Стоя на краю

Оксана Долгополова

Стоя на краю

Пролог.

Я потерял счёт времени. День и ночь слились воедино. Недели превратились в месяцы. Я не помнил, где я и почему. Даже собственное имя вспоминал с трудом. Не знаю, как долго я находился в этом состоянии. Наверное, целую вечность… Но когда я наконец-то выплыл из этой темноты, память стала возвращаться...

Вспышки, как я их назвал, начались внезапно. Короткие, хаотичные и слишком живые. В эти мгновения мой мозг терял связь с реальностью. Я проваливался в прошлое, словно в прорубь с ледяной водой. Дыхание перехватывало, тело немело. А я просто стоял и смотрел на леденящие душу образы. И они были такими настоящими, что я ощущал их кожей, чувствовал запахи, слышал звуки, переживал всё заново. Снова и снова…

Вспышка. Я уже не в своей комнате.

Туман.

Крики: «Очнись!» Чьи-то искорёженные лица. Всплески холодной воды. Я вытираю лицо рукавом и вдруг понимаю: это не вода. Это кровь. По спине пробегает дрожь. Снова крики - сдавленные, полные животного ужаса. Оборачиваюсь. Сгорбленный мужчина сидит рядом и причитает: «И что же… Что же нам теперь делать?» Я склоняюсь к нему, хочу спросить: «Что случилось?». Но едва коснувшись плеча, силуэт растворяется, как дымка.

Яркий свет.

И новая вспышка уже уносит меня в другое место.

Я осматриваюсь. Это старый, заброшенный дом. Внутри абсолютная темнота. Ничего не видно, но я чувствую мерзкий запах гнили и слышу хрипящее дыхание где-то в углу. От понимания «я тут не один» спирает дыхание. Пячусь назад, шаг, ещё шаг, наступаю на что-то скользкое и резко падаю на спину. Вскрикиваю. Инстинктивно закрываю глаза. А потом медленно открываю и вижу потолок своей комнаты.

Со лба течёт пот. Сердце бешено колотится. Я упал с кровати и лежу на полу, ощущая каждый мускул, но всё равно выдыхаю: «Вернулся…»

Страх не отпускал ни на секунду. Вспышки изматывали. После каждого погружения я ощущал тупую, давящую боль в висках, от которой хотелось кричать во всё горло. Тело было в постоянном напряжении.

И лишь в тишине, в промежутке между приступами, я отдыхал, слушая, как по окну стучит дождь. Монотонно. Размеренно. В эти моменты, я поворачивал голову и начинал считать капли на стекле, чтобы не сойти с ума окончательно. А потом снова накрывало…

И я устал… Я так устал, что был готов сдаться. Одна часть меня отчаянно кричала: «Остановись! Ты сломаешься! Ты не справишься!» - и я почти ей поверил. Но другая часть меня продолжала упорно твердить: «Правда, какой бы ужасной она не была – твой единственный ключ от этой темницы. Без неё ты так и останешься призраком».

Да, мне было действительно страшно и больно возвращаться в прошлое раз за разом, но оставаться «никем» было куда страшнее.

Так я сделал выбор, выдохнул, собрался духом и продолжил соединять несоединимое. Было сложно. Иногда доходило до истерики, до рвотных спазмов от бессилия. Но я говорил себе: «Терпи, Костя. Ещё немного. Ещё чуть-чуть».

И я терпел, продолжал бороться с собственным адом в голове. Пока однажды всё не встало на свои места.

Имя Глеб вспыхнуло в сознании, как сигнальная ракета. Чётко и ярко. Именно оно оказалось тем самым недостающим элементом пазла, без которого общая картина никак не складывалась. Но стоило ему появиться, как все обрывки, все лица, все фразы, все события - всё разом притянулось к нему, будто железные опилки к магниту. Застывшие образы пришли в движение.

И я вспомнил…

Однако, помнить всё оказалось очень странно…

Знакомые лица вызывали не теплоту, а ужас. Привычные места казались декорациями к чужому кошмару. Я знал имена, даты, последовательность событий, но чувствовал себя не хозяином этих знаний, а их пленником. Весь мой прошлый мир предстал передо мной, будто увиденный сквозь треснувшее стекло - искажённым и чужим.

И это привело меня в ужас…

Я наконец-то помнил…

Но это прозрение не принесло мне желанного облегчения, скорее наоборот, породило больше вопросов, чем ответов.

