Парадокс Ферми

И он потянул руки назад. Словно замахиваясь двумя гранатами.

Было тихо. Этой части «Пилигрима», примыкавшей к кают-компании, не доставал даже расслабляющий рокот двигателей. Всё-таки, звездолёт был достаточно велик для четверых астронавтов.

Я ходил к лобовому иллюминатору, что побольше каютных, смотреть на Луну, к которой мы неторопливо приближались. Вернее, отсюда казалось, что мы едва движемся, хотя на самом деле мы рвались к ней, преодолевая десятки километров в секунду. Словно запечатлев взглядом образ этого маленького молочно-белого диска на чёрной скатерти Ничего, я аккуратно нёс его в своей памяти. Оказавшемуся зажатым в четырёх непроницаемых стенах, мне оставалось только фантазировать о том, как минута от минуты, секунда от секунды наш пышущий пламенем железный дракон уносится прочь от Земли. Надёжная твердь оставалась всё дальше, а мы — я — всё безнадёжнее тонул в ином, совсем не понятном пространстве. Которое раскрывалось передо мной медленно, как непорочная девушка. Совсем иначе, чем Аня, которая была роскошна и, наверное от того, раскрепощена. Эта леди — лукаво подмигивала мне глазом-Луной. Смертельно опасная, грозившая жуткой ледяной смертью наказать за любую ошибку. Или вовсе готовая убить по случаю, из неудачного настроения.

Мы летели к Луне, как давным-давно космонавты «Аполлона». Только если их Госпожа Вселенная удостоила лишь заигрыванием, наш путь лежал куда глубже — в самое лоно её.

Воображая всё это, я будто уносился в то незапамятное прошлое, когда люди, не обуздавшие ещё реактивной тяги, глядели в ночное небо и зарисовывали на бумаге его карту. Затирали до бельм окуляры телескопов и мечтали прогуляться по просторам галактики. Сейчас мы шагнули дальше, чем могли помыслить наши предки, но вместе с покорёнными просторами выросли и наши амбиции. Оставалось надеяться на то, что Вселенная поддастся нашему напору.

Опалённая слабым светом далёких светил, в нише на моей кровати, обняв себя за одно колено, безнадёжно глядя в бесконечность, сидела Вега. Абсолютно нагая, как клён в феврале. Я никогда не видел её такой, но мужского интереса она во мне не вызвала. Пребывая в романтическом расположении духа, я нашёл в её виде обращик античной красоты.

Она нге была полной. Скорее, крепкой и немного грубой, подобно гетере. Плечи, на которые спадали угольно-чёрные волосы, были не покатыми — но почти прямыми. Две налитые, как молодые груши, груди нависали над складкой живота. Сжатые бёдра прятали подстриженную копну таких же чёрных волос.

Только затем я удивился. Впрочем, в этот загадочный вечер грань реальности, как мне виделось, была необычайно тонка, и могло произойти всякое. Я поглядел на электронные часы, что выделялись из темноты на столике. Было 84:73. А стартовали мы в 12:32. Долго летим. Это мы так преодолели магнитное поле.

— Мне кажется, Вселенная безгранична, — философски заметила Вега.

— А мне кажется, Солнце горячее.

Вега повернулась и блеснула такими оскорблёнными глазами, что я сразу сообразил, куда мне лучше засунуть свои пребаутки.

— Я имею ввиду, — разъяснила она. — немыслимо огромна. Невозможно велика. И что значит даже наш полёт? Если бы мы могли долететь до её краешка, за то время, что мы добирались бы до него, Вселенная отодвинула бы его в миллиард раз дальше. Да и того расстояния мы не можем себе вообразить. Знаешь, за определённым рубежом счёта, который нам уже сложно вообразить, цифры начинают уже бессмысленно множиться.

Похоже, Вега совсем не стеснялась своей наготы.

— И если для нашей планеты мы только крошечные песчинки — настолько она велика, — то на по-настоящему бескрайнем полотне Вселенной нас просто… не существует.

Глаза у Веги были на мокром месте. Я увидел это сбоку, потому что она опять смотрела в иллюминатор, словно рассчитывая увидеть-таки краешек Вселенной и поверить в то, что её жизнь что-то значит. Я пристроился рядом и тоже уставился на звёзды.

— Вега, — сказал я. — Наверное, каждый космонавт испытывает это ощущение ничтожности. Но мы, всё-таки, с Земли. И там наша миссия что-то значит. Очень многое значит, если по-честному уж. Думаю, нам рано жить в масштабах космоса. А пока мы соотносим себя с родной планетой, наше дуло и наше тело, — я как-то случайно погладил её мягкую ногу. — Велико.

Я лгал. Только что я сам представлял, частью какого безмерного волшебства оказался. И мне было приятно считать себя, пусть совсем незаметной, но частью этого лёгкого укола в плоть галактики. Теперь я подбирал слова, чтобы отвести Вегу от грани этой космической меланхолии. Я знал, что сейчас, в этой темноте, между нами не было совсем ничего. Да, я был одет. Но наши души заполнили каюту, как газ. И, по всем законам физики, смешались.

От моего прикосновения Вега вздрогнула. И разрыдалась.

— А ещё… А ещё, — сквозь всхлипы говорила она. — Я чувствую себя её матерью. И я безумно горжусь ею. Андрей, я чувствую себя матерью Вселенной.

