Чудеса

Разумеется, я обо всем этом тогда не думал, просто стоял и получал удовольствие. Получал, пока не прислушался к странному звуку – играла мелодия, что-то балканское, рожок или волынка. Какая-то язычковая дудка – она жалобно верещала затейливыми мелизмами. Звук шел с поля, за лесной полосой, в метрах пятидесяти от дачного участка. Я тихонько оделся, чтобы не разбудить Константина, и выскользнул из дома в резиновых дворовых шлепках. Открыл багажник автомобиля и напялил на себя дождевик и резиновые сапоги. Они всегда там лежат, на все случаи жизни. В поле сейчас столько росы и тумана, что больше бы подошло думать о нем, как об океане. Было чуть светлее, чем часом ранее – не потемки. Я миновал калитку, перешел подъездную дорогу и двинулся по лесной тропе. Что же касалось мелодии, то я обманулся. Какая волынка? Мелизмы превратились в нестройное блеянье десятка овец – пастух вывел их пощипать травку. Рановато, но я не настолько разбирался в животноводстве, чтобы утверждать наверняка.

Вот и поле. Туман стоял такой, что я еле видел вытянутую руку – одно сплошное молочное облако. Прошел десяток метров и обернулся – леса почти не было видно, туман становился темнее там, где должны были стоять деревья. Он прекрасен тем, что стирает все вокруг себя, и легче всего – горизонт. Границы отступают, и ты в целом мире блаженной пустоты.

Овцы блеяли неподалеку, я бы смог их лицезреть, если бы тумана не было. Мне невыносимо захотелось их увидеть. Охотничий инстинкт или азарт. Такая замечательная игра – ловить в ночном тумане овец. Про пастуха я и не думал, он где-нибудь с той стороны поля, у деревни.

Я шел на звук: вот одна блеет, почти передо мной, вот же она. Нет, это куст чертополоха. Может, напугалась. А! Вот, слева ее подружка, должна пастись через метров пять. Я даже побежал трусцой. Пусто – вон там же она блеяла. Шустрая какая. Штаны намокли до колен, сапоги я надел не зря. Чуть дальше в поле зазвенели колокольчики. Еще чуть-чуть… штук пять должно пастись. Уже виднелся темный силуэт, и я протянул руку. Но это была яма, я споткнулся и полетел кубарем. Блеянье раздалось у меня над головой, метрах в трех сверху. Не просто блеянье. В нем ощущалась имитация, так блеял бы человек. Только какой человек будет блеять в трех метрах над землей? Да еще и так, как если бы сдерживал смех? Да какие к черту овцы? Тут сроду их не было. Только я про это подумал, лежа в мокрой траве, как блеянье раздалось прямо у меня под ухом, такое наглое, перешедшее в сдавленный смех.

Все реагируют на экстремальные ситуации по-разному. У меня ярко выраженная реакция «бей или беги». Буквально сотую долю секунды я решал: анализировать или действовать, и припустил в сторону леса – неуклюже, постоянно поскальзываясь на мокрой траве, вытянув вперед руки для равновесия. Прямо за мной сверху доносился уже откровенный сдавленный хохот, переходящий в довольный, даже ликующий захлебывающийся стон. Женский голос, между прочим.

Я уже был в лесу, голос за мной не последовал, но мне хватало страху. Мозги начали включаться, когда я увидел калитку. О чем думать в первую очередь? Что-то подсказывало мне, что целью издевательств было мое эмоциональное состояние. Нечто, обладающее властью летать и быть невидимым, добралось бы до меня на поле и без всякого смеха, если бы могло. А раз не добралось, то не было необходимости, либо работали некие ограничения. Внутри меня росла уверенность, что негласные правила ночного крамольного бесчинства не предполагали преследование. Я забежал в дом, захлопнул дверь и запер на замок. Константин забормотал во сне у себя на втором этаже. Это подействовало успокаивающе. Пульс все еще бешено стучал, но начал нехотя падать. Я схватил с полки початую бутылку джина, не глядя плеснул в стакан и опрокинул в себя. С неким чувством фатализма глянул в окно: вот сейчас я увижу ее, наглую, довольную, недобрую. Кого «ее»? Я боялся и подумать. Но все было на месте, как и всегда – моя машина, яблоня, скамейки. За калиткой – лес, туман. Чертов туман, чертова блаженная пустота. Неуловимая мысль беспокоила меня. Я еще раз глянул в окно. Что-то не так. Я пристально со страхом вглядывался в лес поверх забора – все на своем месте. Что-то не так со мной.

