Цепная реакция

Рыжеволосая ассистентка Агнес помогла ему снять пальто и тихим голосом сказала, что в кабинете его ждет пациент, назвавшийся старым приятелем. Низкорослый, изящного телосложения, с красной кожей гладковыбритого лица, как будто обожженной североафриканским солнцем, Анри Бум неизменно производил впечатление человека, которому можно доверить самое сокровенное. Он озадаченно пожал плечами. Переобулся, облачился в белый халат и, приглаживая растопыренными ладонями седую шевелюру, прошел в свой кабинет.

– А-а, господин Хартман, – мягким басом протянул Бум, пряча удивление в радушной улыбке. – Или лучше Лофгрен? Никогда бы не подумал, что с такими крепкими зубами, как у вас, может что-то случиться.

Хартман сидел в стоматологическом кресле, расслабленно откинувшись на подголовник.

– Как вы меня отыскали? – спросил Бум, намыливая руки над раковиной.

– Помилуйте, Анри, – улыбнулся Хартман.

Бум согласно кивнул:

– Ну, да… конечно.

– Знаете, – сказал Хартман, – если вы наденете морской китель, скажем, адмиральский…

– …то буду похож на Канариса, – подхватил Бум. – Любимая шутка Шелленберга. А вы знакомы с Канарисом?

– Не то чтобы знаком, но доводилось общаться.

– Тонкое замечание. Не всегда знакомство бывает обоюдным. А у меня сегодня радостная новость: моя дочь намеревается подарить мне внука. Или внучку – уж как придется. Сегодня вечером я выпью кальвадоса в соседнем баре. Так что не вздумайте испортить мне праздник.

– Портить праздники – моя профессия. Но так и быть – сегодня я вас пожалею. Мои поздравления, Анри.

– Благодарю вас.

Бум надел на голову медицинскую шапочку-колпак и присел возле Хартмана на табурет, сложив руки на коленях.

– Нуте-с, Франс, с чем пожаловали?

– Вы не против? – Хартман достал пачку сигарет.

– Прошу вас.

Закурив, Хартман вылез из кресла и задумчиво прогулялся по кабинету под внимательным взглядом Бума. Надо было начать разговор, и он решал, как это сделать. Наконец он замер на месте, нахмурился, поглаживая указательным пальцем тонкую полоску чуть поседевших усов над губой. Потом спросил:

– Скажите, Анри, у вас не возникает ощущения, что наше взаимодействие приобретает все больше рутинный характер?

– Вы находите? – вернул вопрос Бум.

– Ну, действительно, посудите сами, хоть и с большими перерывами, мы общаемся с господином Шелленбергом уже более полугода. Да, сведения, которые вы поставляете, имеют высокую ценность, грех жаловаться. Для нас. А что ваша, так сказать, сторона? Вы всем довольны? – Хартман присел на подлокотник кресла, кончиками пальцев снял крошку табака с языка. И поскольку Бум продолжал молчать, продолжил: – Вы же видите, центры силы смещаются, и тот, кто ранее был первым, сегодня уже отстает. Как на скачках – фаворит набирает ставки до тех пор, пока откуда ни возьмись не появится dark horse.

– Dark horse, – повторил Бум, не снимая учтивого выражения с лица. – Кто же это, по-вашему?

– На выбор – американцы или, если угодно, русские. Решать будут они. – Хартман выпустил дым через ноздри. – Да вы и сами понимаете. Это же очевидно.

Хартман готовился к этому разговору, но вдруг поймал себя на мысли, что не знает, как его лучше вести.

Стоматолог подумал и с доброжелательной улыбкой спросил:

– Вас так беспокоят ставки господина Шелленберга?

Хартман ответил ему такой же милой улыбкой:

– Главным образом, господина Гиммлера, Анри. Его ставки пахнут золотом.

– Ах, вот оно что.

– Я думаю, – спокойно продолжил Хартман, – господину Шелленбергу потребуется всесторонняя поддержка после того, как Германия потерпит поражение. Нельзя ориентироваться только на один центр силы.

– Насколько мне известно, люди, близкие рейхсфюреру, пытаются. – Бум печально вздохнул: – Но пока безрезультатно.

– Если вы о миссии Бернадота, то ее гуманитарный аспект привлекает к себе внимание всех разведок мира. Там сло́ва в простоте не скажешь – сразу заподозрят в потакании дьяволу. На трибуне да в переполненном зале трудно удерживать нужный тон в деликатном разговоре. Торгуя заключенными концлагерей, Гиммлер больше пятнает свое имя, нежели укрепляет авторитет. Он считает, что под знаком Красного Креста можно установить сотрудничество с влиятельными господами в Вашингтоне? У меня бы язык не повернулся упрекнуть рейхсфюрера в наивности. Следовательно, он мечется, совершает ошибки, которые только отталкивают тех, с кем он желает установить контакт.

