Чудеса

– И там чувствуешь все, как в детстве? – задал я вопрос ветру или листьям. Или это комар такой словоохотливый попался?

– Не знаю.

Я прошелся вдоль участка в ту сторону, где не было видно домов, а через сельскую дорогу виднелся лес. Голос комментировал:

– Да, лес добротный – дубы, а если любишь ели, есть ели. Но кедры лучше. Они в жару мироточат смолой. Подожди год – два, собери, и в курильницу положи смолу с парой сушеных листов эвкалипта. Пусть коптит, мне такое нравится.

Звучало увлекательно. Я представил, как может выглядеть курильница. У меня отлично получилось. Я уже не представлял, а видел ее воочию. Это была симпатичная курильница. Из нее поднимался дымок, более резкий по запаху, чем ладан. Ладан стоило существенно сгустить, добавить нотку железнодорожного креозота, самую малость. Может, так пахла бы камфора, если бы я ее когда-нибудь нюхал, или свежевыделанная кожа. Дым клубился над самой чашей завитками, плотными, как змеи, а потом растворялся в ночном воздухе, превращался в дымку, которая отличалась от тумана чуть сизым оттенком. Всюду по кустам были рассеяны светлячки, стоило только приглядеться. Луна выглянула засвидетельствовать такую чудесную картину. Когда дело касается чудес, луна становится любопытна. Фавн тихо и скромно играл на лютне один и тот же повторяющийся мотив. Вокруг сидели две-три нимфы, практически неподвижно. Если бы они не принюхивались к дыму из курильницы, я бы не подумал, что они живые. Листва, не без помощи луны, отбрасывала на них движущиеся тени, которые невообразимым образом меняли эмоции на их лицах. От отвлеченности, которую можно наблюдать у ребенка, что учится отличать единственное от множества, до торжественности обладания сокровенной тайной. Где-то в кустах хлопала крыльями крупная птица. А созвездия уже и не угадать, так как между любыми двумя звездами была видна еще одна, такая же яркая.

Я заметил низенького сухого старика в чабанской шапке. На нем был халат из грубой шерсти. Дед сидел несколько в отдалении и играл на длинной флейте. Половина звуков, которые она издавала, были явно не музыкального характера, но не раздражали. Играл он давно и настолько тихо, что я едва отличал звук от шелеста листвы, поэтому и не заметил.

Он повернулся ко мне, посмотрел на меня взглядом человека, который сейчас со мной заговорит со знанием дела и в соответствии с ситуацией – так говорят учителя на потоковых лекциях:

– Ты напоминаешь мне одного парнишку из ханаки7[1]. Шейх давал ему пару монет и посылал на базар за чернилами. Парень приходил, видел на базаре – сирийка пляшет и бьет в большой бубен. Она занимала все его мысли, и возвращался парень без чернил. Это повторялось несколько раз, и парень понимал, что скоро терпению шейха придет конец. В конце концов, он повинился и рассказал про сирийку. Потупившись, убитым голосом он сказал: «Когда она начинает играть на своем дафе8[2], я не могу отвести взгляд; это самое прекрасное, что я когда-либо видел». Шейх не упрекнул его ни в чем, кроме тугоумия: «Неужели ты подумал, что важная проблема моего дорогого ученика для меня дороже чернил? У тебя скопилась приличная сумма, выбери себе даф получше, и играй, сколько хочешь, хоть в самой ханаке». «И как же это решит проблему с сирийкой»? «О, разве это проблема, она гораздо дешевле чернил, и она не сирийка, она родом из Смирны», – молвил шейх. В те времена чернила стоили прилично, а любовь дешево.

– И какое это отношение имеет ко мне, чем я на него похож? – спросил я.

– Лицом похож, только тот кудрявый был.

– А история? Имеет ко мне какое-то отношение? Мне это важно знать? Это такой совет в форме метафоры?

Меня задело сравнение с недалеким парнем. Сама история была шаблонно глуповатой. В духе тех притч про базарные приключения сартов9[1], где довольно неказистый юмор сочетался с морализаторством. Герои были очень плоско остроумны, а мораль ситуационна, если не сомнительна. Такие притчи можно было найти в советских сборниках народного фольклора. Принято считать, что в них какая-то особая почвенная мудрость, и такая притча решит все твои проблемы.

– Не знаю, я ее рассказал, потому что в те времена выучил ту же мелодию, что играл сейчас. Про тебя не думал.