О природе явления я напрочь не хотел размышлять. Ничего хорошего это бы мне не принесло. И тогда я сделал то, что никогда не делал ранее, и что никогда не смог повторить в будущем – я лег и приказал себе заснуть. Засыпая, я только и успел, что удивиться: как же легко можно приказать себе не думать, если понимаешь – дело серьезное.

Уже заснув и находясь под протекцией Морфея, я понял, что со мной было не так: я совершенно преступно и неуместно был разочарован в том, что за мной никто не последовал.

Катя

Моя история берет начало из областей между ложной памятью и явью. Границу между ними я не могу провести, возможно, потому, что ее и нет. Что я воображал, а чему дала жизнь моя воля, сказать сложно. Но чувственный опыт, оказавший влияние на мою жизнь, я получил.

В липецком районе Ниженка живет много моих родственников. Формально Ниженка относится к Студёнкам, а жители ее духовно принадлежит реке Воронеж. Там живут потомственные лодочники и рыбаки. Улицы района идут перпендикулярно берегу реки. По центру главной улицы течет ручей, впадающий в реку. По бокам от ручья – проезжие полосы, а за ними ряды домов. Все они двухэтажные. Раньше река сильно разливалась, и на нижнем этаже до половодья не размещали ничего важного, а лодки привязывали ко второму этажу. Там и жили во время половодья, а на лодках выплывали по делам.

Каждые каникулы до шестнадцати лет я неизменно проводил в Липецке. Бабушка часто заходила к тете Вале и брала меня с собой. Дом помню плохо, бабушка на кухне общалась с тетей, а меня оставляли с ребятишками лет от четырех до восьми. Их было человек пять, ловкие, с оливковым загаром, вечно босоногие и полуголые лягушата. Среди них выделялась Катя. В коротких шортиках, в ветхой пожелтевшей рубашонке: ей было восемь – девять лет на вид. Еще более оливковая, чем остальные, сильная и ловкая, она не замечала младших братьев и сестер и держалась особняком. Видимо, так как я был чужой ребенок, она взяла надо мной шефство, что мне очень льстило. Не могу сказать, что это была влюбленность; скорее, я был естественным образом заворожен авторитетом девочки и попал под ее влияние. Что важнее, она мне радовалась, а это было в первый раз, когда мне радовался не близкий родственник. Не вижу ничего страшного в том, что она занимала все мои мысли. С ней было, как минимум, интересно. Она была в семье, в некотором роде, самостоятельной единицей. В первое же посещение тети Вали Катя повела меня на речку. Мне не разрешали одному отходить так далеко от дома, о чем я и заявил. Катя отреагировала быстро:

– Со мной отпустят.

– Тете Вале надо сказать.

– Валечке? Да зачем?

Действительно, когда мы прошли мимо кухни, и я сказал: «Катя меня на речку берет», – никто ничего не ответил. Мне показалось, что она, как самая старшая, настолько авторитетна, что ее попросту не замечают. Вот только странно она тетю Валю называла, как ребенка – Валечка.

Мы все время ходили на реку, я ловил головастиков – она рыбу, я лазал по кустам – она забиралась на деревья, я гладил котят – она гоняла хворостиной коров.

Остальные дети, даже постарше меня, никогда не играли с нами и смотрели на меня с уважением – еще бы, старшая сестра носится со мной. Они ее вообще побаивались.

Я уже понимал аспекты стеснения, и, когда скучал по Кате, говорил бабушке: «Пойдем к тете Вале». Вообще не упоминал Катю.

Катя много интересного мне рассказывала: где бронзовки откладывают личинки, как ужи доят коров, что на рынке у магазина «Спорт» лучший квас надо брать у ведьмы в красном платочке. Она не глядя могла показать на куст и сказать: «там две жабы зеленые», или «тут еж змею ест». Ума не приложу, откуда она столько знала.

– С часу до трех ночи летом пошарься в ряске левой рукой, не правой, – поведала один раз Катя доверительным тоном. – Скажи: «Катя просит», и поймаешь вьюна, он сам в руку запрыгнет, только если там зелень будет или водоросли какие.

– Прямо и прыгнет?

– Да, я для тебя похлопотала.

– Папа наверняка так умеет.

– Твой нет, я только за тебя просила, а папа твой не нашей фамилии, я только по бабушке твоей могу.

– А у кого просила?

