётся лучшей иллюстрацией того, что в сознание попадает не самое громкое, а самое важное для системы. Кто решает, что важно, мы увидим в третьей части.

Островковая доля, спрятанная в глубине коры, собирает сигналы изнутри тела: сердцебиение, дыхание, температура, состояние желудка, напряжение мышц. Из них складывается ощущение «как мне сейчас», и мы уже видели в первой главе, что мозг читает это ощущение как данные о мире. Сознание не только в голове. Значительная часть того, что мы переживаем как настроение, приходит из живота и грудной клетки.

И наконец, префронтальная кора, передняя часть лобных долей. Её обычно называют центром контроля, но она делает две разные вещи, и обе нужны. Первая: она вставляет паузу между импульсом и действием. Без неё стимул сразу переходит в реакцию. С ней между стимулом и действием появляется время, в которое помещаются прогноз последствий, альтернативы и цель. Вторая вещь менее очевидна: в этой паузе варианты надо ещё взвесить, а для взвешивания нужно чувствовать, что одно важнее другого. Что бывает, когда пауза есть, а чувства нет, показал нейробиолог Антонио Дамасио на пациенте, которого он называет Эллиотом. После удаления опухоли в нижней части лобных долей Эллиот сохранил интеллект, память и речь. Он мог перечислить все плюсы и минусы любого решения не хуже прежнего. Но ни один вариант больше не тянул сильнее другого, и выбор не заканчивался: он мог полчаса решать, каким карандашом писать. С тем же ровным спокойствием он потерял работу и семью, потому что потеря не ощущалась как потеря. Повреждённой оказалась связь между рассуждением и эмоциональной оценкой, и без неё рассуждение крутилось вхолостую. Отсюда вывод, к которому мы ещё вернёмся: пауза сама по себе не свобода. Свободой её делает способность почувствовать, что в ней важно, а это работа эмоции, а не её отсутствие.

Три сети и умение переключаться

Отдельные комнаты объясняют не всё. В последние двадцать лет нейронаука научилась смотреть на мозг как на несколько больших сетей, каждая из которых объединяет области, разбросанные по всему зданию. Три из них важны для нашего разговора.

Первую открыли случайно. Нейробиолог Маркус Рейчл в начале двухтысячных заметил, что когда испытуемых просят просто лежать в томографе и ничего не делать, определённый набор областей не затихает, а наоборот, активируется. Так была описана сеть пассивного режима, и оказалось, что «ничего не делать» для мозга означает вспоминать, планировать, представлять разговоры и думать о себе. Это сеть внутреннего рассказа. Вторая сеть, исполнительная, включается, когда нужно решить задачу, удержать цель, не отвлекаться. Третья, сеть значимости, которую описал нейробиолог Винод Менон, работает переключателем: она решает, что сейчас важнее, внешняя задача или внутренний рассказ, и переводит стрелку.

Теперь можно точнее сказать, что такое качество сознания на языке мозга. Не активность какой-то одной сети, а способность переключаться между ними и не застревать. У каждой сети есть свой способ захватить человека. Застрявший в сети внутреннего рассказа человек часами прокручивает прошлый разговор и не слышит, что ему говорят сейчас. Застрявший в исполнительной сети решает задачу и не замечает, что уже час как решает не ту. Застрявший в сети значимости реагирует на всё новое: каждое уведомление, каждый звук, каждое лицо. Ни один из этих режимов не плох. Плоха невозможность из него выйти.

У этого свойства есть физическое имя, и во второй главе я обещала его назвать. Физик Скотт Келсо, изучавший координацию движений, назвал его метастабильностью: состояние системы, которая достаточно устойчива, чтобы сохранять структуру, и достаточно подвижна, чтобы перестроиться, когда нужно. Мозг работает на этой границе, и обе стороны от неё опасны. Слишком мало связи между областями, и картина рассыпается, как при некоторых поражениях, когда человек видит цвет отдельно от формы. Слишком много связи, и картина исчезает по другой причине. Во время большого эпилептического припадка нейроны коры работают синхронно, как один, активность огромная, а сознания нет. Всё соединилось со всем, и различать стало нечего. Нейробиолог Джулио Тонони строит на этом наблюдении целую теорию: сознанию нужна одновременно интеграция и различение. Целое, в котором части остаются разными. Именно поэтому «больше активности» не значит «больше сознания», и именно поэтому расширить сознание, открыв все двери сразу, невозможно. Это был бы припадок.

