
Полная версия:
В Каталонию
Они стояли посреди трассы, и машины со свистом проносились вперёд. У Сергея появилось подозрение опасности простаивания на обочине.
Тайным знаком того, что им следует поговорить в безопасной и менее шумной для этого обстановке, послужил неожиданно образовавшийся над головами мокрый занавес, который застучал по мужским плечам накрапывающим и противным оттого дождиком. Небо стало серым и по-летнему грозовым, обнажив свои тонкие, местами багровые перьевые облака. Они виднелись какое-то время в небесном пролёте, но вскоре слились в серую и густую массу дождевых туч.
Представлять суть встречи стало сложнее, и Сергей настоял проехать вместе в какое-нибудь уютное ближайшее кафе.
– Ну, хорошо, – согласился его новый знакомый, – я обедаю в «Фортуне». Знаете это место?
Сергей засветился от счастья. Сомнений в том, что перед ним стоял Лукас Белый, не было.
– Я последую за вашей машиной – ответил он.
***
Через пятнадцать минут двое чинно попивали китайскую «байчу», что на более понятном языке означало белый чай.
Мужчина напротив Сергея выглядел самодовольно. Казалось, он привык к особому вниманию к своей персоне и к тому же, как далее узнал Хорин, в силу преобладающих в его организме женских гормонов, вел себя по-свойски задиристо. В его облике чётко читались мужское и женское начала, как бы соединяющие стандартизированные черты характера. Попросту говоря, он вел себя, как гей.
– Что вам нужно от Лукаса? – напыщенно поинтересовался он.
И свойственная брутальному мужчине брезгливость – а именно таковым Хорин себя и считал – сменилась вновь радостью и даже восторгом.
«Он нашел его!
Так скоро!
Вряд ли перед ним оказался бы ещё один человек, носивший столь редкое имя – Лукас.»
Между тем, тот начал флиртовать и хлопать глазами, как будто находился на свидании.
Сергею даже стало душновато при мысли, что в китайской закусочной (а именно таким и оказался кафе-ресторан «Фортуна») слегка приглушенный свет, как бывает при романтической обстановке. Да и музыка из динамиков сочилась чересчур бальная. Он собрал волю в кулак и зарядил заученной накануне фразой:
– Скажу прямо – я здесь по делу, – потом расслабился и глотнул горячего, почти безвкусного напитка.
Журналист слегка осклабился, и его лицо изменилось в области подбородка. Тот слегка приподнялся. Лукас был весь во внимании – и его подбородок только что доложил об этом Хорину.
– Я не знаю, с чего начать…
– Начни с самого главного.
Сергей почесал бровь. То ли мысль куда-то улетучилась, то ли без более крепкого напитка в заведениях подобного типа он меньше соображал.
– Ваши статьи…
– Про кого?
– Про предпринимателя.
Хорин посмотрел вопросительно на журналиста, стараясь прочесть понимание того, что он сейчас до него доносит.
– А. Про Жеребцова что ль?
Сергей вздохнул.
«Нашел,нашел его-таки».
– А что такое, пупсик? Шрифт не понравился? Так я тебе в электронном варианте перешлю, покрупнее. Не со своей почты – ты не надейся – с общепользовательской.
Сейчас Сергею показалось, что он стоит в вагоне метро – душном, забитым буквально пропотевшими и уставшими рабочими; в вагоне, который застрял меж двух перегонов и никак не сдвинется с места. Тяжесть происходящего нависла над ним в этот момент. Но он отлично понимал, что сидящий перед ним человек считается в малых кругах натурой чувствительной и амбициозной. Одно неверное слово, и он уйдет от него навсегда.
«И как его только угораздило вмешаться в это перемалывание костей.»
– Послушайте, я человек деловой и привык решать проблемы деликатным и общедоступным образом. Я скажу прямо – я готов заплатить вам вот эту сумму денег, – он протянул белый квадратный конверт Лукасу,– только лишь за одно совершенно незначительное одолжение.
Я прошу вас больше никогда, ни под каким предлогом надвигающейся сенсации для передовицы, не писать о ком бы то ни было, кто так или иначе связан с Жеребцовым Сергеем.
Он положил конверт на бамбуковый коврик, что лежал на столе прямо перед удивленным журналистом.
