Чудеса

Дмитрий Власов

Чудеса

Мертвецы

Двоюродный брат младше меня. Сейчас это не заметно, но тогда ему лет шесть было, а мне восемь с половиной, и я был на полголовы повыше. Характеры наши выпукло выделять не хочу, средней активности и несколько вредными детьми были. По тем временам фокус наших интересов приходился на рыбалку. Мы безболезненно переживали девяностые годы. В наследие от Советского Союза на рынке рыболовных снастей остались бамбуковые удочки полутора метров в длину и роскошные советские рыболовные справочники, но в магазине «Спорт» уже появилась французская леска, безынерционные катушки и отечественные четырехметровые углепластиковые удилища «Каскад». Брат рос в Липецке, это как раз магазин «Спорт» и река Воронеж. Дом дяди был последним домом частного сектора у линии железной дороги; за ним стояла, через пустырь, пятиэтажка. В ста метрах далее – Студёновская улица. А за Студёновской улицей, от «Политеха» и до реки Воронеж, простирается Ниженка. Это не просто улица или район. Это, в большей степени, исторический топоним. Недалеким от правды будет сказать, что с подавляющим населением Ниженки мы имеем определенную степень родства.

Чтобы рыбачить с удовольствием, нам нужны были «Каскады». Бамбуковая удочка замечательная, но на ней стояла печать допотопной советской протореальности. А «Каскад» – флагман свободного рынка. Это сейчас бы я повесил на стену бамбуковый комплект с безынерционной катушкой «Волга». А тогда неудобная углепластиковая телескопическая удочка вызывала восторг.

Дядя нас очень любил, и ему нужен был только повод, чтобы приобрести нам что-либо. Но нам было неинтересно получать подарки просто так. По уговору мы должны были провести всю ночь на крыше дома, не засыпая. Если не заснем, то поедем за удочками в то же утро. Дядя над нами заранее потешался, он понимал – весь следующий день мы будем спать.

На самом деле, это не такая уж простая задача. Во-первых, ребенку легко заснуть в любую секунду, а во-вторых, мы уже видели «Кошмар на улице Вязов», и это произвело некоторое впечатление на нас. В-третьих, лето перевалило через июнь, и ночи стали темнее и дольше. Не то, чтобы мы были честными детьми, но знали, что удочки в любом случае будут наши, и не заснуть – это имело для нас некий личный вызов.

Около полуночи мы расположились на крыше. Ее более пологий скат смотрел на север. От нашего дома шла небольшая полоска частного сектора, далее низина лога и возвышение насыпи железнодорожной линии поездов, шедших от Москвы к черноморскому побережью и обратно. Думаю, что наша крыша была как раз вровень с железной дорогой, лежащей через сотни полторы метров. Мы взяли с собой кофе и что-то еще. Сейчас я пишу рассказ и делаю паузу – пытаюсь вспомнить, что же мы еще с собой брали. Помню фонарь-эспандер без батарейки, возможно, второй с батарейкой, часы. Подстилку помню. Больше ничего вспомнить не могу.

На начало июля небо было относительно светлым, снизу его обрезала железная дорога, и мы видели поезда. Поезда, очевидно, часто там проезжают. Некоторые несутся быстро, такие составы не останавливаются. Другие замедляют ход, если едут справа, или, наоборот, начинают разгоняться, если едут со станции слева направо. Днем ты не чувствуешь ничего. Ночью в тишине деревенской застройки ощущается вибрация колес под ногами, даже если расстояние до железной дороги – километр. Скажу более того: даже в хрущевке у бабушки, на четвертом этаже, на расстоянии не менее четырех километров, можно ощутить, как поезд бьет колесами по стыкам рельс.