Глава 1. «Встреча, изменившая жизнь»

Детство возвращалось обрывками. Блёклыми, скудными, будто стёртыми ещё задолго до амнезии. Но кое-что я помнил отчётливо. Даже то, что предпочёл бы не вспоминать вовсе.

Например, как по ночам я забирался под одеяло с потрёпанным мишкой - единственной вещью, которая осталась у меня от матери. Его лапа была зашита грубыми нитками, а один глаз давно отвалился, но я прижимал его к себе, словно он мог заменить мне её объятья. Иногда я шептал ему: «Она придёт за нами. Правда?» И ждал ответа, пока тишина не начинала звенеть в ушах.

Но увы, ответа не было…

Чужие, серые стены казённого учреждения так и не стали мне родным домом. Я отлично помнил лица воспитателей, в каждом из которых я с надеждой искал маму, но, естественно, тщетно. Помнил гул детских голосов и глаза таких же несчастных ребят, которым пришлось слишком рано повзрослеть. Одним из них был Сашка - мальчик с ожогом на щеке. Он редко разговаривал, но как-то раз, когда местные задиры разбили его очки, он прошептал мне: «Лучше бы я сгорел тогда вместе с родителями». И эти слова прожгли меня, как раскалённое железо. Я долго о них думал, об этом мальчике и о том, как мы все похожи. У нас были разные истории, но в наших душах кипели одни и те же чувства: обида, злость, одиночество.

Я усердно старался заглушить эти эмоции, пытался убедить себя, что ещё есть надежда. Я мечтал о семье, наивно верил, что однажды за мной придут, обнимут и скажут: «Не бойся. Всё хорошо. Ты дома». Но шло время, а мечта оставалась лишь мечтой.

Я был один. Одинок до мозга костей. И из-за этого я чувствовал себя неполноценным, брошенным, ненужным. Даже в толпе я всё равно был один. Это неприятное, колющее чувство преследовало меня постоянно. Мне казалось, что одиночество останется со мной навсегда, как неизлечимая болезнь, от которой нет лекарства. Казалось, что такое уже не исправить, не изменить.

И потому, я рос с чёткой мыслью о собственной никчёмности. Был молчаливым, слабым, закрытым, ни с кем особо не дружил. Негласно числился в рядах изгоев, над которыми время от времени любили поиздеваться ребята постарше, называвшие себя «главными». Для них это было своеобразным развлечением, демонстрацией силы и власти, ну а для нас, и конкретно для меня - минутами позора и унижений, которые каждый переживал по-разному. Кто-то плакал, кто-то терпел сквозь зубы, а кто-то нелепо переводил всё в шутку, хотя весёлого в издевательствах было мало. Точнее, вообще не было.

И всё же мы молчали. Я молчал.

Жаловаться было опасно и бесполезно. Руководство детского дома закрывало глаза на так называемые «шалости детей», а воспитатели особо не вникали в проблемы подопечных, относились к нам в первую очередь как к работе и уже потом, как к сиротам. Если речь не шла о смерти или серьёзных увечьях, на синяки и ссадины попусту не обращали внимания. Мол, дети, что с них взять. И даже в тех немногих случаях, когда кто-то начинал задавать вопросы, мы сами продолжали упорно молчать, скрывая правду и выгораживая виновных. Жаловаться было не принято. Стать ябедой означало стать главной мишенью для каждодневных издевательств, а желающих занять этот пост среди нас не было.

Шайка «главных» держала в страхе бо́льшую часть детского дома. «Сопляков» туда не брали. В основном она состояла из ребят постарше, поэтому ежегодно её ряды обновлялись. Кто-то выпускался и уходил, а кто-то, наоборот, приходил, занимая вакантное место. Иными словами, на месте отрубленной головы вырастала новая, а иногда и две, как у гидры. Состав шайки регулярно менялся, но суть всегда оставалась прежней - в неё вступали исключительно отмороженные персонажи, готовые на всё ради тёпленького места и статуса «неприкасаемого». Конвейер издевательств работал без передышки. А нам, изгоям, оставалось лишь смириться с этим прискорбным фактом.

Мы продолжали терпеть и старались лишний раз не попадаться на глаза.

Я, как и большинство, жил в тени, максимально тихо и неприметно. Я мечтал быстрее повзрослеть, уехать из детского дома и забыть о своём детстве, как о страшном сне. Я планировал прожить эти годы невидимкой, однако в мой план ворвались серьёзные изменения.

Изменения по имени Глеб.