Я успокоился. Деду явно не требовалось подтверждение остроумия его истории.

Мне стало интересно, что я мог бы из этой притчи вынести? Мог бы представить себя в ситуации парня, шейха? Сирийки? Дед словно угадал мои мысли:

– А что бы ты мог понять? Ты же услышал ровно то, что можешь понять, а не то, что я говорю, и, тем более, не то, что я видел. Ты заведомо выстраиваешь в голове образы, которые способен постичь. А как иначе? Если что-то тебе недоступно, ты про это и не знаешь.

– Ты хочешь сказать, что все, что я вижу, это мое воображение? – спросил я деда.

Его водянистые невыразительные глаза заблестели бы, если бы могли. Он ответил:

– Нет, скорее так: если ты чего-то не можешь вообразить, ты этого не увидишь.

– А если я что-то увидел, оно у меня в голове уже было? – поинтересовался я.

– А что значит «было»? Что значит «есть»? Попробуй представить, что сейчас запоет петух.

Мне стало понятно, что Константин пробрался в мой чудесный сон. Лицо деда приняло вот это типичное для Константина напряженное выражение. Одна из нимф фыркнула, вторая засмеялась. Дед встал на ноги, сразу вытянулся, похудел и, сутулясь, поковылял в чащу. У соседей запел петух. Я проснулся в рыболовном кресле, где, видимо, заснул, но зато прекрасно выспавшийся.

Первым, что я увидел, проснувшись, был Константин, копавшийся в мангале. Будто прямо из сна материализовался. Я поведал ему свои приключения, на что он ответил самым строгим тоном:

– Я не мог быть в твоем сне. Во-первых, он слишком банальный. Во-вторых, там у тебя деревенский неоплатонизм. И в целом это попахивает беллетристикой, я такое лет двадцать не читаю. Восточная притчевость мне претит, а самое главное, я тоже был занят делами во сне, и мне было не до тебя.

Вышел Василий, и я его оповестил:

– Слышишь – Константин был очень занят во сне.

– Ага, молчал, наверное; это самая тяжелая работа для него.

Константин никак не отреагировал на это. Мы знали, что это была именно реакция, а не безразличие. Константин чаще именно молчал. Такое поведение и заставляло нас подтрунивать над ним.

– Чем ты был так занят?

– Был с женщиной.

– Ха! – Василий протянул это междометие с особым талантом. Надо уметь исполнить две буквы алфавита так, чтобы они звучали максимально скабрезно. Глумливая пошлость усугублялась тем, что она была сугубо рефлекторна – просто галочка. Констатируем факт: «был с женщиной», и все – дана команда: сально отреагировать.

– Хоть во сне. Молодец. Что за дела творили? Платона обсуждали? – подлил я масла в огонь.

Мы часто задевали Константина по части женщин. Мы, в принципе, все время подшучивали над ним. Он был из тех страдальцев, что находят себе ненужную глупую безответную любовь на год или два. Такие и сами мучаются, и девушек мучают.

– Нет, – Константин говорил совсем не так, как обычно, он абсолютно серьезно пояснял сон – без метафор и отсылок:

– Я лежал на кушетке. Подходит девушка, садится и смотрит на меня.

– Красивая?

– Да.

– Ну, опиши: брюнетка или блондинка?

– Не знаю. Помню, что внимательно ее рассмотрел, и мне она нравилась, и все в ней было хорошо и особенно, каждая деталь. Но толком больше ничего не помню. Мне снился факт того, что я ее детально рассмотрел. И я смотрел на нее без вожделения, мне действительно было хорошо от ее красоты.

– Ну, давай, переходи к делу.

– В том и дело: она на меня посмотрела, и у нее радость была в глазах, она мне радовалась. Как ребенок радуется миру. И как радуются ребенку. Улыбка у нее была на грани смеха. Не остроумного смеха, а радостного. Она мне радовалась, не потому, что она мне понравилась, не потому, что я за ней ухлёстывал. Не потому, что хоть кто-то был рядом. А просто потому, что я есть.

Мы примолкли. Голос Константина чуть дрожал, он это проговаривал больше для себя, чем для нас.

– А я этого ни разу не чувствовал, никто на меня так не смотрел. Девки вились рядом или позволяли мне волочиться за ними. Какие-то страдания, разбитые сердца. А это все оказывается так…

Он грубейшим образом выматерился. Он был вправду растерян.

