Чёрная нить

– Ты его убил?! – выдохнул я, ещё не оправившись от шока и своего почти-удушья. Из кустов вылетел Честер. Он метнулся ко мне, обнюхал, затем к Максу, и наконец остановился у тела второго охранника. Низкое, злобное рычание вырвалось из его сжатой пасти. В темноте блеснули клыки, каждый мускул на его теле был напряжён, как пружина.

– Нет, конечно, – фыркнул Максим, вставая и разминая руки.

Он наклонился, приложил два пальца к шее охранника. – Гляди, пульс есть. Алексей, молодец, только руки надо было сзади связать. Лёха всё это время, пока Макс был занят, довязывал ноги первого изолентой. Увидев, что руки связаны спереди, он тихо выругался, оторвал ленту и начал наматывать новые слои, проводя обороты за спиной. Судя по объёму, он прихватил из гаража весь мой запас изоленты на все случаи жизни. Я поднял валявшуюся монтировку, достал из рюкзака тряпку и тщательно протёр железку, стирая с неё все следы. Связав второго и оттащив обоих вглубь кустов, мы бесшумно двинулись к калитке ангара, прижимаясь к стене здания. На двери висел новенький, крепкий замок – не сорвать и не выбить.

– А у тебя любопытные навыки, – прошептал мне на ухо Макс, похлопывая по плечу, когда я достал из чехла пару отмычек.

– Было время освоить, – усмехнулся я в ответ, вспоминая скучные школьные вечера. Минут через десять мы уже стояли в ангаре. Полная, абсолютная темнота, где, как говорится, хоть глаз выколи. Мы замерли, прислушиваясь. Мёртвая тишина, нарушаемая только частым, шумным дыханием Честера. В темноте блеснул крошечный огонёк. Хотелось бы, чтобы это был огонёк надежды, знак, что всё – лишь дурной сон. Но это был просто фонарик моего телефона. Мы начали вглядываться в углы. Старого «ПАЗика» не было. Ангар сиял новизной: ровный бетонный пол, свежая штукатурка, краска – ни следа прошлого запустения. Вдруг Макс резко поднял руку на уровень головы, ребром ладони указывая в сторону арки, ведущей в коридор. Мы с Лёхой непонимающе осветили свои лица, демонстрируя ему поднятые брови и немой вопрос в глазах. Максим тяжело выдохнул, приложив ладонь ко лбу, и украдкой кивнул в ту же сторону. Честер, внимательно наблюдавший за ним, тоже склонил голову набок.

– Внимание. Идём туда, – еле слышно прошипел Макс и двинулся к арке. Взглянув на Лёху, мы одновременно протянули: «А-а…», наконец поняв его манёвр. Осторожно выглянув из арки, мы осмотрели коридор. Без света – лишь чёрные провалы дверей и сгущающаяся тьма. Ни одного источника света, ни звука. Собравшись с духом, я включил фонарик. Желтоватый свет выхватил идеально отремонтированный коридор: ровный потолок, стены, покрашенные наполовину в холодный бирюзовый цвет, рулоны новенького линолеума на полу. На стенах висели те же плакаты по гражданской обороне, но они выглядели свеж напечатанными, будто их повесили вчера. Я быстро набрал в телефоне: «Где горел свет?» и показал ребятам. Те переглянулись. Лёха закатил глаза, изображая мыслительный процесс, отчего я едва сдержал нервный смешок, и оба показали на пальцах: «Третий». Я мысленно сверялся с планом. Башня с северной стороны. Продвигаясь на цыпочках, я заметил, что штаб внутри выглядел обжитым, будто люди лишь ненадолго вышли. Как будто час назад здесь обсуждали планы, пили кофе и смеялись. Лестница в башне оказалась не тронутой ремонтом – старая, пошарпанная, она выглядела на столетие старше всего остального. «Дьявол», – осенило меня. Я обернулся:

– Мы не продумали отход. Лёх, постоишь на шухере? Мы туда и обратно – разведка. Лёха молча кивнул, прижавшись боком к проёму, чтобы лучше обозревать лестницу. Я взглянул на Честера. Его преданные глаза смотрели прямо в душу, хвост нервно подрагивал. Что ждёт нас за той дверью? Успеет ли он убежать, если что?