Он попал к нам после того, как его родители и младший брат погибли в автокатастрофе. Из живых родственников на тот момент числился лишь дядя, но знатному алкашу ребёнка не доверили, и в итоге, в двенадцать лет, Глеб оказался в детском доме.

Он отличался от остальных. Не старался слиться с толпой, не старался кому-то понравиться. Не отводил взгляда, не боялся громко говорить и высказывать мнение. Глеб был другой. Потрёпанный жизнью, но с горящим взглядом.

Он был старше меня. Всего на пару лет. Однако из-за роста и крепкого телосложения Глеб выглядел намного взрослее. А ещё он часто хмурился и очень редко улыбался. Это настораживало. Я на всякий случай обходил новичка стороной.

Как выяснилось позже - зря. Ведь за мрачной маской скрывалась добрая душа. Но этот факт открылся не сразу.

Однажды в столовой ко мне прицепились парни из шайки. Их было трое, и каждый как минимум на голову выше меня.

- А ну стоять, шпиндель, - скомандовал самый высокий.

Я замер.

- Сок теперь мой. Остальное, так и быть, твоё.

Я шагнул вперёд, пытаясь скрыться с глаз как можно быстрее, однако далеко уйти так и не успел.

- Тебя никто не отпускал! - рявкнул второй, более коренастый. - Сначала отдай яблоко, потом можешь идти.

Я потянулся за яблоком, но коренастый схватил его первым и тут же, одним мощным откусом, поглотил добрую половину.

- Кажется, ничего стоящего не осталось, - с ехидством подметил третий парень и ударил по подносу.

Тарелка с грохотом приземлилась на пол и раскололась на несколько частей. Содержимое оказалось прямо под ногами трио.

- Вот криворукий! - засмеялся коренастый, демонстративно наступив на котлету.

- Теперь придётся есть с пола, как свинья, - добавил высокий и пнул меня вперёд.

Я молча наклонился, чтобы всё собрать, и трио взорвалось от смеха. Покончив с котлетой, коренастый быстро переключился на мою ладонь. Он прижал её ногой. С силой. Я невольно вскрикнул и тихо застонал от боли, попытался вырваться, но ничего не получилось. Мои безуспешные кривляния лишь сильнее веселили «главных». Они смеялись взахлёб, как сумасшедшие.

Сквозь пелену унижения и боли я поймал взгляд Сашки, жавшегося у стены. Его глаза, широкие от ужаса, отражали меня самого - такого же жалкого и напуганного. Этот взгляд был хуже пинков…

- Ну-ка лизни с пола, свинья, - продолжал коренастый.

В горле встал ком. Руки затряслись. Я едва сдерживал слёзы и уже был готов разреветься, как девчонка.

Но внезапно раздался голос:

- Свиньи здесь вы!

Смех резко стих. Я поднял глаза и увидел Глеба. Он стоял напротив. Солнечный луч высвечивал его шрам у виска - след от аварии, забравшей его семью. Взгляд был прямой, полный силы и уверенности.

- Не лезь, новенький, это не твоё дело, - буркнул коренастый. - Иди мимо.

- Что? Только толпой можете нападать? А давай-ка со мной, один на один, - Глеб шагнул вперёд, выставив кулаки.

- Ого, да у нас тут герой завёлся, - высокий ухмыльнулся и шагнул навстречу. - Ну хорошо, покажи, на что ты годен.

Глеб не стал ждать. Он первым вцепился в парня, и через минуту они уже катались по полу, колотили друг друга, пока не появились воспитатели, как всегда, не торопясь. У драчунов под глазами чернели фингалы и были разбиты носы, но вместо кабинета медсестры их повели прямиком к директору – за порцией «отборной» морали и бесполезного разговора о поведении.

- Не стой как столб, - бросил мне Глеб, прежде чем отправиться вслед за воспитателем. - Бей первым.

Я молча кивнул ему в ответ.

Этот поступок и слова запали мне глубоко в душу. Я решил поговорить с Глебом один на один, чтобы узнать причину такого безрассудного порыва и, конечно же, поблагодарить.

- Зачем ты это сделал? - спросил я позже, подкараулив Глеба в коридоре.

- Ты похож на моего младшего брата. Он тоже вечно молчал, когда его задирали, боялся ответить, - с грустью в голосе произнёс Глеб. - Теперь его нет, а привычка защищать осталась.

- Спасибо, что заступился.