– Есть и другие посредники.

– Гогенлоэ? Бросьте. Князь сам дискредитирован по самые уши. Он так и не покинул ряды НСДАП, как, впрочем, и сын, оберштурмбаннфюрер, между прочим.

– Как и вы, – с лукавой улыбкой заметил Бум.

– Да, как и я. Какая-то причастность к заговору против Гитлера не заслонит эсэсовского звания. Тем более что князь не сильно-то и пострадал.

– Вы очень информированы, Франс.

– Увы, «многие знания – многие печали». Не так уж много радости доставляет мне моя информированность. Впрочем – что я? Песчинка в потоке бури.

– Или, может, булыжник?

– Вы мне льстите.

Хартман подошел к окну, отвел занавеску.

– А светает уже чуть раньше, – сказал он, задумчиво глядя на улицу. – Еще недавно в этот час было темно. Вас не удручает вид на кладбище?

– Memento mori, Франс. Memento mori. Когда я смотрю на кладбище, то думаю о людях, которые там лежат. Здесь покоится прах Генриха Федерера. При сомнительной репутации он был хорошим писателем. Не читали? Почитайте «Регину Лоб», прекрасная история. Здесь могила Альфреда Вернера, выдающегося химика, нобелевского лауреата. А рядом – обычный каменщик. Сколько домов он построил в округе – один, десять, сто? – никто не знает. Sic transit gloria mundi. Нет-нет, меня не удручает этот вид из окна. Он помогает мне сохранять достоинство в минуту слабости.

– Кстати о слабости. – Хартман решительно перешел к делу. – Я бы не сказал, что переговоры с Лондоном зашли в тупик или что от Лондона больше ничего не зависит. Зависит – и многое. Черчилль – игрок, способный смешать любые карты. С ним считаются. Но козыри не в его колоде. Период ставок закончился. Идет игра. Вам нужна лучшая рука, Анри, иного не дано.

– Я стоматолог, Франс. Лучшая рука нужна господам в Берлине, а не мне. Но я вас понимаю. И у меня нет аргументов против. Только вопрос: как быть, если невеста нравится жениху, но категорически не нравится его родителям?

– Зачастую эту дилемму разрешает величина приданого.

– А приданое-то убывает на глазах.

– Да, убывает. Но один бриллиант продолжает сиять и сияет всё соблазнительнее – урановая бомба.

Бум снял с головы шапочку и предложил:

– Не желаете прогуляться?

– С удовольствием.

На кладбище было пусто, даже служители куда-то запропали, отчего дорожки среди надгробий так и лежали неубранные после ночного снегопада. Воздух был свеж и резок. Стояла удивительная тишина, которую не разрушали даже сварливые крики ворон в костлявом переплетении высоких крон. По искривленным стволам сосен бесшумными тенями деловито сновали серые белки. Казалось, мир задремал на погосте скорбного забвения живой жизни.

– Правильно ли я вас понял, Франс, – говорил Бум, кутаясь в бобровый воротник, – что вы предлагаете открыть еще один канал связи по известной теме – на сей раз с новым, скажем так, более весомым контрагентом?

– Да, именно это я имею в виду.

– Информированы ли о ваших намерениях высокие господа в Лондоне?

– Нисколько. В определенное время мы сможем проинформировать их об этом, если будет нужно закрепить результаты.

– А что же тогда делать с СИС?

– Ничего. Работать так, как и работали. По-прежнему не стоит класть яйца в одну корзину.

Бум замолк. Часто вырывающийся пар изо рта выдавал дыхание сердечника. Подумав, он сказал:

– Знаете, германская разведка уже имела некоторые сношения с мистером Алленом Даллесом, который обосновался в Женеве. Он не пожелал их развивать, резко оборвал из-за того, что некоторые факты, связанные с СС, показались ему слишком неприглядными. С тех пор все попытки связаться с его людьми натыкались на стену. Думаю, Шелленберг позитивно воспримет возможность возобновить такие контакты на взаимоприемлемой основе. Но, как вы понимаете, всё это слишком опасно. Никто не может вот так просто постучать в дверь и подсесть к камину. Я слышал, что в рейхе сейчас модно вешать врагов на струне от рояля. Так они дольше страдают.