Если ехать из Москвы к черноморскому побережью и обратно, то дом дяди (скорее даже, прадеда, ибо его прадед построил) очень легко найти взглядом. Обидным было возвращаться с отдыха, видеть дом, и понимать, что окажешься там не скоро, ведь поезд не останавливается, а едет до Москвы. Шутка ли, пятьсот километров до столицы и потом обратно, на таком же поезде. В советских фильмах я видел, как мужички, проезжая мимо своих сел, самовольно открывают двери поезда на полном ходу, кидают сумку на обочину, прыгают следом, ловко кувыркаются по траве и, принимая молодцеватый вид, машут рукой проводнику, и все это, замечу, без всяких административных последствий. Нам такого удобства никто не предлагал.

Возвращаясь к той ночи, я, возможно, многое упускаю и многое дорисовываю, но ничего из того, что приукрасило бы рассказ. Мы сидели и смотрели на вагоны, проезжающие на фоне ультрамаринового горизонта. Пассажирские, вагонетки, цистерны. Налево, направо. Ночь вступила в свои права, мы исчерпали свой досуг обсуждением каких-то бытовых вопросов, вялой ссорой, планированием дальнейших действий по части бодрствования. Внимание начало нас покидать.

Глаз детский склонен ко сну, но все же зорок и остер. Справа проезжал состав с цистернами, постепенно замедляясь. Значит, собирался останавливаться. На крыше одной из цистерн я заметил несколько фигур. Девяностые в Черноземье были довольно дикими, и люди на крыше составов не могли сильно удивить. Хотя и культуры такой в массе не наблюдалось. Можно было проявить некий ленивый интерес. Я указал рукой брату, он кивнул – увидел, и мы несколько оживились. Неизвестные бежали против хода составов, перепрыгивая с цистерны на цистерну, и, таким образом, оставаясь у нас на виду. Слева мы заметили еще несколько фигур. Один лежал на крыше вагона, закинув ногу на ногу, другой сидел, а третий стоял рядом, положив сидящему товарищу руку на плечо и показывая куда-то второй рукой, худой-худой. Мы не сразу уловили некоторые странности. Неизвестные двигались угловато, как марионетки с шарнирными суставами, одеты были в лохмотья, все очень худые. Их движения напоминали придурковатую хореографию танцевальных трупп обскурантивного советского кино. Будто танцевали водевильные разбойники – те, которые в трико, во главе с младшим Райкиным, под советский залитованый психоделический авангард.

Одна из фигур перешла на четвереньки, но не так, как это сделал бы человек: либо выпячивая зад, либо, наоборот, припадая на согнутые ноги, а с прямой спиной и перпендикулярно отходящими от нее конечностями. Голова смотрела вперед, таким образом, а шея составляла угол в девяносто градусов относительно позвоночника. Это не выглядело нормальным. Одна из фигур подпрыгнула, поджала ноги, и зависла дольше, чем того допускали физические законы. Навстречу составу, по второй полосе, набирал скорость поезд, шедший в сторону Москвы. Провернувшись несколько раз по оси, неизвестный акробат будто бы переместился на крышу прибывающего состава. Следом за ним последовали его товарищи. Каждый двигался на свой манер. Вроде бы, быстро, а вроде бы, неторопливо. Не суетясь, с некой грацией и даже самолюбованием. На фоне светлой полоски зари были видны остовы тел в сгнившем тряпье, палки рук, кое-где полностью очищенные от плоти, лысые головы с пучками оставшихся волос. Мы были абсолютно заворожены, но не напуганы. От происходящего, от этих фигур не веяло агрессией, злом. Они просто не могли быть какими-то монстрами, от них тянуло спокойствием, сном, чуточку – задорной дурашливостью и озорством. Их неестественные движения и изгибы остовов были, в то же время, естественны. Так вороны могут летать над вспаханным полем или чайки над морем. Не было инакости, отчужденности. Хотя, может быть, отчужденность имела место, но она производила впечатление спокойствия и беззаботности. Действительно, а о чем заботиться мертвецам такой красивой летней ночью? Уже сейчас, поднаторев в терминологии, я могу сказать, что не было и чувства – ни грандиозного, ни религиозного. Картина была чудесной ровно настолько, насколько чудесна летняя заря или луна, или звезды, когда смотришь на них долго, не отрываясь. Это не могло вызвать фобий или потрясений, и не вызвало. Не знаю, как чувствовал бы себя взрослый, но ребенком не получалось бояться мертвеца, который лежит на вагоне-цистерне, закинув ногу на ногу. Хотя, может быть, некоторое потрясение все же имело место. Я почувствовал тоску благообразного характера, не травмирующую. Приятно щемило внутри, с ноткой странной сентиментальности.