- Ерунда. Я их не боюсь. Пусть знают, что никакие они не главные. И вообще, предлагаю стать друзьями. Вместе мы дадим им настоящий отпор. Будут за километр нас обходить.

- Вместе? - робко протянул я. - Но я не умею драться.

- Не переживай, я научу, - ответил Глеб. - Ну так что? Друзья?

- Конечно! - радостно воскликнул я.

Мы ударили по рукам и это стало началом нашей крепкой дружбы.

Впервые за долгие годы внутреннего одиночества я перестал быть одиноким. Глеб стал для меня настоящим братом, пусть и не по крови. Он стал моей единственной семьёй, которой у меня никогда не было. И я, наконец-то, почувствовал себя счастливым.

Вместе с Глебом жизнь в детском доме заиграла новыми красками. Он учил меня не молчать, отстаивать своё, защищаться, давать отпор обидчикам, драться.

Мы тренировались в старом заброшенном сарае. Почти каждый день. Он стал нашим убежищем. Там мы выплёскивали эмоции, делились сокровенным, а потом, обновлённые и заряженные, возвращались обратно, где нас уже поджидал кто-нибудь из шайки. Глеб учил меня бить по ржавым бочкам, пока на кулаках не появлялись ссадины.

- Боль - это хорошо, - говорил он, перевязывая мои руки обрывками старой рубахи. - Она напоминает, что ты жив и что должен бороться дальше.

Я впитывал его слова, как губка, и продолжал тренироваться. А после занятий мы болтали. Я рассказывал ему о жизни в детском доме до него, а он рассказывал мне о семье: о брате и о своих родителях-биологах, мечтавших изучить тайгу.

Мы старались не провоцировать «главных» и решать вопросы мирно, но после драки в столовой они серьёзно на нас взъелись. Мы стали для них занозой, которая постоянно мешала. Я и Глеб ломали систему, выстроенную годами. И этот пример мог стать заразительным. «Главные» хорошо это понимали. Они пытались нас сломить, пресечь восстание на корню. Нападали, запугивали, били. С каждым разом всё сильнее, но мы не прогибались. Твёрдо решили - лучше быть побитыми, чем жить по старым порядкам.

Конфликт быстро обострялся. В какой-то момент он оказался на краю пропасти, откуда должны были упасть либо мы, либо «главные». Все были на взводе. Разборки грозились в любую минуту выйти за рамки дозволенного, и даже воспитатели, которые обычно ограничивались разговорами, стали серьёзнее относиться к нашим стычкам.

А таковых было предостаточно.

Однажды «главные» выследили, где мы с Глебом пропадаем часами, и заявились толпой в сарай.

- Так значит, здесь эти крысёныши прячутся, - громко произнёс самый главный из «главных» - крупный, прыщавый паренёк по кличке Маяк. - Разнесите здесь всё, парни. А потом сожгите. Гризли, доставай спички. У нас сегодня на ужин жаркое из двух крысят.

- А как известно, перед готовкой мясо нужно хорошенько отбить. Для мягкости, - щерясь, добавил Гризли и достал из кармана коробок.

Остальные нас плотно окружили.

Первый удар пришёлся в ухо. В голове зазвенело. Второй - под дых. Я согнулся пополам, хватая ртом воздух, но отдышаться не успел - кулаки замелькали со всех сторон одновременно.

Первое время я пытался отбиваться, как и Глеб. Вспоминал его приёмы, махал кулаками и даже пару раз хорошенько попал по челюсти одному из обидчиков. Но продлилось это не долго… Силы стали угасать. В глазах всё завертелось, и от очередного удара по голове я резко свалился на старый, щербатый пол. Прямо лицом вниз. Однако удары на этом не закончились. Меня продолжили пинать ногами.

- Звери, прекратите! - крикнул Глеб и попытался оттолкнуть от меня особенно усердных парней, но тщетно.

Его перехватили, а затем в драку вступили Маяк и его правая рука - Гризли. Приложив немного усилий, парни свалили уже уставшего Глеба на пол. Он не мог сопротивляться и лишь махал руками из положения лёжа, будто перевернувшийся жук. Толпа засмеялась хором. Чувство превосходства им явно нравилось. Они упивались нашей болью, а мы с Глебом просто лежали на грязном полу и давились собственной кровью.

- Поджигай, - властно скомандовал Маяк, и смех резко стих.

Повисла тишина.

Я до последнего надеялся, что это шутка. Злобная, не смешная, но шутка. Однако Гризли был предельно серьёзен. Он, не задумываясь, черканул спичку о коробок и бросил на стопку мусора. Практически сразу появился огонь.

