Парадокс Ферми

— Потому что сперва нужно выйти из-под силы притяжения Солнца. Это же основы физики! — возмутился я.

— Не все из нас выпускники Косминститута, — спокойно заметил Давид.

— Как это? — озвучил мои мысли Лекомцев. — Разве в космос не должны летать космонавты?

Мне тоже так казалось. Но похоже, что мои взгляды устарели, и теперь в межзвёздные путешествия берут туристов.

— Давид Иванович — астробиолог, — пояснил Королёв.

— Я уже двадцать пять лет изучаю поведение живых организмов за пределами Земли и фантазирую о том, как могли бы выглядеть пришельцы, — сказал Давид. — А вот с физикой не настолько близко знаком.

Я пристыдился. Может быть, мне не стоило быть таким резким. С другой стороны, было бы здорово, если бы астробиологи поохотнее представлялись. Мысль о том, что с нами на борту будет человек, не умеющий даже рассчитать угол входа в атмосферу меня не радовала.

— Мы что, будем искать инопланетян? — спросила Вега.

— Мы, — Королёв сделал акцент на этом «мы». — Будем исследовать чужую систему. И кто знает, что мы там найдём. К тому же, никто лучше Давида Ивановича не окажет вам первую помощь в невесомости.

— Илья, ну чего ты распинаешься? — вступился Давид. — Ребята пока меня мало знают.

— А вы о себе не очень-то много рассказываете, — заметил я.

— Знаете, что, — сказал Давид всем, но обращаясь, почему-то, ко мне. — Вы же после этого всего, — он махнул рукой в сторону платяного шкафа. — Свободны? Приходите после обеда ко мне. Я вас буду угощать чаем и покажу настоящего пришельца.

Совру, если скажу, что Давид меня не заинтриговал, но я сразу распознал подвох в его словах. Покажет фотографию угодившей в костёр утки, да назовёт Кыштымским Карликом. Вот и весь пришелец. Однако Королёв, который, похоже, с Давидом дружил, был настроен не так скептически.

— Ох и любишь же ты в свой «Космозоо» курсантов водить, — сказал он.

— А мы уже не курсанты, — заметил Лекомцев. — На плечах пара-тройка звёздочек имеется.

— Зато пылу, как у первокурсников, — улыбнулся Королёв.

Напряжение спало, и Илья Максимович рассказал нам, что «Паломнику» предстоит пройти через все планеты системы Калипсо и дистанционно — то есть, с орбиты — их исследовать и составить краткие описания: климат, рельеф, состав атмосферы и наличие или отсутствие органики. Спускаться на них Королёв запретил категорически. Для такой затяжной экспедиции топлива потребуется и без того очень много. И такие расточительные манёвры, как посадка и взлёт непозволительно энергозатратны. И могут стоить нам пути домой. К тому же, если не дай Бог, какая-нибудь поломка, — спасать нас будет некому.

— А поскольку связи с вами не будет, вы даже не сможете передать в Косминститут полученные сведения, — подвёл итог Королёв. — И ваша гибель будет напрасной.

Вега открыла рот, чтобы задать вопрос, но Королёв оставил её жест без внимания.

— Затем «Паломник» обернётся вокруг звезды и без витков вернётся назад тем же путём. Есть у вас вопросы?

— А как мы пройдём все пять планет по одной траектории, если они могут быть по разные стороны от звезды? — спросила Вега.

— Это правильный вопрос, — обрадовался Королёв. — И плохо, что никто больше его не задал. Через полгода в Калипсо должен случиться парад планет со стороны, близкой к нам. Я говорю «должен», потому что так прогнозируют наши учёные, но почти наверняка так и будет. Так что, с небольшой погрешностью, у вас будет около двадцати двух суток, чтобы пройти систему до ядра, пока планеты будут более-менее близки друг к другу.

Я кивнул, Давид тоже. Задача была ясна, а о подробностях сейчас, за несколько месяцев до отлёта, говорить было рано. Лекомцев поёрзал на стуле — ему, как и мне. Нетерпелось рассказать о назначении в «Одиссею» родителям и друзьям. Хотя для его-то приятелей это вряд ли станет новостью. Но Вега была неутомима.

— А Диану мы тоже навестим? Мы ведь уже описали её в прошлый раз.

— Тогда с вами не было астробиолога, — парировал Королёв.

— Но ведь и органики на планете не было.

— Вы не нашли её в первый раз, но повторный опыт нередко даёт новый результат. Если уж вы заберётесь в такую даль, обязательно нужно ещё раз обследовать Диану.