– И… сбереги пса, если что, – тихо сказал я, передавая поводок.

Честер притих, ошеломлённый. На почти четвереньках мы с Максом поползли вверх. Тишина давила на уши. В темноте проступила тонкая полоска света под дверью. И доносилась едва слышная, фоновая классическая музыка – будто её поставили для галочки, а не для удовольствия. Макс толкнул меня плечом в сторону и прильнул глазом к замочной скважине. Затем дёрнулся назад так резко, что чуть не сбил меня с ног. «Он смотрел прямо на меня», – беззвучно прошептал он одними губами. Мне не нужно было гадать, о ком речь. В его глазах читался весь ужас нашей ситуации. Андрей – или то, что им завладело – знало, что мы здесь. Мой друг застыл, будто парализованный, не в силах пошевелиться, даже понимая, что его заметили. «Бежать!» – кричала каждая клетка моего тела. Я тронул Макса за плечо, приводя в чувство, и резким движением головы указал на путь назад.

– Входите, парни, – вдруг раздался из-за двери знакомый до боли голос. Тот самый, но… чужой.

– Это, конечно, не бар, где мы собирались встретиться, но обещаю – тут тоже будет уютно.

Глава 9

Тонкая полоска света под дверью казалась теперь лезвием гильотины. Голос Андрея прозвучал негромко, но с той ледяной, нечеловеческой чёткостью, которая проникает прямо в кости. Музыка за дверью внезапно оборвалась, и в наступившей тишине этот голос был единственной реальностью.

Макс отпрянул от замочной скважины, его лицо в тусклом свете моего фонарика стало пепельным. Он кивнул мне, и в этом кивке не было страха – только холодная решимость хищника, загнанного в угол. Бежать было уже поздно. Дверь не была заперта.

Она медленно отворилась сама, без скрипа, на идеально смазанных петлях.

За ней открылось не пыльное чердачное пространство, а помещение, перестроенное под нужды нового хозяина. Пол был застелен тёмным ковром, стены обшиты звукопоглощающими панелями. Никаких окон – их заменили огромные экраны, на которых в реальном времени транслировались кадры с камер наблюдения по всему городу, графики биржевых сводок и какие-то запутанные схемы, похожие на нейронные сети.

Андрей стоял спиной к нам, созерцая эту электронную панораму. Он был одет в безупречный костюм, и даже со спины было видно, насколько безукоризненно тот сидит. Но силуэт был чужим – слишком прямая, негнущаяся осанка, неестественная неподвижность.

– Проходите, – произнёс он. Голос был голосом Андрея, но интонации, темп – всё было чужим, отстранённым, как у диктора, зачитывающего сводку погоды.

– Я рассчитывал на более ранний визит, но, видимо, человеческая нерешительность – константа.

Мы вошли, охваченные леденящим недоумением. Макс молча сканировал комнату, его взгляд задержался на вентиляционной решётке и единственном выходе.

– Андрюх, что это? – спросил я, но мой вопрос повис в воздухе мёртвым грузом.

Андрей медленно повернулся. Его лицо было спокойным, ухоженным, но глаза… В них не было ни капли знакомого задора или тревоги. Только плоское, отражающее сияние экранов. Он улыбнулся, и это было самое пугающее – идеальная, отрепетированная улыбка делового человека.

– «Андрей», – произнёс он, делая кавычки в воздухе пальцами, – сейчас занят. Он служит интерфейсом. Более удобным, чем, скажем, ты, Максим, со своей параноидальной подготовкой, или ты, Герман, со своими сентиментальными привязанностями. Он обеспечивает доступ.

– Доступ к чему? – спросил я, чувствуя, как по спине ползёт холодный пот.

– К ресурсам. К системе. – Андрей сделал лёгкий жест рукой, и на центральном экране всплыли цифры: банковские счета с астрономическими суммами, списки акций, схемы влияния. – Деньги. Власть. Информационные потоки. Всё это – всего лишь кровь и лимфа старого мира. Я научился её… перекачивать. Благодаря его памяти, его социальным связям, его неприметности. Это эффективно.