Эмоции, которые поселились сейчас на лице Лукаса Белого, были сравнимы с нарисованными карикатурами художников комиксов – рот перекосился, а глаза вытаращились и буквально вылезли наружу. Он дотронулся до конверта и заглянул аккуратно внутрь.
Деньги всегда всё решали, деньги всегда за тебя передумывали различного рода ситуации.
Заприметив крупные пятитысячные купюры, Лукас прикрыл конверт и затарабанил пальцами по столу.
– Я – человек высокого полёта, –заявил он без лишней скромности, задрав патетически нос.
«Такого рода поведение присуще и метросексуалам. Может, он не гей?»
– Я зарабатываю честным и достойным путем. Вы даёте мне высокую зарплату, а я даже не знаю вашего имени.
– Ох, оно вас не должно тревожить, – подходящим его манере голосом сказал Сергей, – мое имя такое же честное, как и ваше. Но я согласен, без видимой причины от непонятно кого денег не получают.
– Сергей Хорин. – Я – начальник адвокатской коллегии. – Он протянул руку, опустив при этом кисть ладонью вниз. Таким образом, Сергей показал свое доминирующее положение.
Где-то он это читал… Партнёр такому жесту отвечает противоположным жестом – протягивает руку ладонью вверх, что, по мнению психологов, говорит о его внутреннем согласии подчиниться.
Обыграть такой жест можно, но не все знают, как.
Видимо, Лукас Белый знал, как его обойти, или просто ответил в своей творческой манере – он положил кисть своей второй руки поверх руки Сергея. Да так, что последний тут же захотел оттянуть её назад.
– Знаете, я даже не стану спрашивать, зачем вам это надо. У серьёзных людей всегда серьёзные причины.
Он встал, забросил на плечо сумку и взял конверт.
– Погодите, –крикнул уже вслед ему Сергей, – кто вас нанял?
Лукас завертел корпусом, как будто пританцовывая.
– Для ответа на этот вопрос никаких денег не хватит, – заёрничал он.
Хорин засомневался в правильности того, что он так быстро предложил деньги.
–Я должен быть уверен, что ни одной статьи о Жеребцове я больше не прочитаю.
Одновременно с этой просьбой Сергей всё же намеревался разузнать, как этот журналист узнал об отношениях Жеребцова с Шемякиной и почему написал об этом только сейчас?
Он подошёл к нему вплотную и повторил свой первый вопрос смелым угрожающим тоном.
– Говори сейчас же, мелкий ублюдок! – прошипел он, задрав галстук Лукаса к его подбородку.
Глаза мужчины забегали, а рот скривился от недовольства. Глаза закрылись, и Лукас приготовился к удару.
– Говори, мразь! Я заплатил тебе!
Лукас приоткрыл рот и проскрипел сжатыми от страха зубами.
Когда же Хорин затряс того со всей силой, он буквально пропищал, что после того, как Жеребцов угодил в тюрьму, один из его партнёров воспользовался случаем и начал под него копать. Возможно, и не обошлось без личного разговора с самим Жеребцовым, так как о том, что тот когда-то купил дом некоей любовнице, знал только он сам. Подробностей того, как из Жеребцова вытянули такую информацию, Лукас не знал. Лишь догадывался, что без угроз не обошлось.
Но заказ есть заказ.
Надо было написать о некогда успешном бизнесмене и указать как можно больше «чёрных подробностей». Было понятно, что заказчик ждал от газеты распространения плохой репутации Жеребцова Сергея.
– Как я могу быть уверен, что ты не посмеешь написать больше ни одной статьи об этом? – свирепствовал не на шутку разозлившийся Сергей.
Лукас смолчал.
– Доставай паспорт и пиши.
Тот замешкался.
– Зачем мне рисковать? – ответил ему Лукас – Вы же знаете, где меня найти.
– Доставай паспорт и пиши! – зашипел вновь Хорин.
А потом, держа одной рукой за галстук, вытряс содержимое сумки «своего нового товарища» на стол.
Паспорта там не оказалось.
Тогда он начал шарить у Лукаса в карманах. И во внутреннем обнаружил то, что искал.
Известным блогером оказался Леонид Белов.
Ухмыльнувшись своей собственной удаче, Сергей отпустил неприятеля и пролистал документ до странички с адресом.
– Теперь я знаю, где ты живёшь, шлюха.