– А мне это вот все и к черту не нужно никогда было, оказывается, это все поганейшие игры какие то. Ужимки, самолюбования, рефлексии, самоутверждения. Все эти вот… они у меня украли радость эту, отвлекли от нужного. Сколько живых людей суетится вокруг, а я только во сне ощутил настоящую радость. Как я ее ощутил, если мне никто раньше не радовался? Как такое может быть? Кто на меня смотрел тогда? Мне было так по-особенному. Такое в воображении не случается. Не может так быть, я не верю, что был один и спал.

Мы молчали. Константин продолжил:

– Как я жил до этого? И как мне сейчас жить? Это как случилось, что я настоящее ощутил один во сне, а вся жизнь – это было так, ни о чем? А дальше странная история получается. С одной стороны, мне такого в жизни никогда и не найти, и жить смысла нет. А с другой стороны, это ощущение раз и навсегда, оно такое, что вне времени. И ведь стоило эту нелепую шутку с жизнью проворачивать, чтобы хоть во сне такое ощутить.

Я так до конца и не понял, был ли он полностью серьезен, или издевался над нами. Василий прервал тишину:

– Мне тоже снилось, странное что-то для меня. В небесной канцелярии нам сны спутали, мне точно чужой достался. Иду вдоль дороги, слева поле, справа дорога и лес за ней. Сумерки были.

Константин прервал:

– Сумеречные аллеи парков, полустанки захолустий, города нелинейной кирпичной застройки, лестничные пролеты – стандарт снов, в которых над сновидцем висит дамоклов меч времени, зла и конца. Не успеть вовремя, не узнать место, не убежать от тихого, вкрадчивого преследования. Не видеть явной угрозы, но ощущать ее в воздухе. Стандартный лейтмотив.

– Нет, шел себе спокойно. Вперед дорога уходила – не видно, куда. Я не оборачивался, но там в другую сторону все было точно так же. Ночь почти, небо светлое такое, как когда мы в июне в городе гуляли по барам. Иду себе медленно.

– Мир не накрывал туман, поглощающий суть людскую?

– Нет, Костя, там все было по моим правилам. Я иду, тросточка в руке у меня, вот забавно – с ней, оказывается, удобно ходить. На голове шляпа смешная, как у Пушкина. Во рту странный вкус и в носу запах дыма пряного. Это я, оказывается, сигару курю. А я ж сроду не курил ни чего. Иду покуривая, значит. Иду, иду и замедляюсь, медленнее и медленнее, остановился. Стою и думаю: зачем мне идти дальше, там то же самое. Ничего не надо. Стою и думаю: какая разница – идти, не идти? Мне хорошо, ну… неплохо. И я бы вечность стоял, или шел, без разницы. Вечность стоять, или идти, ты сам подумай? Мне спокойно, а что-то не так. Пригляделся, а я стоя иду, на месте иду. Иду стоя и обдумываю это все. И тут вы едете навстречу, фарами светите, глаза лупите. А Константин из окошка высунулся. Вы не остановились – сволочи. Я оглянулся вам крикнуть и вижу подушку, проснулся. Такое вот.

Мы с Константином уже привыкли удивляться, все это спокойно восприняли, немного разве что переглянулись.

Утро было облачным, но при этом теплым. Кто-то не любит влажность и духоту, а я люблю. Тело в такую духоту всегда расслаблено, и мозг отказывается мотивировать тело к активной деятельности – все довольны.

– Парни, возвертайте должок, у нас пиво кончилось, – услышал я голос Валеры у калитки.

– Так ты вчера нам пива не принес, сказал – нет ничего.

– Его и нету, потому, что вы выпили.

– Да? Ну, бери там в бочке.

– Давай, че, холодненького есть?

Валера уходил с мокрым пакетом, а мы смотрели ему вслед.

– Мне одному кажется, что он нас нагрел? – спросил Константин медленно.

Я хотел спросить: «А он хоть что-то оставил?» но у меня получилось только полувопросительное:

– Да.