Поезда разъехались, и фигуры пропали. Долго ли надо, чтобы проехать двум составам?! Мы смотрели на железную дорогу еще с полчаса. Потом брат произнес серьезным, веским, «взрослым» голосом: «Круто». И, с видом, говорящим, что красивому свое время, а важному – свое, деловито достал термос и налил в крышку кофе. Мы почти не обсуждали увиденное, но договорились, что надо чаще так ночевать на крыше, вдруг еще повезет свидетельствовать сие явление. Небо уже посветлело, и мы уснули, проиграв спор. Удочки, правда, нам все равно купили.

Это явление мы не вспоминали больше. Так же как не вспоминали, например, колесо обозрения, когда его убрали из Нижнего Парка. Или советские блесны, когда их вытеснили с рынка снастей финские блесны «Рапала». Да и вообще, я сейчас не рыбачу, как и брат.

Я сам только недавно про это вспомнил, когда похожий кадр видел в фильме. Теперь надо при случае у брата спросить, помнит ли он.

Один интересный момент, связанный с этой историей, все же случился, чуть более чем через год. Я объелся в Липецке яблок и попал в больницу с ложным аппендицитом. Меня подняли за день, но еще два дня я наблюдался в общей палате, со мной там были дети пяти – десяти лет. Меня научили полноценно материться и флиртовать с медсестрой.

Один парень, Сережа, когда узнал, что я все лето проводил на Четвертой Пятилетке, спросил: «Со Студёнок? Мертвяков видел»? Я кивнул. От него я узнал, что подобное явление наблюдается в Липецке там, а еще на выезде с другой стороны города в ближайшей деревне. Ему рассказал дед, машинист поездов. Сережа тогда побежал к отцу, также машинисту, и попросил показать ему мертвяков, за что получил по шее. Отец в тот вечер вывел деда на улицу, и они громко друг на друга из-за этого матерились, а потом отец напился. Мне этот момент тогда не показался любопытным, но сейчас оцениваю его как значимый, потому что это шло вразрез с тем, как мог бы наврать ребенок. Мы всегда врали с размахом, действие не ограничилось бы прыжками по проходящим составам. Если бы я врал, то мы бы с братом отбивались фонарями от толпы зомби, и нас спас бы петух, которого бы додумался разбудить непременно я. А родители бы спали, потому что им сны наколдовал бы главный и самый большой мертвец, единственный в саване и с горящими глазами. Учитывайте, что я был довольно скромным вралем. Рассказ Сережи был сух, и он больше про отца с дедом рассказал, чем о мертвецах. Сам он их не видел. Для него это не было полем для фантазии, скорее констатация факта. Зачем врать о том, что мы сами видели, а он нет? Кроме того, по негласному правилу, необходимо получить подтверждение, что небылица принята. Надо уверять слушателя, что все так и было. Иначе это просто неприлично и лишено смысла. В качестве крайнего довода часто шла магическая фраза: «зуб даю». Сережа же опустил все необходимые юридические формальности, сопровождающие акт вранья. Поэтому я уверен – его дед, как и его отец, точно видели ходячих мертвецов.