Последнее слово отразилось обидой на лице журналиста, но он сдержал эмоции.
Драться он не умел.
Хорин достал из портфеля листок бумаги и ручку.
– Пиши своими словами: Я, Леонид Белов, он же известный всем Лукас Белый…
И далее испуганный Лукас принялся за письмо, красиво выводя каллиграфические буквы, которыми он изложил, как соглашается перестать писать статьи о Жеребцове Сергее и всех других участниках скандала под угрозой попасть под статью 128.1 УК РФ «Клевета», которую он уже нарушил.
После Сергей швырнул ему паспорт в лицо и навсегда распрощался с неприятным ему человеком.
29.
Рвота подступала к горлу, и непривычное состояние бурлило в ослабевших тканях шестилетнего организма; постукивало о нервные окончания и заставляло сидеть если не прямо, то хотя бы ровно, дабы сдержаться и уравновесить нагнетавшее побочное действие неизвестных кислот. Правда, удержаться получилось ненадолго, и Никита всё же запятнал пахнущий кожей, – оттого что новый, – салон общеизвестного автомобиля.
– Ах ты, гаденыш!
Подзатыльник отбился о ладонь водителя, который не поленился и отвлекся от дороги; остановился и был полон решимости вытолкать ребёнка с его новой «мамой» подальше от своего «Кашкая». Боясь рецидивных позывов, мужчина выволок и так окосевшего от страха и ужаса мальчика наружу, поддерживая того, как бессознательную собачонку. Женщина, забравшая Никитку два часа назад, не благоговела над «пасынком», как делала это недавно, забирая его из квартиры, а наоборот, трясла мальчика со злостью – видимо, старалась искоренить его внезапное плохое поведение. Которое, к слову сказать, оправдывало Никиту как жертву «занаркозенного» до предела мальчика.
Дорога в никуда продолжилась ещё с двумя похожими остановками и, наконец, заветвляла, давая возможность снизить обороты и слегка покачиваться посреди неизвестного соснового бора. Мальчик почувствовал прилив свежего воздуха, и ему стало гораздо легче, несмотря на то, что душу грызла изнутри стая собак,тоскливо и страшно подвывая время от времени.
«Кашкай» подкатывал к бревенчатому дому, перед которым стояли в ряд несколько пушистых зелёных ёлочек – декоративных и постриженных чуткой рукой садовника. Между ними находилось углубление с чёрными, недавно выкрашенными в неприглядный цвет, воротами. Посреди висело железное кованное кольцо. Возле ворот висел белый, не замызганный пока от дороги звонок.
Женщина позвонила в него, провожая взглядом случайного водителя. Никитка стоял неподвижно-тихо и ненавязчиво пошмыгивая носом. Он, казалось, успокоился и готов был вести себя так, как хотела эта странная женщина.
Близко послышались шаги, и ворота скрипнули, обнажив перед собой зелёный простор внутреннего сада с постриженным газоном.
– Ну, наконец-то, – пропел Кирилл при виде шестилетнего мальчика. Я уж думал, что вы не приедете. Жена совсем не даёт мне с ним видеться, – улыбнулся он в сторону мальчика, – я поэтому нервничаю каждый раз, когда тот опаздывает.
Никита не повел и ухом.
– Скорее проходи в дом, Никита, – напутствовал ласково Кирилл.
Мальчик послушно поплёлся вперёд, не поднимая головы и не оглядываясь.
Он невероятно устал. Груз событий отбивался колкими ударами у него в голове. Сейчас он хотел спать. Чтобы ни происходило за последние два дня, он воспринимал это с равнодушием и небывалым терпением. Он просто хотел спать.
А утром придёт другое понимание, потом придёт светлая мысль. Мама всегда говорила ему: «Кто рано встает – тому Бог подает. Ранняя пташка получает лучшего червячка…»
Мама. Папа…
Они оба ему это говорили. И даже несмотря на то, что папа всегда много работал и мальчик видел его редко, он вспоминал сейчас его светлые и полные любви глаза – узко поставленные, с настойчивым взглядом и такие далёкие от него сейчас. Ему было стыдно и страшно за них обоих, – он страшно боялся, что его жестоко накажут за то, что он исчез. Он боялся реакции отца, боялся его глаз, слов… но даже при всём при этом, мечтал сейчас быть наказанным и запертым от всех глаз в собственной комнате, где пахло родным, жизнерадостным и любимым…
Кирилл поблагодарил женщину и передал ей в качестве благодарности два пакета, до верху набитых продуктами. Внутри лежали батоны дорогой сырокопченой колбасы, консервы и сыры. Мясо кур, индейки и свинина находились в отдельном пакете; овощи и фрукты в другом. Ещё в отдельном пакете пестрили самыми дорогими брендами шоколадки и газировка для детей.