Инцидент

Я сварил себе кофе и вышел с кружкой в сад. Константин разжигал мангал. На грядке неподалеку валялся лист А4. Я подобрал бумажку и сел на скамейку, поставил кофе рядом и стал читать. Печатный документ – личное дело Д.С. Федорова, шестьдесят пятого года рождения, он проходил срочную службу в военной части под Великим Новгородом. Так… Горюче-смазочные материалы, тыловик. Состоит на воинском учете, категория первая. Точнее, когда-то состоял. Я скомкал бумажку, не дочитывая, и кинул в мангал. Родители Константина купили этот участок лет пятнадцать назад. Это была дача важного функционера в НИИ нашего академгородка. Он давно умер, и его наследники продали дачу. Бывший владелец работал начальником материально-технического снабжения одного из НИИ, но, видимо, не только этим занимался. На участке, в дальнем углу от двухэтажного кирпичного дома, стояла бытовка. Совершенно необыкновенная. Это был маленький военный прицеп или вагончик одноколейки. Мы все время спорили по поводу его происхождения. Он был кругленький, с лючками форточек под самой крышей. В полный рост встать не получилось бы: вагончик был ниже и уже буханки УАЗа, но длиннее. После покупки дачи Константин его вскрыл и обнаружил там нехитрую армейскую утварь, полицейский магнит на веревке, целый ящик с сердцевинами ламп 6П14П10[1], коробку ртутных батареек и железный стеллаж с кипами бумаги. Кроме разнообразных альманахов семидесятых годов и справочников по электротехнике, там были акты, справки и личные дела сотрудников того самого НИИ. Мы, как люди ответственные, решили, что информацию такого рода надо утилизировать, и использовали личные дела для розжига мангала. Через нас проходили, конечно, не эпохи, но десятилетия – точно. Константин сидел на раскладном стуле с задумчивым видом и обратил на меня внимание, только когда я закурил. Он подозвал меня и вытянул из-под себя стопку листов.

– Это ты мне зачем? Задница твоя самиздатом занялась? – спросил я.

– Чтобы ветер не унес – почитай, тебе понравится.

Стопка была не очень большая, набрана машинкой на желтой дешевой бумаге. Константин кивнул в сторону бытовки:

– Вчера нашел. Пару листов осилил – заметки ранних лет НИИ.

Константин поскреб палкой угли, подержал руку над мангалом, чтобы проверить жар, и пошел в дом за мясом. А я начал читать.

«Отучившись в Менделеевке11[1], я устроился в химическую лабораторию института механики сложных газов12[2]. Корпуса располагаются в километре от моего дома через лес. Меня устроили в лабораторию осенью, и это было мое первое лето в качестве младшего научного сотрудника. Территорию институтов обнесли бетонным забором, а за ним все тот же лес. От проходной направо небольшое здание «терхимии13[3]». Хотя там всего дюжина человек работает, «терхимия» – это отдельная структура, но статуса института она еще не получила и пока состоит в подчинении нашего ИМСГ. Налево гараж, а сразу за проходной небольшая поляна, где наши сотрудники разбили хозяйство: ряд грядок и загон с курами. Там же овцы и козы. Есть даже экзотические звери: индейки, горные козлы с Кавказа и местная лосиха, ручная. Ей соорудили солоницу на пне. Лосиха с козами ходят на свободном выпасе. Когда по весне раскапывали коммуникации и навалили кучу земли и песка, козлы подумали, что это родные горы, и у них начался гон. Они скакали, громко блажили и бодали сотрудников нашего НИИ, не принимая во внимание их должностные положения.

От проходной дорога из бетонных плит идет дальше в лес. Ехать на велосипеде тяжело – трясет, как на поезде. В ста метрах мой корпус. На крыльце мы принимаем жидкий азот, а старшие сотрудники курят папиросы и трубки. Корпус большой, у нас и внизу лаборатории, даже в подвале. Там небольшие центрифуги и весы, на которые влияют любые незначительные вибрации. На первом этаже бухгалтера и хозяйственная часть. На втором – руководство и теоретики.

Напротив нас отдельный институт физики быстрых частиц14[1], главный корпус больше нашего, остальные корпуса идут почти до поселка. Академия вкладывает туда больше денег: главный корпус сложен из туфа, а у нас кирпич серый. Мы часто ходим курить к ним, крыльцо большое, спасаемся от дождя на перекурах. Вестибюль со школьный спортзал. У них стоит клетка с попугаями и аквариумы с черепахами, а вокруг экзотические цветы: фикусы и молочай. Там есть небольшое кафе, с кондитеркой и ситро.

Жду, когда поселок признают городом, и администрация выделит бюджет. Тогда на дорожки положат асфальт, а мы тоже разобьем оранжерею».