– Мда, варварство, – согласился Хартман. – Надеюсь, по итогам войны вешать станут на простых веревках. С мылом.

– А вы шутник.

– Просто я люблю всё делать в срок. Обесцененное время стоит дороже всего. Скоро кто-то заплатит за него головой, и это не самая большая цена. – В голосе Хартмана появился металл. – Помните: желающих – хоть отбавляй. Есть такая африканская поговорка: бежать надо не быстрее леопарда, а быстрее, чем остальные члены племени.

Бум улыбнулся:

– А что, очень красноречиво.

– Да уж, в Африке живут неглупые люди.

– Всё это слишком опасно, – раздумчиво повторил Бум. – Шелленбергу понадобятся гарантии. Вы можете предоставить гарантии?

– Безусловно. Мои друзья готовы их предъявить.

– Вот тут-то самая главная проблема. – Бум отрицательно замотал головой на предложение Хартмана закурить и выразительно постучал пальцем по левой стороне груди. – Чтобы убедить господина Шелленберга в том, что это не ловушка, не чужая игра, которая может закончиться струной от рояля, моего участия мало. Вам надо самому с ним говорить. Самому, понимаете? Встретиться и доказать, что контакт с Даллесом реален. Я же со своей стороны донесу содержание нашего разговора и сделаю так, чтобы встреча гарантированно состоялась. Что скажете?

– А Шелленберг приезжает в Швейцарию?

– Что вы? Разве сейчас такое возможно? Это вам надо ехать в Берлин. Вам – и как можно скорее. Пока верность Гиммлера не перевесила в нем чувство самосохранения…

Возвращаясь домой, Хартман снова и снова анализировал прошедший разговор, задаваясь вопросом: поверил ли Бум тому, что он, Хартман, способен обеспечить контакт с Даллесом? А Бум между тем гадал, сидя вечером над рюмкой кальвадоса: что за сила может стоять за спиной Хартмана и кому он служит на самом деле?

Цюрих, 14 января

– Да ты с ума сошел! Тебя снимут на первой же станции! Тебя и здесь пасет гестапо, а там-то уж…

Чуешев даже запнулся от удивления: по правде говоря, такого отчаянного авантюризма от рассудительного Хартмана он не ожидал.

– Не преувеличивай, – отмахнулся Хартман и рассеянно огляделся: – Да где же он, черт побери?

Зимний пляж всегда выглядит пустынным, а утром, когда водная гладь сливается с холодным, пасмурным небом и противоположного берега более не существует, в его пейзаж вплетается одиночество какого-то вселенского свойства; и ржавый флагшток с мелко подрагивающим тросом, и увязшая в заснеженном песке скамья, и тянущийся к воде деревянный настил кажутся странными и ненужными предметами в этом заброшенном мире.

Хартман медленно расхаживал вдоль кромки воды, нервно поглядывая на часы.

– Если хочешь узнать мое мнение… – начал Чуешев, но Хартман его оборвал:

– Не хочу. – Он отбросил недокуренную сигарету. – Мы торчим здесь уже лишних семнадцать минут.

Они ждали Тео Цитраса – агента советской разведки, «сидевшего» на радиоточке. Он жил в Люцерне. Дорога до Цюриха отнимала минут сорок. И теперь он опаздывал, чем несказанно раздражал Хартмана, потому что так было всегда.

– Чему ты удивляешься? В стране часов и будильников так и подмывает нарушить ход времени. – Нахохлившись, Чуешев сидел на спинке скамьи. – Тео – вообще итальянец. Или еврей. Итальянский еврей. Знавал я одного еврея, часовщика, между прочим, так для него час делился на четыре четверти: первая четверть, вторая четверть – ну, и так далее. И никаких минут.

– Похоже, у Цитраса два часа в одном, – проворчал Хартман.

Он сунул в рот новую сигарету, щелкнул зажигалкой, затянулся – и тут появился Цитрас. Пухлый, курносый, взмокший от пота, в перекошенном пальто, он почти бежал по пляжу, утопая в песке, и заранее всплескивал руками.

– Чтоб тебя, Тео! – не сдержался Хартман, машинально отбросив (и сразу пожалев об этом) едва раскуренную сигарету.

– Стой, стой, стой, Франс! – предусмотрительно заверещал тот издали. – Сломалась долбаная машина! Дергаю за рычаг – туда! сюда! – не идет! Я же не знаю, как она работает! Бросил посреди мостовой! Пришлось – на автобусе! А он – ползет, зараза, как телега! Ай, думаю, не успеваю! Тут, глядь, – такси! Я выскочил – вот так, руками прямо! схватил: вези, кричу, зараза, а то прибью! Еле дотащился! Уф-ф!