Он знал, что такие, как она, возьмут и едой. Продукты пригодятся – всё купленное накануне женщина ела редко и не могла позволить так питаться своим четырем детям. Приличное мясо она не покупала. Даже продавцы на рынке не скрывали того, что та или иная курица может быть «слегка» просрочена. Женщина знала, что в таком случае её замачивали в уксусе и снова выбрасывали на прилавок.
Но в жареном виде было съедобно. Детям нужен белок.
Она сняла с себя шарф, который повязала накануне, и протянула его Кириллу, но тот её остановил.
«Жалкое создание», – подумал он про себя и просто закрыл перед носом дверь.
Каждый получил всё, что хотел.
Женщина постояла ещё какое-то время перед воротами и поплелась по тропинке обратно, к проезжей части, желая выяснить у прохожих о ближайшей остановке.
Когда-то её ребёнком выбросили на улицу и заставили выживать. Родителям, любившим приложиться к бутылке, не было и дела до сопливого и орущего чада, поэтому она прекрасно понимала, что надо вертеться любыми способами и лишь один всегда проигрывал – когда надо было довериться взрослым. Тем не менее, она была чертовски благодарна приютившему её когда-то дядечке, как все его ласково называли, который организовывал таким, как она, выездные бесплатные обеды и даже дал крышу над головой. Условие было одно – приносить в дом продукты или деньги поочередно с соплеменниками. Бывало, он бил ее, когда денег оказывалось меньше заявленных накануне. В эти дни она не получала ужина и спала на полу. Подобное наказание было для всех попрошаек Казанского вокзала. Она никогда не понимала борьбы за судьбу пропавшего ребёнка, листовки с изображениями которых висели в здании вокзала и на столбах за его пределами. С детства привыкшая к тому, что дети – это обуза, из которых при желании можно слепить рабочую силу, эта женщина не испытывала жалости ни к себе, ни к своим детям.
Потому что работать должны были все.
Все.
Левин знал – таких на вокзалах очень много. Были, конечно, и те, кто за еду не согласится ни на что и даже лицемерно отбросит подброшенный кусок хлеба с маслом. Но люди разные. Одни побрезгуют – другие согласятся.
Придуманная Кириллом история о несложившихся отношениях между матерью и им, отцом мальчика, женщину на самом деле не интересовала. Но легенда была нужна, как запасной вариант на случай отказа попрошайки сработать чисто. Иначе в любой момент она могла передумать, положившись на материнский инстинкт.
Довольная и уставшая, женщина заглянула краем глаза в тяжёлые пакеты и обрадовалась дорогому шоколаду, что лежал между колбасами и банками с соленьями – её сорванцы сегодня порадуются.
***
Прихожая повисла высоким потолком над темнеющей из-за тусклого света головой мальчика. По стенам, ведущим наверх и ветвляющим по мере изгиба лестницы, красовались картины. Они висели V-образным силуэтом – как будто точная рука дизайнера развесила их там, очертив над головами аккуратные пропорциональные расстояния разных размеров: от стандартного 10×15 до 66×22. Красивые репродукции картин с женщинами разных эпох смотрели на мальчика. Как будто позировавшие в сей момент, они казались ему живыми и загадочными. Те, что смотрели на Никиту сверху вниз, были романтичными и пугающими его одновременно. В основном то были женщины с карими глазами, а он их отчего-то боялся, будто видел в них чёрное начало; в светлых же, наоборот, все было понятно – лучезарные и открытые глаза не пугали его. Но настораживали все девять – ровно столько было их на стене, ровно столько женщин смотрели на ребёнка внимательными глазами, изучающими и чарующими.