Как мозг падает вниз за секунды

Во второй главе я сказала, что при угрозе архитектура перестраивается за секунды и что это не метафора. Вот механизм. Префронтальная кора, та самая, что создаёт задержку, очень чувствительна к химии стресса. Когда миндалина фиксирует угрозу, в мозг выбрасываются норадреналин и дофамин, и в умеренных дозах они помогают сосредоточиться. Но при сильном или длительном стрессе их концентрация переходит порог, за которым префронтальные нейроны почти перестают обмениваться сигналами, а миндалина, наоборот, усиливается. Нейробиолог Эми Арнстен, десятилетиями изучавшая этот переход, описывает его буквально как переключение управления: с медленного и гибкого контура на быстрый и рефлекторный. Здание не изменилось. Изменилось, какие двери открыты. За секунды человек оказывается на первой ступени лестницы, и это не слабость характера, а штатный режим системы, которая миллионы лет выживала именно так.

Недосып делает то же самое медленнее. В опыте, где здоровых людей лишали сна на одну ночь, а потом показывали им неприятные изображения, миндалина реагировала на шестьдесят процентов сильнее, чем у выспавшихся, а связь между ней и префронтальной корой заметно ослабевала. Тормоз отключился, педаль газа стала чувствительнее. Одна ночь.

Отсюда следует то, что важно для всей третьей части книги. Если уровень сознания это режим, а режим зависит от состояния здания, то, чтобы управлять человеком, не нужно менять его убеждения. Достаточно менять четыре переменные. Куда направлено его внимание. Насколько эмоционально заряжено то, что он видит. Сколько альтернативных объяснений у него под рукой. И сколько времени у него есть до того, как надо ответить. Захватить внимание, поднять возбуждение, сузить альтернативы, поторопить, и человек сам придёт к «очевидному» выводу, на первой ступени, своим собственным мозгом. Мы разберём эту технологию подробно, когда дойдём до манипуляции. Здесь достаточно увидеть, что первый вопрос защиты не «верю ли я этому», а «в каком режиме сейчас работает моя система».

Хорошая новость в том, что маршруты в здании не заданы раз и навсегда. Нейроны, которые часто работают вместе, связываются прочнее, это правило нейробиолог Дональд Хебб сформулировал ещё в 1949 году, и с тех пор оно подтверждалось тысячи раз. Каждый раз, когда человек в момент критики успевает заметить жар в лице раньше, чем ответить, он не просто удерживается один раз. Он делает этот маршрут на долю процента вероятнее в следующий раз. Практика, о которой пойдёт речь в последней главе, работает именно так: не через особые состояния, а через смещение вероятностей того, какую дорогу выберет система, когда её толкнут. Опытный мозг, кстати, не работает больше. При решении знакомых задач у него активность ниже, чем у новичка. Он не тратит энергию, он знает дорогу.

Итак, сознание собирается не в комнате, а в коридорах, зависит от того, какие двери открыты, и умеет за секунды менять план здания. Остаётся вопрос, который в этой главе я обходила. Кто ходит по коридорам? Кто тот, для кого информация становится «присутствующей»? Кто, в конце концов, говорит «я»? Об этом следующая глава, и ответ будет не тем, которого ждёшь.

Глава 3. Кто наблюдает

Голос в голове

Прямо сейчас, пока вы читаете, в голове идёт комментарий. Он оценивает фразу, спорит, вспоминает, что надо купить хлеб, замечает, что стало скучно, обещает дочитать до конца раздела. Этот голос звучит изнутри, и потому кажется, что он и есть вы. Но попробуйте простую вещь: подождите следующую мысль. Не думайте её, просто ждите, как ждут автобус. Она придёт сама, без вашего участия, и вы её заметите. А если мысль можно заметить, значит, тот, кто замечает, и то, что замечено, не одно и то же. Внутренний голос это один из каналов содержания, как зрение или слух. Его можно слушать. Значит, слушает кто-то другой.