Поселок стал городом в семидесятом году. Так, значит этот поселок – это наш академгородок до семидесятого года, а основали его в пятьдесят восьмом, и первые корпуса уже были к шестьдесят первому году. «Терхимия» получила статус института в шестьдесят четвертом. Поэтому описываемые события происходят между шестьдесят первым и шестьдесят третьим годом. Только вот асфальт автору пришлось ждать еще лет пятьдесят. Это были знакомые места. Черепах я не застал, но слышал байку, что трионикс15[1] откусил палец кормящей его сотруднице вместе с кольцом. Попугаев уже не было, были канарейки и скворец. Кафе я видел только в детстве пару раз, когда ждал родителей. Ходили слухи, что в институте держали обезьян. Козы и индюшки с курами там до сих пор, а вместо огорода – внутренняя парковка. Часть моих одноклассников, как и я, успели там поработать.

«А если идти еще дальше по бетонным плитам, в самой гуще леса стоят казематы. Там мы совместно с физиками проводим испытания. Иногда взрывы слышат даже в поселке. Но люди не беспокоятся, ведь две трети поселка работают в институтах, а оставшаяся треть состоит в родственных и дружеских отношениях с сотрудниками. Все знают, когда будет взрыв. Там же у казематов – ускоритель частиц, а еще через несколько сот метров – второй КПП и выезд на трассу. У каждого КПП стоит хозблок, ближний совмещен с КПП, а дальний с гаражом».

Он описал грибные места, сейчас там много лисичек, а казематы не гремят взрывами уже давно. Что же касается населения, все изменилось: физиков и лириков сменили бизнесмены, а затем работники сферы информационных технологий.

«В тот день я шел на работу раньше, чем обычно. Зашел в проходную и громко постучал в дверь охранки. Обычно они еще спят, но в этот раз дверь открыл охранник при полном параде, будто и не спал.

«А, это ты, – он замялся, – Ну, проходи».

Я вышел из КПП и увидел за грядками в кустах горного козла, заднюю его половину. Я часто их видел, но не этого, у него был примечательный хвост – голый, а на конце кисточка. Со стороны куста появились рога, и, возможно, ухо. Козел встал на дыбы. Я остановился. Эти животные не отличались спокойным нравом. Вдруг из кустов показалась рука – как человеческая, только заросшая шерстью. Она отодвинула зелень, и я увидел морду, совсем не козлиную. На долю секунды мне показалось, что это гибрид обезьяны и козла – смуглая рожа с умными глазами. Взгляд пронзительный, такого не может быть ни у козла, ни у обезьяны, ни у человека. Взгляд будто шарил по внутренней стороне моего черепа, видел меня насквозь, знал, что будет в следующую секунду и во все последующие. Я никогда не испытывал подобного. В ушах засвистело, как от давления, когда поднимаешься на высоту, но громче: так звучит тверской рожок, который нам показывали в краеведческом музее. Нечто фыркнуло и исчезло в лесу. Я услышал, как массивная туша топчет кусты. Скорее то был топот двуногого существа, а не четвероногого. Визг в ушах затих, как затихает музыка в кинотеатрах, проходя через каскад реле. Я был в шоке. Не возникло и мысли побежать за чудищем, но если бы и хотел, не мог – ноги не слушались. Не помню, как пришел в себя и как оказался в привычных стенах своей лаборатории. Но по часам понял, что минут тридцать добирался до нее, хотя обычно это занимало минут пять. Может, это была какая-то обезьяна? Могли для испытаний их завести, а козел там же стоял. А может это была перчатка садовника? Утреннее солнце, зелень вокруг, я мог ошибиться. Буду думать в таком ключе, а вечером расскажу отцу.

Стали приходить первые сотрудники. Завыла сирена. Значит, скоро будут на казематах взрывать. Я немного успокоился и не обратил внимания на то, что взрывов не последовало. В дальнем конце кабинета зазвонил телефон. Вера взяла трубку, оглядела помещение и крикнула мне: «Вова, тебя директор ИФБЧ зовет».

Так значит, это не бывший хозяин дачи писал, того звали Андрей Яковлевич, а автор записей – некто Владимир. Если только это не псевдоним. Занятное чтиво для советского времени. Надо найти в тексте имя директора, смогу сопоставить факты.