При взгляде в честные глаза Цитраса у Хартмана само по себе выветрилось негодование: прибить тот мог разве что муху. Хартман махнул рукой, поднял воротник пальто и занялся очередной сигаретой.

– Слыхал я, в Люцерне блондинки повывелись, – обратился к Цитрасу Чуешев. – Перекрасились, говорят, на всякий случай, чтоб не смахивать на ариек. Теперь не модно. А мне, грешным делом, жаль, люблю светленьких.

– У тебя одно на уме, – криво усмехнулся Тео. – Мало тебе девиц в Цюрихе? Приезжай. В Люцерне одни старухи. И все блондинки, как ты любишь.

– Довольно, – отрезал Хартман и подошел к Цитрасу: – Ну, что? Ответили?

– Ответили.

Имелась в виду реакция Центра на вчерашнее донесение о встрече со стоматологом Шелленберга. Полночи Ванин со своими доверенными сотрудниками ломал голову, как в сложившихся обстоятельствах рационально выбрать вектор поведения для Хартмана. При известной свободе маневра ему требовалось разрешение Москвы на действия, от которых зависела его миссия.

На столе, покрытом казенным зеленым сукном, в пелене табачного дыма мягко светились зеленые абажуры настольных ламп: по мнению Ванина, такое освещение помогало сосредоточиться. Ванин расслабленно сидел на столе, Коротков допивал очередную чашку крепкого кофе, Зотов, майор из аналитической службы, тяжело осев на локти, старался удерживать голову прямо: он почти не спал вторую ночь подряд. Периодически появлялся и убегал к себе, где шло свое совещание, другой майор – Осипов из 2-го отдела (Западная Европа, Скандинавия).

Им нужно было принять решение, цена которого равнялась цене жизни Хартмана.

– Значит так, – встрепенувшись, Ванин энергично растер пальцами виски́, – давайте-ка соберем всё в кучу. – Он спрыгнул со стола и принялся ходить взад-вперед. – Что мы имеем? Баварец отправляет Леве в Берлин, чтобы тот возобновил дружбу с доктором Зибертом, причастным к урановой программе. Так? Так. Зиберта пасут американцы. Это их канал. После встречи с Зибертом Леве убивают на улице. В УСС знают, что именно Баварец послал Леве в Берлин. Напрашивается вывод: в УСС не хотят, чтобы Баварец приблизился к контактам Зиберта. Почему? Почему вместо того, чтобы пойти с Баварцем на разговор, они предпочли его изоляцию? Возможно, потому, что им известно – или они догадываются, – что Баварец работает на нас. Так?

– Или на другую разведслужбу, – добавил Зотов.

– Вот это последнее – как раз то, в чем надо их убедить, – подхватил Коротков. – Чтобы они исключили его причастность к нам.

– Правильно. Только как? – продолжил Ванин. – Ладно, Баварец идет к ним, желая заинтересовать прямой информацией по немецкой урановой бомбе. Это то, от чего не отпихиваются ни при каких обстоятельствах.

– Ну, допустим. Допустим, они каким-то образом поверят, что Баварец не работает на Москву. Или сделают вид, что поверили. – Зотов достал из кармана коробочку с ментоловым порошком и понюхал его, чтобы немного взбодриться. – Допустим… Но проблема в том, как продать им Шелленберга. И при этом остаться в игре.

Коротков невесело усмехнулся:

– Разумеется, поняв, кого он к ним притащил, они возьмут всё, а потом сбросят его, как ненужный балласт. Кому он нужен, такой свидетель?

Наступило глубокое молчание, нарушаемое только стуком напольных часов.

Вошел Осипов и молча сел за стол.

Ванин сунул в губы папиросу и принялся искать зажигалку. Не нашел и перегнулся через стол к Короткову, чтобы прикурить от его сигареты.

– Кто-то должен страховать, – сказал он, затянувшись. – Кто-то, кому поверят обе стороны. Можно отмахнуться от человека, но – не от организации. По всему выходит, что нужна организация.

– Где же ее взять? – вздохнул Зотов.

– А кто сказал, что она должна быть на самом деле? – Ванин сел за стол и сложил руки, как школяр. – Нам хватит того, чтобы в ее существование поверили. Вспомни: Якушев, организация «Трест». Ведь никакого «Треста» не было. А уверенность в том, что он есть, была.

– Так это когда было-то.