Я почувствовал запах дыма, но испугаться не успел. Помню лишь, что повернул голову и посмотрел на Глеба. Он уже не двигался, глаза были закрыты. Сквозь нарастающий гул в ушах и шипение пламени я различил лишь его сведённые от боли брови и каплю крови, медленно сползающую по виску рядом со шрамом. Это лицо, ставшее для меня символом силы, выглядело абсолютно беззащитным.

Я попытался подползти к нему, чтобы закрыть собой, сделал несколько рывков вперёд, однако руки не слушались. В какой-то момент сознание просто отключилось. Что произошло дальше, помню смутно. Хохот. Скрип двери. Едкая гарь, которая лезла и в нос, и в глаза. Потом свет. Чьи-то шумные разговоры и свежий воздух.

Нас спасли воспитатели. Как оказалось после, вовремя они подоспели неспроста. Сашка, тот самый мальчик с ожогом на лице, рассказал взрослым о сарае, и именно благодаря ему мы остались живы.

Я и Глеб попали в больницу. Лишь там я узнал подробности нашего спасения. Оказалось, что Сашка побежал не к дежурному воспитателю, а прямиком в кабинет к самому директору - Петру Семёнычу. Он ворвался без стука, крича так, что слышно было по всему коридору: «Они убьют их! В старом сарае! Горят!» Именно этот отчаянный вопль заставил взрослых очнуться и сорваться с места.

Маяк, Гризли и остальные парни, участвовавшие в избиении, исчезли. Мы не знали куда. Может, в другой детский дом, может, в колонию. Нам было всё равно. Главное - они исчезли.

«Шайка» после такого разгрома поутихла, прекратила издевательства и залегла на дно - исчезнуть вслед за Маяком и прочими никто не хотел.

В детском доме стало безопаснее. Многие изгои расправили плечи, в том числе и Сашка. Некогда запуганный мальчик, ставший нашим спасителем, поверил в себя, начал улыбаться, а вскоре и вовсе обрёл истинное счастье - новую семью.

Мы с Глебом были рады за него. И пусть нам не повезло так же, как Сашке, мы тоже были счастливы. Шайка от нас отстала, и после больницы мы наконец-то зажили спокойно. Я перестал дёргаться от каждого звука, а Глеб, думаю, стал ещё увереннее, сильнее.

Хотя понятие «силы» было относительным. Иногда по ночам Глеб вскакивал от кошмаров, молча садился на кровать, сжимая кулаки так, что костяшки белели. А я, проснувшись от его резкого движения, лежал без сна, вспоминая запах гари и мерзкий хохот.

Но днём мы держались. Мы ходили по коридорам с высоко поднятой головой, и теперь не мы, а бывшие «главные» шарахались в сторону, избегая встречных взглядов.

- Теперь они знают, что нас не сломить, - с гордостью заявлял Глеб.

Вместо того, чтобы смиренно принять нашу учесть, мы прогнули систему под себя.

И эта победа стала настоящим символом свободы. Символом того, что даже в самой сложной ситуации ни за что нельзя сдаваться. Никогда…

Глава 2. «Шаг за шагом»

Да, моё детство было незавидным. Я много чего пережил, и всё же в будущее я смотрел с оптимизмом. Во многом благодаря Глебу. Он стал для меня путеводной звездой и надёжной опорой.

Помню, как в первую ночь после моего выпуска мы сидели с ним на скамейке у вокзала и делили последнюю пачку доширака, которую пришлось есть в сухомятку. Глеб протянул мне свою половину.

- Ешь, - сказал он. - Завтра заработаю денег и куплю нормальной еды, - его голос дрожал, но он упорно сжимал старый рюкзак с вещами, будто в нём был весь наш будущий мир.

За спиной грохотали поезда, увозящие людей в неизвестные нам жизни. Городской вокзал, огромный и равнодушный, казался порталом в чужую, враждебную вселенную, где у нас не было ни клочка своего места.

Да, после выпуска мы снова объединили свои силы, но даже с учётом этого было тяжело. После детского дома взрослая жизнь никого из нас не ждала и никого не встречала с распростёртыми объятьями. Положенные квадратные метры не дали ни Глебу, ни мне. Лишь поставили на очередь с фразой: «Пока жилья нет, ждите». Пришлось начинать с нуля. И это оказалось куда сложнее, чем думалось.