Их диалог напоминал настоящую дуэль фехтовальщиков. Юная и любопытная Вега заваливала профессора вопросами, а тот всё отбивался, ловко отражая её замечания и находя нерушимые аргументы. Ему хотелось отделаться от неё, потому что в этом кабинете самым словоохотливым всегда был и должен был оставаться Илья Максимович. Титул главного говоруна он не собирался отдавать. Наконец, Вега сдалась, когда Королёв весьма доходчиво объяснил ей, что спускаться на поверхность запрещено даже в том случае, если там обнаружится инопланетный мегаполис. И пообещал отдельно прописать это правило в инструкции и отпечатать на лбу девушки — для ясности.

— И ещё, — сказал он. — Там в районе Марса сейчас какие-то странности. Пилоты жалуются на головную боль. Из вас никто там не бывал в последнее время?

— Я неделю назад отвозил курсантов на сборы, — отозвался Лекомцев.

— И как?

— Не жаловался, у меня ничего не болело.

— Ну ты здоровый бык. Ладно, — сказал Королёв.

Освободившись от профессора, я сразу припомнил Давиду его обещание. И он безотлагательно повёл нас к себе. Его лаборатория оказалась этажом выше. Это была маленькая комнатка — почти каморка — с кучей стеллажей, на которых покоились пробирки., всяческие папки, предметные стёкла и фотографии всяких мелких животных, вроде лягушек, и насекомых. Стену над столиком украшала доска с высушенными бабочками — в центре была особенно красивая, с большими жёлто-розовыми крыльями. Окно скрывали две горки коробок. Короче, места было мало, и мы вчетвером едва помещались в кабинете Давида. Добрую четверть свободного пространства занимал полный скелет какого-то зверя, похожего на крупную собаку, который я сначала и не приметил; он стоял на полу, в углу, а от подставки за шкаф шли два проводка.

— Это и есть тот самый пришелец? — поинтересовалась Вега, указав на кости.

— Это? — Давид нажал переключатель, и из подставки в брюхо скелета ударил свет. Я различил микроцарапины и трещинки на костях — они были подлинными. — Нет, это наш, если позволите, земляк. Сумчатый волк. У него очень трагическая судьба.

— Кажется, они вымерли, — сказал я.

— Так точно, Андрей. И не без помощи человека. Тилацины обитали в Австралии и на Тасмании до начала двадцатого века. Им не повезло оказаться хищниками — волки таскали овец у фермеров, и те щедро платили за их отлов.

Давид поднял ладонь, словно собирался погладить скелет, но затем опомнился и отнял её.

— Последнего из этих волков угробили в зоопарке. Заперли по глупости в клетке — он и издох на жаре.

— Какой кошмар! — возмутилась Вега.

— Кошмар, — подтвердил Давид, вставая. — Его даже на киноплёнку успели снять. Есть много фотография сумчатых волков. Должно быть, поэтому я их так по-особенному жалею, что видел эти снимки. Такая полосатая спинка у них была…. Когда видишь животное, сильнее чувствуешь утрату. Как невыносимо было бы жить, если бы так же мы тосковали по бесчисленным ящерам, которых лишилась Земля.

Было в его словах что-то печально-философское. Мне подумалось, что тем сильнее нас беспокоит смерть, чем она ближе к нам, в том числе и исторически. То же касается вымирания. Но Давид улыбнулся и принялся искать что-то на верхней полке стеллажа.

— Вы же хотели показать нам инопланетянина, — напомнил Лекомцев.

— Его я и достаю.

Тут до меня дошло: то, что я сперва принял за папки, было на самом деле пластинками с подписями на корешках. Давид вытащил одну из них, обозначенную только цифрами, и положил перед нами на стол. По виду это был обыкновенный скол камня, почти гладкий. В центре только был нарост, напоминающий своей формой пилюлю.

— Это окаменелость? — спросил Лекомцев.

— Точно! — весело ответил Давид.

— И она не с Земли?

Астробиолог хитро помотал головой.

— С астероида Сатурна.

— Как же вы нашли такую кроху на астероиде? Их же у Сатурна сотни тысяч! — воскликнула Вега.

— Совпадение, только и всего, — спокойно заявил Давид. — Я тогда работал у Сатурна, станция у нас была на Энцеладе. И один камушек чуть не врезался в наш рудодобытчик. Мы подняли его в грузовой отсек, так, для развлечения. И нашли вот это чудо.