– Какая разница? Принцип. Принцип же… Вот что, Толя, – обратился Ванин к Осипову, – запроси в третьем отделе – только срочно! – по Даллесу: кто из эсэсовских бонз в последнее время пытался выйти на УСС?

– Хорошо, Павел Михайлович. – Осипов загасил папиросу и, прежде чем идти, сказал: – То, что пытались, это факт. Но неудачно. Даллес промолчал. Вы знаете, был негласный запрет Рузвельта на контакты с СС. А теперь его нет. Вот и полезли.

Осипов вышел.

– Ну, хорошо, а немцы? – спросил Зотов. – Как с ними-то быть?

По окрашенным дневной щетиной скулам Короткова прокатились желваки.

– С немцами не понятно, – мрачно сказал он. – Почему они должны ему верить? Я не представляю себе аргументы, которые их удовлетворят. Положительных факторов два: нет времени, значит, надо срочно спасать свои задницы, и второе – только Даллес способен предоставить надежные гарантии для их спасения. Они будут рисковать. Гиммлер будет рисковать. Так мне кажется. Но Баварец, что он для них? Ему ведь пришлось бежать из Берлина. Гиммлер может воспринять его посредничество как ловушку. И тогда…

– А если его просто хотят заманить в рейх? – спросил Зотов.

– Зачем? Он и в Цюрихе, как под лупой. Понадобится, гестапо вмиг перетащит его через кордон.

– Честно говоря, поездка Баварца в Германию может закончиться катастрофой.

– Но она логична. Вряд ли у Шелленберга сейчас есть возможность прошвырнуться в Швейцарию. А риск обнаружить свои поиски связи с американцами велик, ой, велик. Он осторожный человек, этот Шелленберг. Он предпочтет свою территорию. Это нормально.

– А что, если и для немцев Баварец будет как представитель некой структуры? – вмешался Ванин. – Да что там структуры – УСС! Даллеса!

– Его раскусят при первом же прямом контакте, как вот этот сахарный оковалок, – кивнул на сахарницу Коротков.

– Не факт. – Ванин даже встал. – Подумайте: Даллес должен считать, что Баварец – часть организации Шелленберга, Шелленберг должен считать, что он – часть организации Даллеса. Будет у них время и желание разбираться, когда прямой контакт состоится, – при условии, если связующим звеном выступит Баварец? Ведь речь идет об атомном оружии. Баварец должен заручиться полномочиями – и у тех и у других. Поверят ему, будет время, чтобы сориентироваться.

– Сырая… но вполне себе рабочая версия, – подумав, согласился Коротков. – Надо ее хорошенько обмозговать… И всё, что мы знаем про контакты Даллеса с немцами, надо сообщить Баварцу заранее.

– Это само собой.

– Если он будет задавать темп переговоров… если покажет, что без него ничего не получится… понимаете? Баварцу придется действовать самостоятельно… по ситуации, и раз уж мы не можем подстраховать, то должны ему это позволить. – Как-то жадно, в две затяжки Ванин докурил папиросу, раздавил окурок в пепельнице. Взглянул на Короткова, на Зотова, таращившего на него красные, слезящиеся глаза, и сказал: – Задача у него, прямо скажем, совсем незавидная: из хвоста событий переместиться в их голову.

Зотов вдруг клюнул носом, встрепенулся и тихо извинился. Не сказав ни слова, Ванин быстрым шагом прошел в приемную, где, скрючившись на диване, задремал Валюшкин, и рявкнул, чего никогда не бывало:

– А ну-ка встать! Развалился тут, понимаешь!

Валюшкин кубарем скатился с дивана, вытянулся в струнку.

– Четыре кофе ко мне! Быстро! – И, вслед уже несущемуся по коридору Валюшкину, прокричал: – Сахар – чтоб песком, не колотый!

…Откуда-то из глубины тумана слабо донесся протяжный гудок. Словно вторя ему, над водой полетел одинокий крик невидимой чайки.

По памяти, слово в слово, Цитрас повторил шифровку из Центра.

– Они согласны, Франс, – добавил он от себя. – Согласны. Так и отбили: действуйте по обстановке.

Хартман кивнул. Задрал голову в поисках птицы, но ничего не увидел – только белая, бездонная мгла. Выпустил дым через нос и посмотрел на сигарету.

– Всё ж таки «Честерфилд» – порядочная гадость, – заметил он.

– Ходят слухи, их делают в лепрозории, – пояснил Чуешев. – Самая ходовая валюта в лагерях военнопленных. Даже присказка есть такая: «Если янки порезвится с моей сестренкой, я получу «Честерфильд».

– Ну, да, ну, да… – пробормотал Хартман.