– У Старших.

Я этим тогда и удовлетворился.

Катя много рассказывала про мавок. Для себя я уяснил, что мавки – это русалки с ногами. По словам Кати, их было много за городом, до и после Липецка, в реке Воронеж, близ деревень.

– А почему у деревень?

– А откуда они бы взялись в воде, как не из деревень?

Звучало логично.

Рассказывала, что они ходят с реки, семьи свои навещают, присматривают, а на зиму под берегом залегают спать. Старая мавка может над водой летать в тумане, если он достаточно густой. На Ниженке много мавок, хотя это и город. Дома их близко, они все время рядом. Как домовые, хозяйствуют по домам, которые ближе к берегу.

Я спросил тогда:

– Даже днем ходят?

Катя засмеялась:

– Конечно, прямо тут.

– А их не боятся?

– Дети иногда боятся, а взрослые не замечают.

Перед моим отъездом в то лето Катя сказала:

– Пойдем я тебя Старшему покажу.

И повела в сарай. Открыла деревянную дверку подпола, и мы спустились в подвал по крутой лестнице из арматуры. Сначала Катя с фонарем, а следом я. Довольно долго. Подвал был больше, чем в обычных деревенских домах. По сути, это было продолжение сарая вниз или широкий колодец квадратного сечения. Подвал был настолько глубок, что доходил до уровня реки и, видимо, опускался глубже, в воду. Мы спустились на решетку пола, а за ней, всего в двух ладонях вниз уже была вода, темная и мутная. В середине решетки темнела дырка. Катя наклонилась в воде, а я осматривался. Стены были каменные, из такого же камня сложена ограда храма на Монастырке в километре от Ниженки к центру города. По углам стояли толстые бревна. Приглядевшись, я увидел на бревнах по всей длине буквы. Вырезаны они были глубоко и довольно аккуратно. Таких букв я никогда не видел, но тогда я был мал. А сейчас могу сказать, что это не было похоже на какой-либо древнеславянский язык и одновременно – похоже. Они выглядели так, как если бы алфавит продолжили новыми буквами, начиная с некой гипотетической тридцать четвертой, исполненными в той же стилистике.

– Что это за буквы?

– Старые наши.

– А что тут написано?

– Имена Старшего.

– Так много?

– Да тут и не все.

– А для чего?

– Чтобы он хотел тут оставаться.

– А для чего?

– Чтобы рыба ловилась всегда, и дома все в порядке было.

– А как их читать?

– Скоро услышишь, я его позову.

– А он тут?

– Спит, сейчас разбудим, поздороваемся.

Она наклонилась над дырой в решетке и начала говорить в воду то, что повторить я не сумею, хотя эти звуки запомнились мне. И это была родная речь, но слова, совершенно незнакомые, звучали так веско, что вода, казалось, превратилась в ртуть, фонарь притух, а надписи и стены будто бы стали светиться. Катя поманила меня, и я наклонился к дыре. Из воды поднималось нечто белое, большое, голова размером даже не с меня, а с Катю, если бы она свернулась калачиком. Вились белые усы, с мое запястье толщиной, не меньше. Голова накренилась, и я увидел черный глаз. Я не смог бы полностью обхватить его ладонью, даже той, которая пишет эти строки сейчас. Огромный сом альбинос посмотрел на меня взглядом не пронзающим, не ужасным, скотским, монструозным, а, может быть, оценивающим, но скорее – «соглашающимся». Смотрел и будто кивал, покачиваясь на воде. И читалось во взгляде – «так вот, какой отпрыск получился, хорошо, пусть будет и такой».

Катя положила руку на лоб сома и кивнула мне:

– Давай, погладь.

Голова была холодная и скользкая, но никакого отвращения не вызывала. Тем не менее, рука покрылась гусиной кожей, но сам я это ощущал как будто со стороны.

Сом погрузился в черную воду, а Катя встала, взяла фонарь и осветила мне лестницу наверх. Грустная она тогда была. Не помню, как мы попрощались.

Через год мне было уже семь лет, и я не мог дождаться нашей встречи. Я подрос и надеялся, что буду почти вровень с Катей. Меня отвезли в Липецк, на летние каникулы, в начале июня. На второй день я не выдержал и выдал бабушке:

– Пойдем к тете Вале.

Когда мы следующим днем пришли к тете Вале, Кати не было. Я спросил у старшего ребенка – Саши:

– А где Катя?