Что ей на это ответить? Мне-то всегда казалось, что это мы — дети Вселенной. И такое положение дел было куда проще. Отдать себя в руки великана куда проще, чем опекать его. Назваться родителем демиурга значит то же самое, что стать богом над богами и отвечать за всех существ во Вселенной. А кто знает, сколько их там? И за саму Вселенную тоже.

— А почему ты так считаешь? — только и спросил я.

— Ты, наверное, не поймёшь. Это материнский инстинкт. Когда видишь маленькое дитя и становится ясно, что оно твоё. Так бывает даже в роддоме: если собьётся программа, мать может почувствовать, какой ребёнок её.

— Это-то дитя? — я кивнул в необъятное.

— У меня даже пошло молоко, — созналась Вега. Она больше не плакала. — Вся одежда вымокла, и тогда я поняла. Я так горжусь тем, как царственна моя дочь. Это моя Вселенная.

— Наверняка, Давид сможет объяснить молоко. Я слышал, такое бывает у женщин. Из-за стресса или ещё чего-то.

В прочем, к Давиду я пока боялся подходить с этим вопросом — пусть сперва смирится с тем, что Земля осталась в прошлом на ближайшие три четверти года. А Вега не очень-то хотела меня слушать. Тем временем, лик её чада в иллюминаторе стал перекрывать валун Луны. Он медленно наплывал, высвечивая столик с кружкой, коробкой чая и часами, шкафчик, вторую пару обуви у входа, мягкое тело Веги. Он шмыгнула носом. Кажется, ей не было до этого никакого дела.

Определённо, я не хотел её. Несмотря на то, что атмосфера, а может, и сама Вега к этому подталкивали. А ничего больше я ей предложить не могу. Быть матерью-одиночкой для Вселенной безумно сложно, и того и гляди она принялась бы искать отца. И лучше мне не попадаться под руку. В конце концов, всё это было перебором даже по моим меркам. Мне нравится любоваться космосом, но вот брать на себя бремя опекунства над ним я никогда не планировал. Как можно рассматривать сумчатого волка в зоопарке, не возлагая на себя никаких обязательств.

И я решил оставить Вегу. Не выгонять же её из каюты в таком виде. И в таком знакомом мне состоянии открытого ума. Когда любая вспышка способна обернуться пожаром. Ей нужно было провести время наедине со своей идеей материнства. Так я сказал себе, уходя. Хотя знал — ей нужен я.

— Ты любишь меня? — крикнула она, когда я стоял у открытой пневмодвери.

Взгляд был жалобным, как у плюшевой игрушки. Как у женщины, которую собираются бросить. И я не смог ответить ничего, кроме «Да». Иначе на этот вопрос отвечать нельзя.

На исходе этого дивного и тяжёлого дня голова моя плыла, а разум, разум наполовину уже дремал. Отбой уже пробил, и в тусклом коридоре я едва разбирал дорогу. Я топал, чтобы в последний раз посмотреть на Луну, пока она так близко. Когда я проснусь, она уже снова превратится в пуговку, летящую в пролпасть позади «Пилигрима». Впереди же нас ждали химерические пёстрые туманности, кольца диких планет и пылающее Жар-Птицей чужое солнце.

Нет, Вега, — праздно рассуждал я. — Я не чувствую себя их отцом. Мне жаль, что тебе придётся растить их из Большого Взрыва одной, и ты можешь считать меня трусом. Но в этой экспедиции я предпочту остаться созерцателем.

Я даже за Аню ответственность побоялся взять. А как назвать иначе? Собирался выдать её за себя. Но вот, я улетаю в экспедицию почти на год. И это повторится ещё не раз., я не бросил бы космос ради неё. Как не откажешься от отца ради матери. А если однажды она уйдёт к другому? Или, что даже хуже, не уйдет — а полюбит того, кто рядом? — спрашивал я себя. И что с того? — отвечал я себе. И пока продолжался этот нескончаемый диалог, пришла пора прощаться. Я отсалютовал Ане и надел скафандр.

Миновал жилой отсек, короткий ряд полок с растениями. Я заглянул в кают-компанию, освещённую на время сна только скромной технической лампой. Отсюда лежал путь к кокпиту. Кают-компания с круглым столом посередине и вмонтированным в него экраном, окружённом двумя дугами кожаных кресел; две ниши со столиками, словно попавшие сюда из кабаре; маркерная доска у стены, на которой ещё плясали лёвины каракули; а в особенности — вертикальная лестница, ведшая к кокпиту. В красной полутени они выглядели инфернально, как в ужастике про инопланетян-инсектоидов. Мне очень захотелось вернуться к Веге, в свою каюту, где мы были в полной интимной безопасности. Но со мной случилось наваждение, и я пересилил страх. С моим сознанием происходило что-то странное, как то бывает при сильной усталости в поздний час, когда давно следовало бы спать. И ты медленно качаешься на волнах утекающей реальности.

Прямо на панели ручного управления, на фоне циклопической громады приближавшейся Луны, лежал какой-то ком тряпья. Сонную одурь сняло, как освежающей метелью. Здесь же никого не было после меня?

Трезвея рассудком, я приблизился и заглянул в тряпки. Из них торчало уродливое лицо младенца со слипшимися глазами. Всё покрытое слизью, с парой прядей выпавших из-под пелёнки редких волос на голове. Ребёнок то ли спал, то ли был мёртв. Трогать его мне было бы противно. Тут уже меня как из ведра студёной водой окатило. И вся романтика мигом испарилась.