— С чего же вы взяли, что это когда-то было живым организмом? — спросил я. — Это ведь может быть что угодно, простой нарост.

— А ты присмотрись, даже невооружённым глазом. Видишь жгутики?

Я наклонил лицо, и действительно — разобрал две тончайших спиральки, отходивших от пилюли. Это существо, чем бы оно ни было, походило на бактерию, какой её изображают в школьных учебниках, только больше — размером с ноготь.

— А название у него есть?

— Нет. Есть идеи?

— Маврик, — не задумываясь ляпнул я.

Был день, и из окна таки сквозь коробки пробивался свет, но лампы тоже горели в кабинете.

— Это лучшие пришельцы, которых нам пока может подарить наука, — с горечью констатировал я.

— Какие же вы всё-таки дети ещё, — наигранно проговорил Давид. — Этот маврик проделал немыслимый путь миллионы и миллиарды лет назад из Бог знает какой, быть может, сгинувшей давно галактики. А вам всё недостаточно интересно. Зелёных человечков подавай.

— Нет, но…

— Вселенная так велика, что вы себе её размеров представить никогда не сможете. Как, допустим, не можете вообразить температуру Солнца. Потому что по нашим меркам она запредельно велика.

— Это я знаю…

— Не перебивай. Вот. Мы же, человечество, пока только-только вылезли из своей берлоги и удивлённо озираемся по сторонам. Быть может, на своей родине маврики уже превратились в прекрасных элоев и даже успели сгинуть. Я оптимист, и верю в то, что Вселенная полна жизни, только мы ошиваемся в глухом её углу. Но шаг за шагом приближаемся к тайне внеземных цивилизаций. Эти шаги по отдельности, может, и не производят на вас такого впечатления, какого вы жаждете. Но потом вы оглянетесь и увидите, в какой огромный путь они выстроились. Прямо сейчас над нами наверняка бушует межгалактическая война. Однако если на Землю рухнут обломки какого-нибудь звёздного меча, с нашими нынешними знаниями мы их не опознаем и даже отмахнёмся от них, как от космического мусора. Максималисты расстроятся, что им на голову не упал инопланетный дредноут. А настоящие исследователи, какими должны стать вы, оценят находку и приблизят нас к тому…

— Чтобы в эту войну вступить, — не сдержался я.

— Надеюсь, что нет. Уберегут, — закончил Давид с улыбкой и выдохнул.

Отпустили нас раньше, чем обычно, хотя на Земле уже, наверное, смеркалось. Я же наблюдал за тонущем Солнцем в иллюминатор общетранса. Спустившись, я первым делом позвонил родителям и обрадовал их. Мать, разумеется, взволновалась, как кошка, и мои слова о том, что мне не впервой летать в космос, ничуть не разубедили её в том. Что со мной непременно что-нибудь случится. Следом я рассказал об успехе Ане.

— Я так рада! — загорелась она.

Вдруг я подумал, а почему мы с ней, собственно, не спим вместе? Мои догадки о её возможных любовниках показались мне теперь до смешного ханжескими. Мы оба молоды и ничем друг другу не обязаны. Так к чему эти ограничения? Скоро мне нужно будет улетать, а я так и не нашёл того, кто станет меня ждать из моей Одиссеи. Аня наверняка не станет моей Пенелопой, но кто я такой, чтобы отказаться слушать сладкую песню сирены под плеск волн в час прилива?

— Пригласи меня в гости, — сказал я.

Аня пригласила.

Круглая арка в её квартире была действительно дивной. Она жила с родителями, но, на счастье, те уже третий день были в отъезде. Мы поцеловались, как прежде. Аня спросила меня, почему мы никогда не занимались любовью. Я пожал плечами.

— Должно быть, потому что ты никогда не приглашала меня.

— Ведь это ты живёшь один.

Тогда я рассказал ей о своём опасении. Она рассмеялась, выключила свет и, хихикая, упала на меня, как обломок звёздного меча на голову зеваки.

Спустя час или вроде того мы лежали в постели, обнявшись. Аня была горячей, как грелка, а в комнату через открытую форточку просачивался мороз. Нас от него защищало тёплое одеяло.

— И всё же, — спросил я. — есть ещё кто-то?

— Нет, — серьёзно сказала Аня.

Я ей поверил. Было темно, я смотрел в звёздное небо и растворялся в мысли о том, что пока я вот так лежу в аниной квартире, где-то там сражаются флотилии звёздных кораблей. И в этом неравном бою сумчатые тилацины терпят страшное поражение.