– Это говорит не он, – тихо сказал Макс. – Это говорит оно. Плесень. Ты всего лишь громкоговоритель, марионетка.

«Андрей» наклонил голову, словно рассматривая интересный образец.

– Марионетка? Нет. Симбиот. Я даю форму, направление, интеллект. Он даёт… легитимность. Покров. А вы… вы – угроза стабильности. Непредсказуемый элемент. Но и потенциальный ресурс. Особенно ты, Макс. Твой дед был ключом. Его знания могли бы стабилизировать меня на порядки быстрее.

Он сделал шаг вперёд. Его движения были плавными, но в них чувствовалась скрытая, пружинистая сила.

– Я предлагаю сделку. Добровольное присоединение. Вы получите безопасность. Благополучие. Я даже оставлю вам иллюзию свободы воли в бытовых вопросах. Взамен – ваши тела, ваш опыт, ваша лояльность. И дневник твоего деда.

– Иди к чёрту, – выдохнул я.

Иллюзия человечности испарилась с лица Андрея. Его черты на секунду исказились, под кожей на шее что-то шевельнулось, как ползущий червь.

– Неразумно.

Он не крикнул, не сделал резкого движения. Он просто посмотрел на нас. И из-за панелей стен, из вентиляционных шахт, из-под самого ковра бесшумно поднялись «охранники». Их было не двое, как в прошлый раз. Их было двенадцать. Они двигались с ужасающей синхронностью, окружая нас плотным кольцом.

– Я мог бы просто взять. Но нужен добровольный акт передачи знаний. Стресс, боль – они портят память, – голос «Андрея» снова стал бесстрастным. – Поэтому – перевоспитание. В контролируемой среде.

Мы пытались сопротивляться. Я замахнулся катаной, но двое «охранников» ловко выбили её, схватив мои руки с такой силой, что кости хрустнули. Макс, сразив одного ударом в горло, был сбит с ног подсечкой и обездвижен.

Меня скрутили, натянув на голову чёрный мешок. Последнее, что я увидел, – это взгляд «Андрея»: пустой, оценивающий, как у учёного, рассматривающего подопытных кроликов.

Нас волокли по коридорам вниз. Я чувствовал знакомый запах сырости, формалина и старости. Когда мешок сняли, мы оказались в той самой подземной лаборатории. Но теперь она была «живой». Чёрные прожилки на стенах пульсировали ярче, слышался тихий, постоянный гул, будто по трубам текла не вода, а сама тьма. Клетки были открыты. На операционном столе лежали свежие, окровавленные бинты.

– Осмотритесь. Поймите неизбежность, – раздался голос из динамика в углу. Это был голос «Андрея». – Я вернусь, когда ваша иррациональная сопротивляемость уступит голоду и жажде.

Массивная дверь лаборатории с грохотом захлопнулась. Щёлкнули тяжёлые болты.

Мы были в ловушке. В самом сердце кошмара. Макс молча проверял, нет ли слабых точек в стенах.

Мы просидели так несколько часов. Отчаяние накатывало волнами. И тогда, сверху, из вентиляционной решётки, посыпалась пыль. Послышался скрежет, треск – и решётка с грохотом отвалилась. В чёрном квадрате отверстия показалось закопчённое лицо Лёхи.

– Небось, обосрались уже? – прохрипел он, и его ухмылка в тот момент была прекраснейшей вещью на свете. – Везёт, что я следил за вами с крыши. Держите верёвку. Быстро, пока эти твари не пронюхали!

Он спустил нам самодельную верёвку из сплетённых проводов и тряпок. Мы, помогая друг другу, выбрались в узкий технический тоннель. Лёха, оказывается, после нашего ухода не убежал далеко. Он видел, как нас ведут, и по старой вентиляции, которую мы когда-то наметили на плане, но из-за её размеров не обратили особого внимания, пробрался за нами.

– Он везде, – хрипел Лёха, пока мы ползли по тесному ходу. – Его «глаза» уже на каждом углу. Город… город уже не наш. Надо валить. Подальше.