Кто? Вопрос честный, и первая же попытка ответить на него заводит в ловушку, которую философы знают триста лет. Если в голове есть наблюдатель, который смотрит на мысли, то у него должна быть своя голова, а в ней свой наблюдатель, который смотрит на то, что видит первый, и так до бесконечности. Как камера, направленная на монитор, куда выводится её же изображение: в кадре появляется коридор экранов без конца. Дэвид Юм в 1739 году описал это без метафор: всякий раз, когда я пытаюсь поймать «себя», я натыкаюсь на какое-нибудь восприятие, тепло или холод, свет или тень, любовь или боль, и никогда не нахожу себя отдельно от восприятий.

Из ловушки есть выход, и он проще, чем кажется. Бесконечная цепь наблюдателей нужна только тогда, когда мы ищем субъекта на каждом этаже. А достаточно одного этажа: процесса, который представляет состояние системы, включая факт, что она сейчас что-то представляет. Мозг строит модель комнаты. Он строит модель тела. И точно так же он строит модель того, что комнату и тело сейчас кто-то видит. Философ Томас Метцингер называет это самомоделью, и его главный тезис звучит вызывающе: никакого «я» помимо этой модели в мозге нет. Есть модель, которая переживается изнутри как «вот я, а вот мои мысли». Вызывающе, но проверяемо, и проверки уже сделаны.

«Я», которое можно переставить

Возьмите резиновую руку из магазина розыгрышей. Положите её на стол перед человеком, а его настоящую руку спрячьте за ширму. Теперь одновременно поглаживайте кисточкой резиновую руку и настоящую, в одном ритме. Через минуту-две большинство людей начинает чувствовать прикосновение там, где они его видят, на резиновой руке. Если после этого неожиданно ударить по резиновой руке молотком, человек отдёрнет настоящую и вспотеет. Опыт впервые описали в 1998 году, с тех пор его повторили сотни раз, и он показывает вещь, которую трудно принять: даже ощущение «это моё тело» не дано, а вычислено. Мозг сопоставил то, что видит, с тем, что чувствует, и на основании совпадения включил резиновую руку в модель себя. Двух минут хватило. Шведский нейробиолог Хенрик Эрссон пошёл дальше и с помощью видеоочков, передающих изображение с камеры на голове другого человека, за несколько минут заставлял испытуемых чувствовать себя в чужом теле и вздрагивать, когда ножом угрожали ему, а не им.

Так устроено телесное «я». С «я», которое рассказывает историю, ещё интереснее. У некоторых пациентов с тяжёлой эпилепсией хирурги рассекали мозолистое тело, пучок волокон между полушариями, чтобы припадок не перекидывался с одной половины мозга на другую. После операции эти люди жили обычной жизнью, но нейропсихолог Майкл Газзанига придумал, как показать каждому полушарию своё. Он предъявлял картинку так, чтобы её видело только правое полушарие, которое не умеет говорить, и просил левой рукой, которой оно управляет, выбрать подходящий предмет. Правому полушарию показали заснеженный двор, и левая рука выбрала лопату. Одновременно левому, говорящему полушарию показали куриную лапу, и правая рука выбрала курицу. Затем пациента спросили, почему он выбрал лопату. Говорящее полушарие снега не видело. Но оно ни секунды не колебалось: «Лопатой чистят курятник». Ни тени сомнения, ни «не знаю». Газзанига назвал это интерпретатором: в левом полушарии живёт рассказчик, чья работа сочинять связную историю о том, почему я сделал то, что сделал, и он сочиняет её и тогда, когда причины ему недоступны. У людей с целым мозгом он делает то же самое, только его труднее поймать.

И третье. Психолог Дэниел Вегнер в серии опытов показал, что даже чувство «это сделал я» вычисляется задним числом. Если человек подумал о действии, и действие сразу произошло, и других объяснений под рукой нет, мозг делает вывод об авторстве, независимо от того, кто на самом деле двигал рукой. Вегнер сажал двух людей за один компьютер с общей мышью, как за спиритическую доску, и незаметно подсказывал одному из них слово за секунду до того, как его помощник останавливал курсор на нужной картинке. Люди уверенно сообщали, что остановили курсор сами. Чувство авторства это не отчёт о причине. Это вывод из совпадения: подумал, произошло, значит, я. Тот же интерпретатор, только про волю.

Сложите три опыта. Ощущение своего тела строится за две минуты. Объяснение своих поступков сочиняется на ходу. Чувство «я решил» выводится из совпадения во времени. То, что мы называем «я», это не то, что смотрит, а то, что построено, и построено из тех же материалов, что чашка на столе.