Глава III «Девочка с Луны»

Голубой огонёк побежал по своей проталине и исчез, не достигнув конца. Затем снова вспыхнул, ринулся к краю линии подсветки, погас и, наконец, надоел мне. В иллюминаторе были видны только старые неподвижные звёзды, похожие брызги белой краски, да верхушки нескольких куполов. Холодный космос глядел куда-то в сторону, подставив мне самую невзрачную часть своего непомерного тела, будто я уткнулся носом в бочину этого колосса, чуть пониже рёбер. Хотя я хорошо помнил, как ещё утром на Земле в мареве таял последний августовский день; как жара своею тяжёлой дланью касалась крыш и пыталась прикрыть уснувшие краны.

Вселенной нет дела до наших времён года — она живёт своею жизнью, от центра которой мы так далеки.

Исчерпав даже самые отчаянные способы развлечь себя, я решил выбраться из своей берлоги. Но, не дожидаясь, пока я перейду от мысли к делу, судьба подкинула под дверь моей каюты Давида с новостями.

— Мы никуда не полетим, — отрепетировано уронил он, разведя руками.

Комедиант.

— Камень с плеч! Я как раз вспомнил, что оставил дома самые красивые джинсы. А путешествовать по Галактике без них я не имею никакого морального права.

Ларсик с ума сойдёт за девять месяцев разлуки — промелькнула у меня мысль. Он же такой неженка. С другой стороны, за это время мама вырастит из него настоящего тигра. Или даже двух, если говорить об объёме. А тигры, насколько я знал, никогда не скучают.

— У нас полетел насос в топливном, — объявил Давид.

— Уже полетел? А мы его догоним?

Он только криво нервно. На Давиде был тот же белый с голубым костюм, что и на мне — водолазка, штаны на тканевом ремне, свободные и тёплые. Лицо у него было раскрасневшееся, тронутое испариной.

— Инженер говорит, насос. Там ерунда, подкрутили разболтавшиеся гайки. Ему теперь нужен кто-то, чтобы толкнуть колесо.

— Толкнуть?

— Два других насоса уже работают, а в третьем отскочил вал. Я не смог, а ты покрепче.

Давид был сложен неплохо, но через чур худощав для своего приличного роста. Узкое тело изгибалось во всех местах, где ему было положено, но силы в нём не было.

— А Лёва? — поинтересовался я, уже выходя в коридор.

— Вон он, Лекомцев, занят.

И биолог ткнул куда-то за угол, к которому мы направлялись.

Я немного пригибался, Давиду приходилось перенимать привычки диплодока и сгибать шею едва ли не под прямым углом, чтобы не задевать потолка. Проходы на звездолёте были широкими, но низкими. Вдоль белых, словно раскаленных стен, подобранные стяжками, и трубки. По ним текла горячая жидкость, которая будет согревать нас в полёте. Пол и потолок повторяли друг друга, потому что в условиях невесомости их положение — не существенно. И мне приходилось перешагивать через прикрытые решёткой светильники, от точных копий которых уворачивался головой. Кое-где в стенах виднелись технические дверцы, размером с куриную грудку. Их можно было отличить по контуру стыка — изящно и удобно: ударил, и дверца открыла тебе мясо корабля.

«Пилигрим» был новым, нелетавшим. Потому на борту всё было чисто, цело, а кое-что даже покрыто плёнкой. Например, пульт от лампы в кают-=компании, которая, кстати, могла светиться одним из семи цветов или искрить всеми сразу. Кому-то (я даже не знаю, из Института, или из медиа-гигантов) кажется уместным делать из космонавтов «своих ребят», которые могут и дискотеку закатить. Причём, обязательно, транслируя её на Землю. Ну, с тем, что из нашей работы пытаются сделать шоу, я смирился уже давно. Лишь бы работать давали.

Из-за угла навстречу нам вышагнул журналист и тут же сфотографировал нас на телефон. Я шарахнулся в сторону, и мы разминулись. Только когда его крючковатый ном проплыл мимо, я сообразил, что волосы у меня снова слежались треугольником, а сам я горблюсь под низким потолком. В общем, в историю я вступлю чудаковатым и горбатым. Но нагнать репортёра и попросить его упрашивать его переделать снимок я уже поленился. Тем более, их тут по «Пилигриму» шарится — что у студиозуса грантов. Такое событие — для аккредитованных СМИ ход свободный. Кто-нибудь да переснимет нормально.