Чудеса

Константина бросила девушка. Не то, чтобы она много для него значила. Но он практически упивался чувством меланхолии. Я абсолютно уверен – он получал от этого удовольствие. Иногда Константин забывался: начинал шутить, улыбаться, что-то обсуждать. А когда вспоминал, что ему положено тосковать, сразу принимал вид циничный и разочарованный. В тот летний вечер я сидел за рулем, а Константин был за штурмана. Я заметил краем глаза, как он едва не хихикал, копаясь в телефоне, а потом вдруг встрепенулся, сморщил лоб и сказал:

– У меня есть теория, откуда берутся все эти люди, которые любят фразы вроде «расслабляйся по жизни» или «если уж родился – получай удовольствие».

– Ты по поводу девицы своей еще злишься? Она из этих?

– Да, для нее будущее связано с отпуском, приобретением или чем-то таким, увеселительным. Это в ее терминологии – «полная жизнь». Она иначе теряет почву под ногами. По ее мнению, любое твое действие должно давать хоть небольшой прирост удовольствия, а если не дает…

– Провал миссии?

– Да. Она сразу оказывается в чистилище, даже нет, в аду. Все плохо и невыносимо.

– Так откуда такие берутся? – не выдержал я.

– Понимаешь ли, у всех разные качества, таланты. Я вот во всем талантлив. Кого-то природа обделила, – он посмотрел на меня. – У всех у нас было детство, период пубертатный, период взросления. Мы все жаждали удовольствий, ныряли в гедонизм. Одни эффективно добились своего, а другие нет. Я тоже бегал за впечатлениями, добился их, получил свое рано и быстро. Не стал останавливаться, повторил успех в новом масштабе. И еще, и еще. А я же умный, сообразил, что это тенденция вроде бега крысы в колесе. Дофаминовая наркомания. Дальше декаданс. А я не могу допустить от себя такой глупости, как не заметить эту тенденцию.

– И все же, откуда люди такие берутся? – спросил я с уже заметным раздражением в голосе.

– Они недобрали удовольствий. Вечные студенты института гедонизма. Все время отстают, поэтому и гонятся. Раньше я думал, что они тупые, не понимают простых вещей. А на бывшую свою посмотрел: она же неглупа. Но удовольствия у нее какие-то такие получаются, мелкие. Я бы не насытился и за сто лет.

– В одних же местах бываем, одни дела делаем? Чем ты, Костя, таким насыщаешься особенным?

– Дело в глубине проработки. Я тщательно и углубленно отрабатываю удовольствие. Мать воспитала меня благодарным сыном. Если уж мне дали кусок чего-то хорошего, я полноценно им наслаждаюсь, разворачиваю подарок, изучаю, пользуюсь им бережно и полноценно. Не тешу свое эго фактом обладания. И сразу вижу тенденции и пределы собственности. А они поверхностно копают, до предела не достают, и это постоянное отставание дает эффект прогресса.

– Прогресса нет?

– Нет, прогресс есть, но прогресс это просто прогресс. Он ни к чему не ведет.

– Прогресс ни к чему не ведет?

– А к чему?

Я ответил дежурно и, специально, немного не в тему:

– Что с тобой должно произойти, то произойдет, что не должно, не произойдет. Стремись к к чему-либо, не стремись – какая разница.

Константин даже не стал парировать. Я понял, что просто так от него не отделаюсь, и продолжил:

– Ладно, давай серьезно. Раз уж ты такой зануда. Прогресс какого параметра рассматриваем? К чему прогрессируем? К успеху, удовольствию, цепочке добавленной стоимости? Сюда еще пользу добавить можно, удовлетворенность, кто во что горазд. Ты о благе?

Константин кивнул:

– Да, о нем.

– Благо у каждого свое. Оно определяется из твоего существа. А потом мы упираемся в диалектику.

Константин бесшумно выматерился сквозь зубы. Я стал пояснять, медленно, как ребенку, в надежде его взбесить:

– Благо для тебя – это быть Константином. Если же благо для тебя это не «константинство», а удовольствие, при условии, что ты перестаешь быть собой, то ты просто некий дофаминовый наркоман, стирающий свою идентичность в угоду удовольствию. Про тебя даже и сказать нечего, кроме того, что ты часть колонии дофаминовых наркоманов.