Зачем мозгу «я»

Из этого не следует, что «я» ошибка или иллюзия, от которой хорошо бы избавиться. Наоборот. Организму нужно знать, чьё тело защищать, чьи планы продолжать, чей голод утолять и чьи обещания держать. Ему нужна точка, относительно которой всё остальное «здесь» или «там», «моё» или «чужое», «сейчас» или «тогда». Самомодель это компактный интерфейс, который сжимает миллиарды параметров в несколько управляемых: я хочу, я боюсь, я решил. Без него невозможны ни планирование, ни ответственность, ни любовь. Проблема не в интерфейсе. Проблема в том, что интерфейс принимают за неизменную сущность.

Потому что он меняется постоянно. За десять лет в теле заменилась большая часть клеток, изменились вкусы, убеждения, круг друзей, характер. Что делает вас тем же человеком? Не вещество и не содержание. Непрерывность процесса. Река остаётся той же рекой, хотя вода в ней другая каждую секунду. Личность это не вещь, которую человек носит сквозь время, а способ, которым система связывает себя во времени, и в десятой главе мы увидим, что из этого следует для памяти и для смерти.

Опасность интерфейса, принятого за сущность, в том, что он начинает управлять прогнозом. Человек говорит «я не умею выступать». Это описание. Но мозг читает описания как прогнозы: перед выступлением он ожидает провала, тело отвечает на ожидание дрожью и сухостью во рту, дрожь мешает говорить, выступление действительно выходит скомканным, и самомодель получает подтверждение. Это та же петля, что в первой главе, только теперь она замкнута не на мир, а на себя, и оттого держится крепче. Пока человек не видит петли, «я такой» звучит как факт. Когда видит, это становится редактируемой моделью. Не в том смысле, что можно переписать себя усилием воли, а в том, что «со мной случилось это» больше не обязано превращаться в «значит, я всегда такой».

Здесь у самомодели есть свой параметр качества, и его стоит назвать: эластичность. Слишком слабая самомодель, и человека сносит любое давление, он не знает, чего хочет, и меняет себя под каждого собеседника. Слишком жёсткая, и любая новость о себе становится угрозой, каждая критика нападением, каждое изменение предательством. Между ними та же граница, что у мозга в третьей главе: устойчивость без ригидности. Самомодель должна держать форму и уметь её менять.

Что остаётся, если «я» убрать

Есть состояния, в которых рассказчик замолкает. Хирург в середине сложной операции, музыкант в середине сольной партии, ребёнок, строящий крепость, не думают «я делаю это». Есть действие, есть мир, есть присутствие, а автобиография, репутация и планы на вечер отсутствуют, и никто по ним не скучает. То же происходит при сильной боли: центр переживания смещается в больное место, а «я со своей историей» отступает. Из этого нейробиолог Антонио Дамасио сделал полезное различение. Есть базовое чувство присутствия, ощущение, что здесь и сейчас кто-то есть, и оно, судя по всему, не требует ни имени, ни биографии. И есть автобиографическое «я», рассказчик с историей, который надстраивается над присутствием и время от времени выключается. Первое даёт переживанию точку зрения. Второе даёт ей имя.

Это различение снимает старый спор о том, можно ли «избавиться от эго». Избавляться не от чего и незачем: рассказчик полезен, он просто не должен работать без выходных. Развитие сознания в терминах этой книги означает не исчезновение самомодели, а уменьшение зависимости от её жёсткой версии. Человек, который умеет замечать «возникла мысль, что меня унизили», уже не полностью совпадает с героем своего рассказа. Он его слышит. И может с ним не согласиться.

Остаётся честно обозначить границу. Мозг не способен построить полную модель самого себя в реальном времени, по той же причине, по которой карта не может содержать полную карту самой себя: в неё пришлось бы включить и это включение, и так без конца. У самопознания есть горизонт, и он не отодвигается усилием. Поэтому вопрос «кто наблюдает» получает в этой главе ответ, но не тот, которого ждёшь. Наблюдает не кто-то. Наблюдение это то, что делает система, когда одна её часть представляет состояние других частей, и «я» есть имя, которое эта модель даёт себе. А вот вопрос, почему всё это ещё и переживается, почему у модели есть внутренняя сторона, а не только устройство, здесь не решён. К нему и пора перейти.