Лекомцев как раз давал интервью короткой, в полчеловека, девочке с приятным лицом и конским хвостиком на макушке. Она прицепила Лёве петличку на грудь и снимала его на телефон. А сама, конечно, поверх экрана гипнотизировала капитана таким взглядом, будто Лекомцев с детских лет являлся ей во снах, и теперь она встретила объект своих обожаний dal vivo.

Лекомцев был прекрасен — с правильным лицом, ровным ёжиком, отточенными движениями и низким голосом уверенного в себе человека. Его любили камеры, а он любил их. Оба не знали, что они только катеты любовного треугольника, в котором мне-гипотенузе досталась роль скромного наблюдателя.

Я знал, что Лёва поступает правильно, влезая в разинутый рот каждого журналиста или блогера. Он показывал себя миру, и люди восхищались им — красивым и публичным космонавтом, который, к тому же, за словом в скафандр не лезет. Разве не о таком мужчине приятно мечтать? Я тоже так хотел, но всякий раз сталкивался с каким-то невидимым барьером, который почти физически тормозил меня при первой же попытке подойти к журналисту. Не выставлю ли я себя придурком, если сам напрошусь на интервью или хотя бы комментарий? И я принимался ждать, пока своей загадочной, деловитой молчаливостью не привлеку репортёра. Иногда подходили. Когда больше никого не оставалось. Но в большинстве случаев эти рыбки клюют на таких, как Лекомцев.

Я вдруг подумал о том, что ближайшие девять месяцев проведу в этих крохотных каютах, под каблуком потолка, лазая между ними, откровенно говоря, — как крыса по водопроводным трубам. «Пилигрим» был массивным, но большей частью состоял из начинки. Плюс толстые стены, защищавшие нас от радиации. Людям оставалось совсем немного места.

Мои мысли скакали из стороны в сторону, как мустанг, и я решил сгрузить своё замечание Давиду. Он даже как-то неоднозначно поддакнул и даже не повернулся ко мне, глядя в сторону входа, палуба которого была разинута и зияла куском чёрной от гари взлётной платформы. Давид был каким-то дёрганым и непривычно молчаливым с утра. Должно быть, переживал.

Чтобы подобраться к насосам, нам пришлось протиснуться через узкий проём на корме. Едва приблизившись к нему, я почувствовал, как воздух вокруг стал теплее — отсюда трубы отводили кипяток к носу, где он естественным образом остывал и спешил назад.

Давид пошёл первым, и я влез за ним. Меня тут же обдало банным жаром, дышать стало труднее. Я сделал два коротких шажка вправо, стараясь не касаться тянувшейся в нескольких дюймах от меня трубы — ока наверняка была раскалённой — и вдруг Давид остановился.

— Скорее! — прикрикнул я, чувствуя, как с чёлки готовится сорваться капля пота.

Не проронив ни слова, Давид двинулся дальше. Мы ввалились в слабо освещённое помещение, по обеим сторонам которого из пола торчали два здоровых полуколеса. Когда глаза привыкли к мраку, я разобрал, что это целые колёса, половина которых просто уходила под пол. Их соединял вал, в темноте отливавший багрово-рыжей калью.

— Аккуратно переступай, оно горячее, — предупредил механик, которого я сперва и не заметил в тусклом свете одной единственной красной лампы.

Он стоял по ту сторону вала и блестел, как умасленный блин.

— Почему так жарко? — спросил я. — Мы же стоим.

— Двигатели-то прогреть надо. Взлёт — это самая… — он подбирал слово. — Короче, на него больше всего топлива и энергии уходит.

— Вот эту надо толкнуть, — тяжело дыша указал Давид.

Правое колесо и правда стояло, пока левое вращалось вместе с валом.

— Этот не может, каши мало ел, — сказал механик, имея ввиду Давида. — Там сзади есть пазы, в них можешь упереться. Только ногой, иначе обожжёшься. Когда я соединю с валом, скажу, и толкай.

Я кивнул. Воздух пах металлом и совсем не наполнял лёгкие, сколько бы я не вдыхал его.

Я пролез за колесо — здесь было так мало места и до того душно, что на секунду я подумал, что вот-вот потеряю сознание. Взяв себя в руки, я с трудом разглядел выемку в колесе, куда как раз смог упереться носком.

— Давай, — выдавил я и прильнул спиной к стене, почувствовав, как вымокла водолазка.