– Левиафан, желудок с ножками – живет, чтобы есть, и ест, чтобы жить? – спросил Константин.

– Да.

– А в чем диалектика?

– Это был тезис, а вот тебе антитезис – одно всеобщее некое благо для каждого, учитывающее каждого индивидуума. Это может быть только одно благо – быть всем. Благо ассимилировать все, испытать все состояния и стать всем. В итоге мы имеем одно благо и единую сущность – все-человека. Это Адам Кадмон1[1].

– В такой перспективе, я это и Анфиса, и тот мальчонка, к которому она переметнулась? – спросил Константин, сморщившись, будто съел лимон.

– Да, и даже я.

– Пощади, этого я не выдержу. А где синтез?

– А вот он, – Я махнул рукой в сторону лобового стекла.

За час мы проехали километра три по МКАД, не больше. В тот день я освободился пораньше, приехал к Константину. Мы выдвинулись домой в наше Подмосковье и почти сразу встали в пробку. Посовещавшись, решили ехать в объезд. До родного города было километров пятьдесят, а до дачи Константина еще сверху десять километров.

Константин, видно, опять думал о своей перебежчице:

– Женщины хитрые и странные. Умеют наводить тень на плетень. Старшая сестра узлы из меня вязала. Байки травила. Как-то рассказала, что в непроглядном тумане, когда руку вытянутую еле видно, ведьмы летают. А я долго думал, как узнать, что там летают ведьмы, если в таком тумане ничего не видно? Но я был такой простачок, абсолютно ей верил. Она же для меня как исполняющий обязанности матери, официальный представитель. Думал, думал. Логическая цепочка привела меня к следующему выводу: она или сама ведьма, или дружит с ведьмами. И мне стали сниться поганые сны. Например, я в своей комнате, заходит сестра, в платьице черном в цветочек, ромашки маленькие по всему платью. Мы общаемся по сюжету сна, и она выходит. А потом входит, тут же, и как-то странно на меня смотрит, так улыбается, недобро, будто ждет, когда же я что-то пойму. Вижу, а на платье не ромашки, а анютины глазки, и платьице темно-синее, а не черное. Она смеется и начинает щекотать меня, и мне страшно, это же не сестра, а сущность, ею прикидывающаяся. Это сколько же у нее надо мной власти, если она может даже в сестру обратиться? Она уже над кроватью парит и меня щекочет. Подлетает уже настоящая моя сестра, и они вместе меня щекочут и смеются. И они меня щекоткой будто наэлектризовывают, и сам я парить начинаю. Мне щекотно и страшно: сила нечистая, сестра в сговоре. Сжимаюсь в комок. Нервы мои от полной безысходности не выдерживают, и я просыпаюсь.

– У тебя же хорошие отношения с сестрой сейчас; она тебя мелкая доставала, получается?

– Бывало: она могла хорошенько меня напугать. И я сестру доставал – в отместку. Что там было невинно, а что небезопасно – кто теперь разберет? Но, вместе с тем, сестра меня любила и опекала. Тут могу поручиться. И все же в любой женщине есть немного от ведьмы.

Мне этот рассказ что-то смутно напомнил, но я был занят дорогой.