Он с какой-то ликующей злостью ответил:

– Нет никакой Кати! – и увел своих братьев и сестер со двора в дом.

Младшая сестра, уходя, дернула меня за майку и указала рукой на сарай:

– Там она.

Но в сарае было пусто и тоскливо, а на двери подпола висел замок, ржавый, будто его не открывали веками. Я почувствовал себя обманутым и покинутым, а в следующую секунду переживал, что с Катей могло случиться что-то. Я и злился на Катю, и беспокоился о ней, и спросить стеснялся. Не сразу, а через день, набрался храбрости спросить у бабушки, куда делась моя подруга:

– А почему Кати не было?

– Какой Кати?

– Старшей.

– Старший Саша у Вали – сын.

– А Катя?

– Это соседка, наверно. У них Кать не может быть. У Вали сестра была старшая – Катя, пропала лет в восемь. По весне. Весь берег прочесали, не нашли. Муж Валерка хотел дочь Катей назвать, так Валя не дала.

Но я знал, что бабушка все путает, и Катя не соседская никакая.

Признаться, исчезновение Кати рубануло по мне слишком сильно. Я тосковал, ее образ не сразу смогли вытеснить новые друзья в школе.

Как честный рассказчик, я отдаю себе отчет, что мозг мог дорисовывать какие-то фрагменты детских переживаний. Слепые пятна детского понимания раскрашивались по мере взросления разными красками в соответствии с моим культурным развитием. Я мог несознательно нафантазировать, такова была крепкая детская воля и активное воображение. Вот только одно я точно не мог придумать: что кто-то мне радовался. Это был очень яркий опыт. Никакой фантом моего разума, воображаемый друг, и все, что я сам мог бы себе придумать, не дали бы мне опыт переживаний чужой радости, отличной от безусловной радости родителей и идущей в комплекте с рождением. Именно эта мысль больше других заставляет меня полагать, что история сия – не полностью детская фантазия. Чего греха таить, мучает меня и отождествление Кати с нечистью. Опять-таки, успокаиваю себя тем, что искренняя ее радость не могла сочетаться со злонамеренностью, которая всегда в характере нежити.

Был один забавный момент в мои лет двадцать, когда у костра, между палаток с друзьями, мы рассказывали таинственные истории. Я тогда рассказал свою байку. Мой друг Царь4[1] отреагировал быстро:

– Сейчас половина второго, иди давай за вьюном.

И мы прошли недалеко в сторону от лесного озера, где было болотце с ряской, оставшееся после весеннего половодья.

Я прошептал: «За меня Катя просила», загреб рукой побольше ряски и кинул на траву. Размазанная зелень открыла нам нехитрые богатства болот: улитку, какой-то корешок… и вдруг под светом фонаря заблестел бочок вьюна. Девушки восторженно завизжали, а Царь усмехнулся:

– Где вьюнам еще быть, как не в ряске. Ловко ты все продумал.

Аркадия

Конец июня обычно жаркий и душный. День начал убывать, и сейчас было темно, уже без яркой вечерней зари.

Константин разглагольствовал:

– Любой акт хорош, когда волевой настолько, насколько воля не знает ни вопрошания, ни рефлексии. Хороший феномен должен быть глыбой в фундаменте единого храма всех хрестоматий. Детьми мы не знали отказа ни в пространстве, ни во времени, а сейчас неловко толкаемся плечами в любом узком проходе бытия, а раньше расширяли его, походя, не оглядываясь.

Мы слушали его бред без раздражения, потому что это был рассказчик из тех, кому не важно, слушают ли его. Они говорят, когда другим хочется молчать, неторопливо, негромко, и не требуют обратной эмоциональной связи. Не обязывают тебя вникать в суть дела. Такие вообще не ожидают от тебя никакой реакции.

Он сидел в рыболовном кресле в несколько более напряженной позе, чем люди обычно сидят, распивая пиво душным вечером. Зной, накопленный землей за день, не предполагает таких поз. И без того угловатый, Константин в офицерской рубахе дачной носки был похож на потрепанный памятник. Памятники всегда выглядят, будто тело вырвали из другого контекста и разместили, по случаю, где было указано. Если бы памятники были людьми, у них были бы водянистые светлые бесчувственные глаза, как у Константина.

– Что же с нами случилось? Чего вдруг стало не хватать? Чего может не хватать сынам земли, плодотворящей всем, что можно только помыслить?

Его безэмоциональность, ровный тон и лицо человека, смотрящего всегда внутрь своей головы, только добавляли его речи трагической патетики.