Первым домом Глеба, а затем и моим стала комната в очень старом, полуразрушенном здании. Мы спали на железных кроватях с пружинами, которые стояли там ещё с советских времён. Тонкие матрасы позволяли прочувствовать «этот шик» в полной мере. На утро болело всё тело, но других вариантов не было. Из мебели в комнате стояли лишь две кровати по углам, стол, два стула, да перекошенный шкаф. Со стен свисали куски бумажных обоев и чернели островки плесени. На потолке красовались разводы. Едкий запах сырости был повсюду, впитываясь не только в стены, но и в личные вещи. Из щелей в окнах постоянно дул сквозняк. Так что не смотря на добротные батареи, особого тепла в комнате не было. Каждый день приходилось мириться с теми или иными неудобствами. И всё же, это была наша комната, наша крепость. Да, снятая в аренду, старая, неидеальная, но наша.

В ней мы чувствовали себя свободными, а всё остальное, как говорил Глеб, было второстепенным и решаемым.

Однажды он притащил в комнату древний, нерабочий обогреватель и занялся его починкой. Решил, что так нам будет комфортнее и теплее. Но повидавший жизнь ветродуй, упорно не хотел поддаваться. А Глеб всё не сдавался. Утром он подрабатывал на стройке, вечером продолжал ремонтировать, тратя на это всё свободное время. Так он копался с этой рухлядью четыре долгих вечера, и только на пятый вечер чудо всё-таки свершилось. Глеб гордо улыбнулся, включил обогреватель в розетку, и поток тёплого воздуха полился на нас так приятно, что мы стали радостно смеяться.

- Дела наладятся, - хихикал он, сияя пусть от маленькой, но всё-таки победы.

В тот вечер мы уснули без дрожи в коленях. А на утро казалось, что теперь возможно всё.

Шли дни.

Мы продолжали держаться на плаву и усердно барахтались, чтобы не потонуть. Чтобы не стать очередными выпускниками, которых сломала взрослая жизнь. А примеры, к сожалению, были. И немало... Кто-то начинал пить, кто-то принимать запрещёнку, многие попадали в банды или становились бомжами и в итоге умирали молодыми где-нибудь под забором. Или накладывали на себя руки… как Витька, с которым мы делили комнату в детском доме. Через девять месяцев после выпуска он повесился. Его нашли в заброшенном гараже. Не сразу. А где-то через неделю, когда «ароматы» уже разошлись по округе. И эта новость серьёзно шокировала Глеба.

Когда он рассказал мне об этом, его глаза были пустые, а голос плоским, как стена.

- Мы не станем такими, - шипел он, а я кивал ему в ответ, хотя в глубине души понимал - такой исход вполне возможен.

Но, к счастью, нас миновала участь большинства. Было непросто, и всё же мы не сдавались. Жизнь потихоньку налаживалась.

Глеб подрабатывал на стройке, иногда грузчиком, а я устроился мойщиком окон. И по вечерам, когда руки гудели от усталости, Глеб любил повторять одну и ту же фразу:

- Когда-нибудь мы будем работать в тепле, с чаем и печеньками, - твердил он эти слова, будто мантру, и я безоговорочно ему верил, откинув все сомнения прочь.

Безусловно, именно дружба помогла нам огибать препятствия и идти вперёд, не взирая на препятствия. Мы были не одиноки, и это стало той самой опорой в жизни, которая держала нас на плаву, как спасательный круг.

Помню, что первая зима была особенно трудной. Я тогда сильно заболел и не мог работать. Температура жгла под сорок, а денег на лекарства не было ни копейки. Глеб сильно переживал. Сначала он пытался сбить жар подручными средствами, а когда понял, что обтирания водой малоэффективны - пропал на полдня.

Вернулся он уже с антибиотиками. И с синяком под глазом. Сустав на его правой руке неестественно распух и посинел, а губа была рассечена. Он двигался скованно, стараясь не дышать слишком глубоко. Но в глазах горела не боль, а торжество: «Добыл!»

Лишь позже я смог узнать правду, которую он старательно пытался скрыть. Оказалось, что Глеб дрался в подворотне за кроссовки, которые хотел продать, чтобы выручить деньги на лекарство. Шпана пыталась его кинуть, но он не дал им спуска и забрал обещанное силой, потому что не мог вернуться с пустыми руками.

Его самоотверженность буквально спасла мне жизнь. Но я ещё долго чувствовал себя виноватым за этот инцидент.