Видимо, Кирилл Левин был любителем женских душ, раз решился украсить лестничный пролет исключительно девичьими силуэтами. Все они были молодыми барышнями: пышногрудые и изящные, аристократичные и помпезные, скромные и с невинным взглядом. На всех можно было смотреть с интересом и стараться разгадать их потерянный в красках внутренний мир. Чего они хотели, когда позировали? Что любили читать или не любили совсем? Откуда они приехали, и где их родимый дом? Сколько им лет, и какого они слоя общества? Среди них были репродукции Рембрандта Саскии ван Лейвенбург с её изящной шляпкой, закинутой на бок, и чарующими ямочками на щеках; А.П. Струйской художника Ф.С. Рокотова – абсолютно очаровательной, свежей и чистой в силу своего возраста; портрет М.А. Дьяковой, выполненный Д.Г. Левицким, с нежной улыбкой и синими глазами, прихотливую в стиле, но открытую для внимания мужчин; современный по сравнению с этими тремя портрет Коко Шанель, что висел третьим справа и являлся связующим звеном своего рода «клина». Коко выглядела успешной и красивой, как грациозная пантера, с её жемчужными бусами за спиной. За ней висела картина с изображением Клеопатры – обольстительницы Юлия Цезаря и Марка Антония – и в первом, и во втором случае художник не давал о себе знать и спрятал известную формальность. Снизу вверх поднимались портреты Орлеанской Девы с широко поставленными глазами и миниатюрным подбородком; Мэрилин Монро с алыми сексуальными губами; принцессы Дианы и, наконец, портрет М.И. Лопухиной В.Л. Боровиковского – из всех красавиц на картинах самой юной и загадочной.
Абсолютно не похожие друг на друга ни эпохами, ни внешними данными эти женщины манили вошедшего своей скрытой силой и очаровывали внешней нарисованной красотой. Любой вошедший в этот дом гость мог по достоинству оценить их портреты – окажись тем вошедшим женщина и мужчина.
Другое дело было расхваливать внешние данные маленькому мальчику. Для него – ещё совсем несмышленого и поэтому далекого от искусства человечка – было невдомек ценить этих женщин. Отнюдь, они его пугали, и всё, что он мог себе воображать, так это хождение этих странных особ по ночам – он так и видел в своем детском сознании картину, ошеломляющую его изнутри: девять женщин начинают переглядываться друг с другом, когда хозяева дома погасили везде свет и отправились на покой. Потом они выходили из своих портретов и устраивали в гостиной, в которой он, к слову, сейчас стоял, чаепития. От такой будоражащей фантазии у мальчика пробежали мурашки.
Он оглянулся на Кирилла, в надежде понять, что ему прикажут теперь.
Тот быстро закрыл дверь, посмотрев при этом в правую и левую стороны двора, как будто боялся, что кто-то может за ними следить. Потом прокрутил замок на несколько оборотов и повесил цепочку, свидетельствующую о тщательном запирании входного пространства.
– Я хочу тебя сразу предупредить, – обратился он к Никите, – дом стоит на отшибе. И вообще, я не любитель селиться бок о бок с надоедливыми соседями. Поэтому, если надумаешь бежать, – флаг в руки, как говорится. Только вот вряд ли это понравится Гермесу.
– Кто такой Гермес?
– Двухгодовалый доберман, который терпеть не может незнакомых ему детей. Как чувствует слабость – сразу калечит.
Никита почувствовал озноб. Страх и ощущение ненависти переплелись в слабом теле и стремились вылиться наружу, как если бы он был гораздо взрослее и сильнее этого отравленного злобой незнакомца. Он заплакал и осел на пол, прижимаясь к лестничной ступени.
Кирилл готов был к такой реакции и поэтому не обратил на ревущего ребёнка должного внимания. Лишь причмокнул языком и подошел к Никите, чтобы взять того за руку и отвести наверх. Одним рывком он подтянул мальчика к себе и поволок его вверх по лестнице, давая лишь слабую возможность перешагивать через порядочного размера ступеньки. Перед взором возникла кремовая дверь, которая тут же закрыла мальчика от посторонних взглядов кажущихся ему живыми картин.
Он услышал, как щёлкнула дверь с другой стороны, и тут же начал бить её руками, пока боль не пронзила ладони и он не отступил от прохода из-за охватившей вновь слабости.