Спасение обернулось бегством. Пришли в себя мы уже только когда забрались на высокий холм, расположенный на самом въезде в город. Была глубокая ночь. Город внизу светился, как обычно, но теперь эти огни казались фальшивыми, декорацией для спектакля, в котором мы стали лишними актёрами.

– Куда? – спросил я, обнимая дрожащего Честера.

Макс, оглядев горизонт, указал на тёмную полосу леса на севере.

– Туда. В старые деревни, за рекой. Там, возможно, ещё чисто.

Мы ушли в ночь, оставив за спиной город, который медленно, но верно переставал быть домом.

Шли мы долго, может, два, а может, и три часа. Каждый был погружён в свои мысли и не обращал особого внимания на жажду, голод и дикую усталость. Макс был прав – уже на рассвете мы уткнулись в заброшенную деревеньку, которая представляла собой две улицы и пару десятков покосившихся домов. Мы заползли в первый попавшийся дом и сразу же рухнули спать – пережитый стресс и немалые физические нагрузки полностью нас вымотали.

Мы проспали до самого вечера, вырубленные мертвецким сном, в котором кошмары из лаборатории смешивались с холодным металлом стола и пустым взглядом Андрея. Я проснулся от того, что Честер, свернувшийся в ногах, тихо заворчал, уставившись в разбитое окно. Закатное солнце бросало в комнату длинные, косые тени, и в одной из них, за забором, что-то шевельнулось.

Я резко сел, сердце заколотилось. Макс уже не спал. Он сидел спиной к стене у противоположного окна. Его взгляд был прикован к улице.

– Что? – прошептал я.

– Ничего живого, – так же тихо ответил он. – Пока. Но это место… оно не совсем мёртвое.

Лёха храпел в углу, скукожившись под старой телогрейкой, найденной в сенях.

Я подполз к окну. Деревня «дышала» тишиной – не умиротворяющей, а тяжёлой, гнетущей. Сараи стояли с провалившимися крышами, в огородах бушевала крапива и лопухи в человеческий рост. Ни следа недавнего присутствия людей. Но кое-где на заборах, на стволах яблонь в заброшенных садах, я заметил странные, едва различимые в сумерках плёнки – сероватые, полупрозрачные, похожие на высохшую слизь. Они не пульсировали, как та чёрная паутина в штабе. Они просто были. Как шрамы.

– Спора, – беззвучно произнёс Макс, увидев направление моего взгляда. – Высохшая. Мёртвая. Или спящая.

– Она уже была здесь?

– Возможно. Или ветром нанесло издалека. В любом случае, это значит, что зона заражения шире, чем мы думали.

Живот болезненно сжался от голода. Мы не ели больше суток. Макс, по-видимому, уже обшарил дом – на гнилом столе стояла жестяная кружка с водой (вероятно, из старого колодца, пить которую было страшно) и лежал полкочана заплесневевшей капусты, похожей на мумию.

– Будешь? – он кивнул на капусту.

Я помотал головой. Честер обнюхал «угощение» и с таким презрением отвернулся, будто ему предложили тухлятину.

Лёха проснулся от нашего шороха. Он пошевелился, скривился от боли и сел, прислонившись к стене.

– Какого… – было первое его связное слово. – Где это мы?

Макс разложил на полу перед собой карту области, которую, как выяснилось, прихватил из соседнего дома, пока мы спали. – Мы здесь. – Он ткнул пальцем в точку в глуши, в стороне от всех крупных дорог. – Город здесь. Между нами – около тридцати километров леса и полей. Прямой дороги нет.

– И слава богу, – проворчал Лёха, пытаясь нащупать в кармане сигареты. Пачка была пуста, смята. Он с досадой швырнул её в угол.

– Не факт, что это безопасно, – продолжил Макс. – Если «оно» развивается так быстро, как я предполагаю, то его сеть рано или поздно доберётся и сюда. В виде спор, через животных, через грунтовые воды… или просто в виде отряда «сборщиков», которые начнут прочёсывать окрестности в поисках ресурсов и… свежего биоматериала.

От этого слова стало ещё холоднее. Я вспомнил операционный стол, клетки.

– Что предлагаешь? Бежать ещё дальше?