Дальше цвет бумаги менялся. Как заправский детектив, я присмотрелся к буквам: вдруг замечу в тексте дефект, которого не было раньше. Это будет значить, что текст дописывали на другой печатной машинке. Буквы были одинаковые, и я понял, что занимаюсь глупостями.

«Я побежал к директору физиков в корпус через дорогу. Ничего необычного в этом не было, он формально отвечал за общую инфраструктуру институтов академгородка и мог вызвать молодого сотрудника со всей территории с каким-либо поручением. Работал я хорошо, бояться было нечего. Тем более, директор моего института и замы были в отпуске. Да и директор ИФБЧ должен быть в отпуске, но, видимо, какое-то дело сорвало его с дачи.

«Закрой дверь Володь, садись».

Я сел в кресло и попытался принять заинтересованное выражение лица.

«Володя, у нас проблема, большая, нам с тобой ее надо решить».

Я испугался. Вид директора не предвещал ничего хорошего. Учитывая, что мой отец – его заместитель, и спрос с меня гораздо больше, чем с кого-либо еще, а зарплата пропорционально ниже».

Ай да шельмец. Ну, думаю, ладно. Не дурак, и про спрос отметил, и имя директора не раскрывает.

«Зазвонил телефон, директор взял трубку: «Нашли? Где? Обратно прибежал? Точно? Исчез, звук был? Головой отвечаешь! Всех локализовали, Малофеев у… друзей наших, с ним работают. Охранника сменили, успели. Последний видевший – Владимир. У меня он. Сам с ним порешаю, – директор положил трубку и улыбнулся. – Ну, ситуация проясняется, мы избежали, Володя, больших проблем, избежали. Но инцидент не исчерпан! Как отчет правильный подадим, будет исчерпан. Рассказывай, все, каждую мелочь, ощущения свои, самые незначительные моменты».

«Так о чем?»

«Утро свое, как с проходной вышел».

Директор достал из ящика модный новенький магнитофон и включил красную кнопку.

Мой рассказ занял минут пять, может – семь. Я уже понял, что речь шла об обезьяне. Мне не показалось: это была действительно странная обезьяна, и слухи про опыты на животных, стало быть, не врут. Когда я закончил, директор помолчал, а потом выпалил на одном дыхании:

«Не обезьяна, Володь, не обезьяна, черт это был, черт… Отцу твоему уже позвонил, выслал мотор, сейчас приедет».

Я взволновался еще больше, не успевал осознавать, что происходит.

«Выбор у тебя невелик, но ты же наш парень, надежда нашей науки, мы своих людей не бросаем. Так что с папой соглашайся, не обидим».

Странные слова, которые мне ничего не объяснили.

Без стука в кабинет ворвался отец, похлопал меня по плечу и с наигранной веселостью сказал: «Вов, все хорошо, все нормально будет, мы уже все обговорили».

«Пап, да что происходит-то?»

«Смотри: физики наши гоняли заряды в ускорителе. Считали предельные скорости, прорыв науки у них… случился… Выбивали из материи частицы, которые не могут существовать, говорили – открытие века, невозможное… вплотную подошли к условиям, в которых … которых быть не может… и…»

Директор перебил отца, и, выпучив глаза, выдал тираду:

«И черт выскочил! Воздух завизжал, и выскочил черт, и прямо в двери ускакал на копытах! Володя! Черт! А ты его видел, и выскочка этот криворукий, Малофеев с Зевкиным видели, и охранник! И замы мои тоже знают, куда же без вас».

Он кивком указал на отца, налил стакан воды из графина, сделал большой глоток и продолжил: «Мы ночь его ловили впятером, чтобы никого не впутывать. Вот сейчас нам огласки еще не хватало! По кустам от КПП до КПП. Он-то с копытами, а я в туфлях. Носимся мы за ним по кустам, как сумасшедшие! А я, Володь, бегу и соображаю, что мне делать, если я его догоню? Нам чертовски повезло, что он не в поселок ускакал, а вернулся к ускорителю и пропал обратно. И ты последний его видел. Но все равно нам разгребать теперь».

«Не черт. Сатир или фавн», – тихо произнес отец. Он очень не любил ассоциации с нечистой силой и ненаучный фольклор.

«Да ты сам-то что думаешь?» – спросил его директор.

«Сделал твой Малофеев открытие, а что дальше – не знаю. Но я бы не повторял, и не писал бы наверх. Мы сами не знаем, что делать, а в Москве, думаешь, знают?»