В комнате было темно, но сквозь жалюзи пробивались полоски дневного света, отчего были видны стоящие в комнате предметы мебели. Было так страшно, что рука сама искала выключатель, вновь и вновь ускользающий от рук шестилетнего мальчика. Казалось, что прошло много времени, пока в комнате не зажегся торшер. Странным образом, на потолке отсутствовала люстра, и Никита был слегка удивлён, когда свет включился в дальнем, левом от него углу. Рассеивающий и жёлтый – он не освещал комнату полностью, а лишь наполовину заполнял её приглушенным и неярким светом, акцентируя одиночный источник от мощной, но прикрытой колпаком лампочки.
Просидеть ещё одну ночь в чужом доме было невыносимо, тем более что мальчику то и дело мерещились тени и шумы различного рода. Вот и тень, отбрасываемая тем самым торшером, почему-то двигалась.
Конечно, это мигала лампочка. Но внушение чего-то другого, не такого реального, как он сам, рождало в мальчике чувство беспокойства.
Он начал открывать пугающие его дверцы шкафов – каждое новое потягивание за дверцу сопровождалось закрыванием одного глаза, как будто это помогало не разглядеть находящихся в них чудовищ.
Дверец было немного, но мальчик проверил всё досконально – не спряталась ли в одном из шкафов какая-нибудь нечисть.
Потом он залез под кровать и тщательно осмотрел пыльный пол. Жалюзи оставались на потом, но там возникла другая проблема – не поддавался механизмоткрывания– закрывания. Поразбиравшись с ним минуту-другую, Никита сел на кровать и прислонился к изголовью.
Спать уже не хотелось, есть было невмоготу от постоянно надвигающейся тошноты – наверно, действовал эфир. Поэтому оставалось только думать, как сбежать со второго этажа и миновать собаку.
Снизу послышался голос его нового похитителя. Тот нёс ему молоко и печенье, предупреждая мальчика не выкинуть чего невразумительного, если он хочет поесть.
«Как будто я могу вам всем ответить….» – обидная мысль залезла в голову мальчика, как пиявка, собравшаяся выпить кровь того, кто её поймал. Чувство слабости и беззащитности ослабило тревожные мысли и дало дорогу страху – страху того, что тот, кто сейчас поднимался по лестнице, ударит и обидит, оскорбит и наплюет своим безразличием.
– Спасибо, –сказал себе под нос Никита и лишь нахмурился, когда Кирилл замаячил подносом у него перед лицом.
30.
Нельзя сдаваться не только после одного,
но и после ста поражений.
Авраам Линкольн
Полицейский участок на окраине Москвы был пуст – лишь стандартные стены грязно-зелёного оттенка и торчащие перед взорами вошедших железные прутья обезьянника, как будто в зоопарке, торчали из-под тёмной скрипучей рамы. Внутри никого не было.
Ни хулиганов.
Ни пьяниц.
Ни дебоширов.
И это успокаивало.
А может, граждане так устали от неразрешённых полицией вопросов, что просто не обращались к ней.
Кто-то получал негативный взгляд сержанта, принимающего заявление, когда тот, по определению, должен был сочувствовать и причмокивать языком от недовольства в сложившейся ситуации; а кто-то не верил в бескорыстность государственных служителей закона, которые запросто могли попросить дополнительной зарплаты за вмешательство в их жизни.
Так или иначе Кате с Виктором посоветовали именно этот участок, именно в этом районе, потому что там работал знакомый следователь Антона, ещё совсем недавно опрашивавшего самого Виктора в совсем нетипичной для этой обстановке и совершенно по другому поводу.
Когда Антон позвонил бывшему потенциальному преступнику уже под ночь, Виктор был удивлён.
Но пролежав с рассеянными мыслями до утра, он все-таки осознал, откуда растут корни данного звонка и что они вполне могут оказаться испанскими.
Это Ростислав позаботился о нём. Это он уберёг его от лишних допросов и тюрьмы. Это его дядя поучаствовал во всей этой заварушке и, как истинный инкогнито, не появился при этом. Он как ангел хранитель оберегал его тогда, когда Виктор в этом особенно нуждался. Он появлялся в нужный момент, в нужном месте и даже, если Ростислава не было видно, он всё равно обо всём узнавал и помогал своему племяннику. Как когда-то помог с продвижением в «ЯхтСтройТехнолоджис». Как когда-то…
«Когда все разрешится, нужно обязательно с ним встретиться, обнять крепко и поблагодарить за его уважение и мужскую дружбу», – мелькнуло в голове.