Макс посмотрел на меня, и в его глазах не было ответа. Была только тяжесть вариантов, каждый из которых был плох. – Бежать можно. Но куда? Чтобы жить в постоянном страхе? Прятаться, как крысы? – Он провёл рукой по лицу. – Мой дед… он не прятался. Он шёл в самое пекло и пытался это заварить. Возможно, нам нужно не бежать. А думать, как ударить в ответ.

– С чего вдруг? – Лёха болезненно засмеялся. – Ты видел, что там творится? Целый город, Макс! Им заправляет наш бывший друг, который стал говорящей грибницей! Против чего, простите, мы собираемся идти?

– Против системы, – тихо сказал Макс. – У любой системы есть слабое место. Управляющий центр. Источник энергии. Коммуникационный узел. Уничтожь его – и вся конструкция рухнет или, как минимум, ослабеет. Андрей… или то, что в нём, сейчас – такой узел. Но оно не всесильно. Ему нужна инфраструктура. Электричество. Связь. Тот самый штаб.

– Ты хочешь вернуться, – понял я. Это не было вопросом.

– Я хочу найти способ это остановить. А для этого нужны разведданные. Нужно понять, что происходит в городе на самом деле. Насколько всё плохо. И… – он запнулся, – нужно найти дневник моего деда. Настоящий, полный. Тот, что я вам показывал, – это конспекты, выжимки. Оригинал был у отца. Отец пропал, когда пытался… проверить одну из старых лабораторий на севере. Но у него была копия. Спрятанная. В городе. Я оставил её в гараже.

Мысль о гараже, о нашем бывшем убежище, кольнула больнее, чем голод. – Гараж… – протянул я. – Андрей знал о нём. Он мог его уже…

– Возможно, – перебил Макс. – Но не факт. Он искал нас, а не бумаги. И там… там не просто дневник. Там могут быть расчёты, формулы. В том числе та, что упоминалась в отчётах как «катализатор обратной репликации». Теоретическая возможность заставить биомассу пожирать саму себя.

В комнате повисло тяжёлое молчание. Честер положил голову мне на колени и вздохнул.

– То есть план такой, – наконец сказал я, чувствуя, как в груди вместо страха начинает разгораться тусклый, злой огонёк. – Выжить здесь. Окрепнуть. Потом тихо пробраться обратно в город. Узнать, что к чему. Найти дневник. И… если повезёт, найти способ всё это развалить.

Макс кивнул. – Да. Это единственный шанс не просто выжить, а хоть что-то исправить. Или отомстить.

Слово «отомстить» повисло в воздухе тяжёлым, тёмным обещанием. Оно касалось не только Андрея. Оно касалось нашего сломанного мира, нашего украденного будущего, того ужаса, в который мы сами, по глупости, сунули нос.

– Ладно, – хрипло сказал Лёха, поднимая голову. В его глазах, налитых усталостью и болью, тоже мелькнула искра – не надежды, а яростного, животного согласия. – Но сначала – жрать. А то помрём, не начав. Я видел, тут рядом речка вроде. Может, рыбы?

На следующее утро мы, превозмогая боль и слабость, начали обустраиваться. Деревня, получившая у нас название «Тихая» (ирония была мрачной, но точной), стала нашим временным лагерем. Лёха оказался мастером на все руки – смастерил из проволоки и тряпок силки на птицу, починил завалившийся колодец (вода в глубине оказалась чистой и ледяной). Макс ушёл на разведку, вернувшись с кореньями, грибами и неутешительными новостями: следы высохших спор встречались ещё в двух местах в радиусе километра. Как будто заражённый дождь прошёл здесь неделю назад.

Я, с помощью Честера, пытался охотиться. Получалось плохо. Однажды мы наткнулись на след кабана, но, преследуя его, вышли на поляну, где земля была покрыта странным, бархатистым серым мхом. Честер, обычно бесстрашный, замер перед ним, шерсть дыбом, и издал такой низкий, предупреждающий вой, что я без раздумий схватил его за ошейник и потащил прочь. Мох не шевелился. Но он чувствовался. Как тихий посторонний шум в ушах, которого раньше не было.