Ехали уже в километрах тридцати от Москвы по двухполосной дороге. Стемнело. Июньская ночь всегда светлая. По обеим сторонам стояли густые ели, с запада наплыли облака, а заря с востока только подчеркивала контраст. Дорога извивалась, фонарей не было, а фары у меня уже пожившие. Я сбросил скорость до пятидесяти километров. Внезапно с одной стороны ряд деревьев уступил полю. Полоса яркой зари почти ослепила меня, и я сбросил скорость еще до тридцати. Это позволило еще издали увидеть громадного, будто метра два с лишним, человека, шедшего справа по обочине. Он был одет в крылатку и в руке держал трость. На фоне полосы неба мне показалось, что у него нет лица, а глаза горят красными огнями. Когда мы почти поравнялись, и фары выхватили из темноты его фигуру целиком, я совсем растерялся. На голове его был цилиндр, глаза действительно горели красным, и были не там, где должны быть, а будто плавали. И мне не показалось, ибо вместе с тем, я отчетливо заметил, что плащ-крылатка незнакомца был выпачкан в пепле или песке. Если эту деталь я смог рассмотреть, то почему я не смог рассмотреть лицо незнакомца? Вместо него была кромешная тьма.

С виду я был абсолютно спокоен, так как мой мозг не до конца поверил в происходящее. И только когда я увидел, как Константин открывает окно и высовывает туда свою блондинистую голову, извиваясь, чтобы расслабить ремень безопасности, стало ясно, что все происходит взаправду.

– Ты видел? – спросил я.

– Да.

– У него было лицо?

– А… да, чернокожий, или маска.

– А глаза горели?

– Нет, он курил сигару здоровенную.

– Трость, шляпа? Плащ? – не унимался я.

– Трость с набалдашником металлическим, цилиндр, плащ, – подтвердил Константин и, после недолгой паузы, пояснил: – Как из могилы вылез – весь в земле или крошке кирпичной, лицо такое же.

Мы закурили, хотелось остановиться, но не стали. Не то, чтобы было страшно или неуютно, просто по инерции ехали дальше.

– Глянь по навигатору, скоро город какой? – попросил я.

– Три километра до заправки.

– А мы его встретили когда?

– Полтора километра назад плюс минус.

– А до того деревни были?

– Четыре с половиной, четыре километра, – ответил Константин, покопавшись в навигаторе.

– Вот скажи мне, что надо чернокожему франту ночью на неосвещенной дороге на семикилометровом участке проезжей дороги?

– На маскарад шел?

Ехали долго молча, в какой-то момент Константин снавигировал нас на заправку.

Я взял эспрессо, взбодриться. За рулем удобнее с небольшим стаканом, когда ты еще и куришь. Одной рукой можно держать и стакан, и сигарету. А Константин взял американо. Он затянулся, потом глотнул кофе, поморщился, кинул бычок в стакан, а сам стакан в урну, посмотрел хмуро на меня и сказал:

– Чудно на поле вышло с мужиком.

– Но жизненно.

– Самые жизненные вещи происходят так нелепо, что они еще чуднее чудес.

– А что бы было чудом, по-твоему? – задал я резонный вопрос.

– Ничего, чудо это то, чего не может случиться, а если случилось, то оно уже не чудо.

Константин осклабился – довольный, еще бы, он вернул мне мою же собственную конструкцию для споров.

– Представь, что Дионис среди нас? – спросил он у меня с видом человека, затевающего подлость.

– Что?

– Тщательно, расслабься, вообрази мир, в котором есть Дионис или Зевс. Представил?

– Да, вполне, – ответил я, подумав, и добавил: – Могу представить да, кое-что в красках. Кто-то скажет: «Поверил». Кто-то не поверит все равно. Могу себе представить такой мир.

– Ну вот, и это будет чудом?

– Формально нет, по твоим словам, и для кого-то точно не будет. А с другой стороны, даже один Дионис, это для меня чудо в любом случае. Вне зависимости от того, видел ли я его или нет.

– Я тебе так скажу: каждая травинка чудо, ты только открой свое сердце новому.

Константин произнес это с изрядной порцией яда, и вид у него при этом был довольный. Я понял, что он меня под эту тошнотворную реплику последние минут десять подводил.

Мы подъехали к деревне, свернули на щебенку. Стало тихо, и почему-то лучше видно. Это не зависело от того, что мотор давал меньше оборотов, такой эффект, постоянно его замечаю. Когда подъезжаешь к месту назначения, всегда улучшается слышимость и видимость. Осталось метров двести до стоянки по грунтовке через поле ржи. Константин почти закричал:

– Жабы!