Что-то страшно заскрежетало, словно сама Земля сошла со своей оси. «Давай!» — отозвался механик, и я что есть сил надавил на колесо. Ход там был, но оно не поддавалось. Ещё через пару усилий я отнял ногу, сорвал душившую тело водолазку и швырнул её в сторону Давида.

Лязг мучившегося металла разрывал мои уши, виски пульсировали походным барабаном. Вздохнуть больше не получалось — только сдохнуть. Часть меня уже приняла смерть от асфиксии, когда другая — издала крик, быстро свалявшийся в гортанный рык.

Я снова опёрся вспотевшей спиной на стену и обрушился на колесо уже двумя ногами, повиснув над полом, как гамак. Адреналин лупил в голову.

— Толкай! — подгонял механик.

— Андрей! — подгонял Давид.

— А-а-э-э! — хрипел я сквозь зубы.

Мокрая спина соскальзывала, но за мгновение до того, как я упал, колесо поддалось и медленно покатилось, вторя соседу. Сразу стало легко. Я ударился лопаткой о какой-то угол, но чувство удовлетворения притупило боль. Похоже, я содрал кожу. Голова немного кружилась, когда я выбрался к товарищам.

— Красавчик, — похвалил хвалил меня механик, хлопая по плечу и мешая натянуть одежду. — Прям, мужик в доме.

Я показал оттопыренный большой палец. Но вместо того, чтобы ответить, — сухо закашлялся.

— Я в душ, — объявил я Давиду, когда мы, промокшие до нитки, вернулись в коридор и вдоволь надышались.

Я был твёрдо уверен, что щёлкнул по лбу смерть, уже склонившуюся надо мной.

— Нет, — выпалил он.

Это было выше моих сил.

— Чего вдруг?

— Нет, нет, нет.

Давид уже не смотрел на меня. Он нацелился на трап глазами телёнка, сообразившего, что его ведут на убой. Я сразу сообразил, что происходит, и поймал его за подмышки как раз в тот тогда, когда он дёрнулся вперёд.

— Я не могу, я не…

— Стоять, — спокойно и строго произнёс я. Вообще-то, меня не учили бороться с чужой истерикой. Но наитие сработало на ура, — Куда? Не спеши.

— Андрей, пусти! — возмущался Давид, стараясь заглянуть мне в лицо. — Я имею право. Я учёный, а не космонавт. Я боюсь.

— Не надо. Тебя здесь никто не держит.

— Как же? — он подался вперёд для виду.

— Так надо. Если ты не хочешь, никто тебя насиловать не будет. Только не убегай, договорились?

Что бы он не ответил, я не стал бы верить. Из-за моего плеча вынырнула та самая девочка, что брала интервью у Лекомцева, и попыталась сфотографировать нас с Давидом.

— Ах ты, зараза! — не выдержал я.

Держа неспокойного Давида, я задрал ногу и, как настоящий мастер кунг-фу, пнул руку журналистки. Телефон выпал из неуверенных ладоней, но, похоже, не разбился.

— Вы что делаете?

— А ты что делаешь? Тебе бы понравилось, если бы тебя сняли в таком виде? А он — учёный!

Давид, ты как?

— Я до этого не был в космосе, — признался биолог.

Так. Взгляд его был по-прежнему полоумным.

— Но ты же был на Кольце? Это то же самое.

— Нет, — запротестовал Давид, однако он уже не тараторил и дышал ровнее. — в таком маленьком звездолёте, так далеко от Земли. Я боюсь.

Я развернул Давида. Всем телом я ощущал, как колотится его сердце.

— Чего ты боишься?

— Потеряться там. Задохнуться здесь.

— Клаустрофобия?

— Нет, — ответил Давид. — Я… Мне легче, если не знать, что можно выйти. Это как страх войти в кабину фуникулёра. Когда страшна не высота, а то, что обратного пути не будет. Когда трогаешься, всё проходит.

— Умом трогаешься, — безрезультатно пошутил я. — Я понимаю. Я тоже летал в первый раз. Это всего восемь месяцев.

— Девять.

— Ну, девять. Фуникулёр ведь всегда возвращается на станцию.

— Надеюсь.

Девчонка куда-то делась вместе со своим телефоном. Захочет компенсацию — так я уже буду в паре световых лет от неё. Я не заметил, сняла ли она нас, в итоге. А, в общем, чёрт с ней. Я попытался обнять Давида, хотя он и был выше, но учёный резко отстранился и надул грудь.

— Лучше так. Подожди, мне нужно пространство.