Вечером третьего дня мы сидели у костра, который топили старыми заборами, дым старались выпускать в печную трубу, чтобы не демаскироваться, жуя похлёбку из скудной добычи. Было холодно. Осень приближалась неумолимо.

– Дольше мы тут не протянем, – констатировал Макс, глядя на язычки пламени. – Зима убьёт быстрее любой плесени. Нам нужно или строить капитальное укрытие и запасать еду, на что нет ресурсов, или… действовать.

– Разведка в город? – спросил я.

– Сначала – наблюдение. Нужно найти высокую точку на подступах. Увидеть своими глазами. А потом… потом решим.

На следующее утро мы двинулись обратно, к холмам у въезда в город. На этот раз осторожно, с остановками, маскируясь. Мы заняли позицию в развалинах старой пожарной вышки на лесном краю, откуда открывался панорамный вид на долину и город вдалеке.

И то, что мы увидели в подзорную трубу, найденную Максом в вышке, выбило из нас последние надежды на «просто плохой сон».

Город жил. Но это была пародия на жизнь. Движение на улицах было упорядоченным до абсурда. Машины ехали стройными рядами, без обгонов, без резких манёвров. Светофоры мигали в идеальном, неестественном ритме. Пешеходы шли по тротуарам, не разговаривая, не останавливаясь, не глядя по сторонам. Их лица на таком расстоянии были просто бледными пятнами, но в их движениях читалась та же безжизненная синхронность, что и у охранников в штабе.

А потом мы увидели их. Группы из трёх-пяти человек в одинаковой тёмной униформе. Они передвигались между домами, методично проверяя двери, окна, заглядывая в подворотни. Иногда они заходили в здание и выводили оттуда кого-то – одинокого старика, женщину с ребёнком. Тех, кто не вписывался в общий поток. Их без сопротивления сажали в чёрные микроавтобусы без опознавательных знаков, которые потом уезжали в сторону промзоны, туда, где был штаб.

– Сбор, – прошептал Макс, и в его голосе прозвучал холодный ужас. – Они собирают оставшихся. Незаражённых. Или неподконтрольных.

В этот момент один из микроавтобусов остановился на площади. Из него вышел человек в костюме. Даже с такого расстояния, по осанке, по повороту головы, я узнал Андрея. Он что-то сказал, и все люди в радиусе полусотни метров – водители, пешеходы, «сборщики» – разом замерли, повернувшись к нему лицом. Совершенно синхронно. Как по команде. Он пробыл там не больше минуты, затем сел в машину и уехал. Только после этого замершая жизнь города снова, как заводные куклы, пришла в движение.

У меня похолодели пальцы, сжимавшие трубу. – Он… он управляет ими. Напрямую. Как пультом.

– Не просто управляет, – мрачно сказал Макс, забирая у меня трубу. – Он – центр. Фокус. Без него система теряет гибкость. Видишь, как они застыли? Это не преданность. Это разрыв связи. Значит, ключ к системе – он. Уничтожь его – и, возможно, сеть рухнет. Или хотя бы ослабеет настолько, что люди смогут очнуться.

Лёха, лежавший рядом, тихо выругался. – Отлично. Значит, план теперь такой: пролезть в эту электронную помойку, найти нашего дружка-гриба, который теперь Бог и царь, и ткнуть ему в бошку ножиком? Очень реалистично.

– Реалистично – сидеть тут и ждать, пока они сами нас найдут, – резко парировал Макс. – Или ждать, пока плесень доберётся сюда по подземным водам. У нас есть выбор между гарантированной смертью и смертью, пытаясь что-то изменить.

Он был прав. Адский выбор, но выбор. – Значит, возвращаемся, – сказал я, глядя на город, на этот гигантский, бездушный механизм, в который превратился мой дом. – Проберёмся. Узнаем, что происходит внутри. Найдём дневник. И найдём способ добраться до Андрея.

Мы сползли с вышки и начали долгий путь обратно в нашу «Тихую». Но теперь мы шли не как беженцы. Мы шли как диверсанты. С пустыми руками, с разбитыми телами, но с новой, чёрной целью в сердце.

Город должен был стать нашим полем боя. Или нашим мавзолеем.