Тут случилось непредвиденное. Василий, предельно рациональный и не склонный к разговорам, если дело не касается быта или кутежа, ответил:

– Чего не хватает, это мне не интересно. Интересно, когда это случилось. Когда этот кризис подступил, понимаешь? Раз – по мелочи просел, два – отвлекся, и уже все, уже потерялся, да? Ты об этом?

Мы с Константином переглянулись, не особо стесняясь Василия. Я потом не переспрашивал, но был уверен, что Константин думает о том же, что и я – какого черта Василий вдруг что-то слушал и почему он говорит почти впопад? И почему его прагматичная речь слушается уместно?

Василий, опрокинув банку ленивым движением, допил пиво. Он всегда выглядел, как спортсмен, уставший после тренировки. Любое его движение походило на ленивую негу человека, сделавшего свое трудное дело и довольного этим, или на упражнение по растяжке мышц.

– Словоблудишь, а мне за тебя думать, как всегда, пес ты, – довольно проговорил Василий, растягивая слова.

Я засмеялся. Меня насмешила не его интонация, мне она была непонятна. Смешило скорее, то, как он сам вершит свою странную эстетику и сам ею искренне восхищается. Я закурил, а потом стало грустно. Константин притих. Василий тоже умолк, потому что он действительно был уставший после тренировки.

А меня пробрала тоска. То чувство, когда хочешь деться куда-то, а некуда. В состоянии этого разрыва, как ни странно, очень хорошо оставаться на месте. Тоска эта не болезненная. От этого как бы и разрывает изнутри, но одновременно с этим чувствуешь, что так и должно быть, что это абсолютно естественно для тебя именно сейчас. Можно было бы рассказать об этом состоянии друзьям. Но это спровоцировало бы Константина на развитие его мыслей. А мне было лень.

Летучие мыши проносились над нашими головами. Комары не лютовали – лучший период лета. До работы еще суббота и воскресенье, и я ничего не буду делать вообще – в принципе, ничего.

Мимо забора к соседям шел Валера, хороший парень. Руки у Валеры золотые. Одно но: сейчас он возьмет стул, сядет и будет рассказывать о своих похождениях среди таких-же как он оболтусов или на непонятных региональных мероприятиях. Пол часа будет трындеть о кутеже и бесчинствах, которые он там творил. Это очень раздражало. И ему бесполезно говорить: «уже слышали», он все равно расскажет до конца, хвастаясь дикостью произошедшего, будто это весело и социально одобряемо. Я предупредил его намерения, крикнув:

– Валер, не в службу, а в дружбу, возьми у своих пару пива нам. Кончается, я завтра отдам.

Валера ускорил шаг по направлению от нас, ответив:

– Обойдешься, там до вас допито все, а баня только прогрелась.

Я постарался сохранить серьезное выражение лица. Беседа с Валерой разогнала тоску, но не знаю, был ли я этому рад.

Я пошел в дом и включил радиоприемник. Нам доставляло удовольствие слушать старческий рок в дачном формате, тихонько засыпая. Никому из нас не пришло бы в голову слушать такие песни в одиночку. А на даче – легко. Задремлешь наполовину под шуршание радио, очнешься и пойдешь в дом спать. Кто-то один обязательно оставался в саду минут на двадцать. Словно доделывал какую-то работу, сидя неподвижно и смотря в никуда. И это был либо Василий, либо я. Непрерывно думающий Константин всегда уходил первый, а уже через минуту спал крепким сном.

– Вы тоже не чувствуете все так, как в детстве? – спросил Василий, вставая.

– Да…

Я ответил с полувопросительной интонацией, слегка даже беспомощной. Как если бы собирался сказать: «это навсегда?», а получился сразу ответ – «да».

Но спортсмен не ответил, он уже ушел спать. Зато Константин кивнул, будто отвечая на мой вопрос, поднялся со стула, фирменно сгорбился и пошел в дом. С крыльца он оглянулся и посмотрел на меня, на половину секунды зафиксировал взгляд, озабоченно удивленный.

Мне же показалось это странным, он так никогда не делал, он в глаза-то никому никогда не смотрел, ему это было неинтересно.

А я ломал голову над тем, как я заметил, что он оглянулся, если сидел к нему спиной? Хорошо помню, что рассматривал тень от яблони именно в тот момент, когда Константин оглянулся, уходя. Он в этот самый момент смотрел на мой затылок. А значит, я никак не мог видеть, что он оглядывается.