Не стал переспрашивать, просто посмотрел: вся дорога была усеяна серыми жабами. Их привлекала мошкара, которая вилась над самой землей. Труженицы полей охотились. Пять штук на квадратный метр, группками и по одной. От такого обилия мы даже опешили несколько, вышли, не глуша мотор, сели на бампер и стали наблюдать. Этот момент запечатлелся у меня в голове навсегда – особое таинство. Словно я был свидетелем собрания тайного жабьего ковена.

– Езжай за мной, я сейчас все сделаю.

Константин собирал жаб и депортировал их за черту оседлости. Я медленно ехал за ним и думал, что вот за такие решения я и прощаю ему невыносимый характер. Так мы добрались до леса. Осталось проехать буквально метров двести до дачного участка по лесной дороге.

– Понял, – нарушил тишину Константин.

– Что ты понял?

– Чернокожий на поле – это Барон Суббота2[1].

– Или Папа Легбе3[1]? – уточнил я.

– Может. Или нет. Может, голем глиняный.

– А Адама Кадмона можно считать големом?

Константина такая возможность явным образом заинтересовала. Он кивнул:

– Первым в мире големом? Да, наверно. Но кроме одного нюанса: он сотворен Богом, а големы – человеком. Строго говоря, любой голем тоже Богом сотворен, потому что все компоненты сотворены им, а человек вкладывает бумажку в коробочку, человек тут – оператор голема. Так что не знаю, тонкий вопрос.

Мы подъехали к воротам дачи. Я не успел ничего ответить: Константин выскочил из машины и уже открывал ворота. Я припарковался, выскочил на свежий воздух, сразу же нервным движением открыл багажник, достал две бутылки пива, открыл их, сел на крыльцо и протянул одну подошедшему Константину. Мы сделали по глотку, даже не открывая дом, чтобы зажечь свет на крыльце.

– Темень какая стоит, – протянул Константин.

– Туман видел, пока ехали?

– Да, мы сейчас все мокрые будем. Пошли в дом.

– Дай хоть допить спокойно, – ответил я раздраженно. – Я за рулем с самого утра.

Не для того мы коптились в пробке несколько часов, чтобы сразу заснуть. Константин вошел в положение:

– И то верно – выдыхай.

Я расположился на кухне – там стоял удобный диван, а Константин, как всегда, пошел на второй этаж. Если я бываю слишком активный днем, то мозг мой неохотно тормозится, ему надо еще несколько часов для того, чтобы отключиться. Я ворочался на диване минимум час. Слушал переклички соседских собак, урчание холодильника, ночные шорохи деревянного дома, трескотню козодоя с поля неподалеку. В какой-то момент решил не мучать себя и встал. Мне не нужен был фонарь, я очень хорошо вижу в темноте, а, учитывая отсутствие штор, в доме было относительно светло. Какое-то время я просто стоял. Не все поймут это особое удовольствие – свидетельствовать ночную пустоту, очищенную от присутствия людей. Говорят же – что «другие», это ад. Не соглашусь, что прямо-таки ад. Но без людей, без их деятельности, любые пространства возвращают себе свою суть. Возникает это особое необыкновенное чувство, не выразимое словами. При людях каждое место подчиняется правилам его эксплуатации: дом – в нем живут, лес – там растет дерево для построек, поле – там возделывают сельскохозяйственные культуры. Есть такие понятия, как световое и шумовое загрязнение. Так вот, есть еще и смысловое загрязнение – негативный антропологический фактор. Ночью влияние этого фактора снижается. Место вдруг открывает тебе свою суть, и да – суть эта невыразима словами. Она совершенно необыкновенным образом обогащает, дает новый совершенно смысл, показывает свою необходимость и оправданность, не замешанную на бессмысленном функционализме. Смешно, но пустое пространство становится поистине полным.