Вдруг я очнулся от криков со стороны соседской бани. Оказывается, я задремал. Три или четыре мужских глотки пьяно орали:

– Ио Пан! Иоо Паан!5[1]

Истерично хохотали дамы на несколько голосов.

Первой мыслью было облегчение – так я просто заснул. И то, что я затылком умудрился увидеть, что делает Константин – это всего лишь мой сон. Я посмотрел в сторону бани. Наши соседи носились перед ней кругами, в простынях, с кружками пива. Мокрые (возможно от пива) простыни были завязаны кое-как на пьяную руку, поэтому картина имела весьма фривольный характер. Меня очень порадовало, что наши культурно-приземленные соседи умеют развлекаться в античном ключе. Интересно, это Валера их научил? Откуда бы им греческий знать? Или это новодел – поросячья енохианская6[1] латынь? Не верилось, что даже наиболее культурно-подвижный Валера мог читать Гомера. Я и сам толком не читал. Ну, чудеса. Со смехом теряя простыни, компания забежала в баню, и я остался в звенящей тишине.

Сна ни в одном глазу, что же мне делать?

Требовалось сделать что-то, чтобы очень сильно устать, чтобы закрыть глаза и сразу заснуть сном несуществующего, провалиться в небытие и не задумываться о том, что вообще придется просыпаться. Или отвлечься, заворожиться чем-то и задремать, не отвлекаясь от объекта своего наблюдения. Долго смотреть на луну, красивую, начищенную, как пятак. Смотреть минут пятнадцать или двадцать, стараясь не моргать. А потом, если бы кто-то наблюдал тебя со стороны, он рассказал бы, что ты закрыл глаза уже через пять минут, а на десятую повалился лицом на землю.

Я абсолютно уверен, что человек, заснувший таким образом, в любую погоду и в самой неудобной позе, просыпается обновленным.

Мне очень хотелось этого. Забраться на руки к луне или звездам, чтобы ощущение укачивания стало всем моим существом. А то, что меня укачивает луна на своих ласковых руках, наполняло бы меня радостью, спокойствием и умиротворением. Прозвучали слова, будто ветерок зашептал на ухо:

– Дурак, у Луны нет рук, никто не возьмет тебя на руки, не будет тебя укачивать, чтобы ты заснул. Луна? У нее есть дела поважнее; может быть, и руки у нее есть, но они заняты важными лунными делами. Они не для тебя. Твой сон – это твои проблемы, решай их сам. Или не решай их сам. Твой сон – это не то, что вообще обязательно должно быть решено, что вообще обязательно должно, что вообще обязательно.

Летучие мыши уже давно не летали над садом, смены у них после заката не самые долгие. А ветерок все нашептывал, или это листья шелестели:

– Ты видишь Луну? Не видишь, правильно. Она сейчас не тут, ушла, убыла, прибудет через некоторое время. У нее свое расписание. У нее свое видение того, что кому нужно, что интересно, куда следует светить. Ты тут один. Смотри на звезды лучше, они есть, вот Кассиопея, всегда чуть налево от соседской крыши в это время года. Радуйся, что видишь ее, далеко не всем разрешено.

Это была одна из отличных ночей, учитывая, что я был в свободной и относительно легкой байковой рубашке, моей любимой – в жару они продуваются со всех сторон, но ночную свежесть не пускают под кожу. Температура была такая комфортная, будто ее вовсе и нет – температуры, как понятия.

– А вот кусок Стрельца, светит рогами своими. Полностью он не виден. Посмотри, я бы мог перепутать его с другим созвездием, но это он, наверняка. Я видел его почти таким же в одной деревушке во Фракии. Там не носят обуви, да и села больше на пастбища похожи. Всюду стук копыт – и ни одного коня. Комаров там нет, нечем поживиться. Зато рыбы в реках столько, что вся рыба в Эгейское море оттуда и попадает. Там всего столько, что ты бы не поверил. Кроме комаров. Там вместо них жуки-олени в дубравах. Если бы ты туда попал, то никакой тоски у тебя не могло бы случиться. Там в каждом доме своя Луна, даже в шалаше пастушьем. Ты бы мог засыпать, когда пожелаешь, без тревог, стоило бы только захотеть. Ты бы мог просыпаться, когда захочешь, и поверь: там ты захотел бы проснуться. Там есть ради чего просыпаться, за каждым деревом, под любым кустом, за очередным холмом.